№6.2025. Мавлит Каримов. Беглец

 Перевод с башкирского языка Раили Галеевой

«Победа! Победа! Ур-р-а-а! Наши немцев победили!» – с радостными возгласами по улице промчалась детвора. Гульниса, которая мыла крыльцо, наспех расправила подоткнутый подол и поспешила наружу. Услышав благую весть, там уже начали собираться старики.

Вдруг потемнело перед глазами, и Гульниса, чтобы не упасть, присела на бревно у ограды. «Победа! Закончилась война! Скоро солдаты вернутся. Придёт домой из этой проклятой войны и муж Хаммат», – промелькнула мысль в её голове.

Весь мир, страна, весь Башкортостан и жители её деревни радуются окончанию войны, лишь её душу одолела тяжёлая кручина. Закончилась война, значит, пришёл конец спокойным дням и ночам женщины. Вот-вот вернётся Хаммат и выставит на улицу – на все четыре стороны. Ну а если решит, что не подобает ему так мелочиться, либо не сможет совладать собой, и вовсе до смерти забьёт. Всего можно ожидать от солдата, который в течение целых четырёх лет изо дня в день смотрел в глаза смерти, дважды был ранен и контужен.

Прошла неделя со дня победного известия, а прятавшийся в лесу Сайфетдин ещё ни разу не навестил Гульнису. Наверное, и не знает про то, что наши победили. Или случилось что, быть может, арестовали?! Если бы арестовали, по улицам деревни провели бы, да и слухи такие быстро распространяются. Гульниса забеспокоилась. Если любимый и сегодня не явится, завтра же ночью сама к нему пойдёт. Лишь бы Хаммат не вернулся к тому времени… Женщина и представить себе пока не может, что может произойти, если муж возвратится.

Гульниса, уложив спать шестилетнего сына Асыльяра, с вниманием стала прислушиваться к каждому шороху. Не откроется ли калитка и не войдёт ли в дом муж Хаммат? Быть может, даст знать о себе Сайфетдин, по обыкновению тихонько постучав в окошко? Хотя так рано он не придёт, стемнело ведь недавно…

Войне пришёл конец, а такой жизни, как у Гульнисы, и врагу не пожелаешь. С одной стороны, она не боялась возвращения Хаммата. Неизвестность – вот что гложет её душу. Убьёт или выгонит прочь? Всё станет известно по возвращении мужа домой. А до этого ещё поживу, подумала женщина. В то время, когда муж проливал кровь ради свободы страны и счастливого будущего жены с сыном, защищал их от фашистов, она здесь забеременела от другого мужчины…

Такое и в голове не укладывается, впору забить камнями. Есть ли законы, которые смогли бы огородить её от нападок за измену мужу и за то, что носит чужого ребёнка?! С приходом весны, когда живот заметно округлился, стало и вовсе невыносимо видеть пронизывающие насквозь холодные взгляды односельчан, слышать их злобные слова. Особенно тяжело было слушать их умозаключения по поводу того, кто же является отцом ещё не родившегося ребёнка. Кого только ни упоминали – и тех, кто, получив ранения, вернулся в деревню, и пока не уехавших на фронт молодых, даже убелённых сединой стариков. Никто не желал с ней общаться, унижали оскорблениями, а она терпела. Единственным человеком, который понимал её, была мама, да и она после похоронки на мужа слегла. От переживаний за дочь, которой была уготована горькая судьба, на исходе зимы и вовсе отошла на тот свет.

Лишь любовь давала силы жить Гульнисе! Нежные чувства Сайфетдина, вот уже полгода тайком жившего в лесу, а также Асыльяр – сын от законного мужа Хаммата, да ребёночек, который должен был скоро родиться, поднимали её дух.

С Сайфетдином, которого полюбила ещё в молодости, они не виделись более семи-восьми лет. После того как родителей и родственников, считавшихся зажиточными, раскулачили и отправили на ссылку, маленького Сайфетдина, в то время сильно хворавшего, взяла на попечение бабушка. Она и вырастила его. Только вот и молодого парня, «поскрёбыша кулака», обвинив во всех грехах, вскоре сослали в Сибирь вслед за семьёй. Особенное усердие проявили комсомольцы под руководством Хаммата, очищавшие советскую власть от врагов народа.

Прошлой осенью посреди ночи Гульнису, которая спала, обняв сына Асыльяра, разбудил осторожный стук в окно. В сердце женщины закралось чувство тревоги. Она бесшумно, как кошка, подошла к окну и, чуть отодвинув занавеску, выглянула наружу.

– Кто там? – спросила заметно дрожавшим от страха голосом.

– Не бойся, Гульниса! Это я – Сайфетдин! – ответила тень на улице.

– Сайфетдин?! Как?.. – женщина бросилась к двери.

Войдя в дом, некоторое время стояли в темноте, прижавшись друг к другу. Взглянув на Сайфетдина, который был в грязной, изодранной солдатской одежде, женщина спросила:

– Ты… Откуда? С войны сбежал?

– Не с войны!.. Я из плена сбежал, Гульниса!

– Из плена?! Как же пришёл сюда, не подумал, что Хаммат мог оказаться дома?

– Не подумал. Поскольку знаю, что он на войне – встречал его…

Переодевшись в старую одежду Хаммата и немного утолив голод, Сайфетдин рассказал Гульнисе про то, что ему пришлось пережить за это время:

– Меня ведь понапрасну сослали в Сибирь, Гульниса! Лишь когда Хаммата встретил, понял я, почему на меня повесили тот случай, когда сожгли сарай моего отца с колхозным зерном. Я лишь поинтересовался, как у тебя дела, а он мне злобно так ответил: «Даже на ссылке про Гульнису не забыл? Знай, она – только моя! В Сибири уцелел, а вот на войне уцелеешь вряд ли!» И тогда стало ясно, что это он поджёг сарай и обвинил меня в кознях против советской власти.

– В ссылке с отцом и близкими встретиться не довелось, может, и не было их в живых к тому времени. Да и Сибирь – не маленький островок… – Сайфетдин кашлял долго, без остановки. – На тяжёлой работе здоровье пошатнулось. Когда на страну нагрянула беда, вызвался поехать на фронт – искупить несуществующую вину. Сначала не брали, но потом, создав штрафной батальон из таких, как я, отправили на войну. В каждом бою смотришь смерти в глаза. Назад – ни шагу. Обернёшься – свой же командир и пристрелит. Однажды в окружении получил контузию от взрыва снаряда, тогда и попал в руки фашистов. Хоть в плену, зато живой, утешал себя вначале. Но, увидев скотское отношение и пытки, начал задумываться о побеге. Но это – другая история… Вновь примкнуть к нашим не захотел, потому как знал, что меня в любом случае не оправдают. Либо тюрьма, либо расстрел. Единственной мечтой было увидеть тебя, Гульниса! А потом пусть хоть расстреляют! Лишь твоя любовь спасла меня, душа моя! Хоть и знал от Хаммата, что за него замуж вышла, что сын у вас – всё равно к тебе рвался.

Гульниса, не перебивая, слушала Сайфетдина. Не поинтересовалась даже о муже Хаммате, которого тот встретил на поле боя. Для неё во всём мире существовал лишь один человек – Сайфетдин! Сайфетдин, с которым ещё подростками тянулись друг другу; а потом, когда его окрестили «сыном кулака» и между ними проснулись первые нежные чувства, удалось встретиться лишь два-три раза, да и тогда он не посмел не то чтобы поцеловать, даже за руку взять!

Сайфетдин не знал, как устроить свою жизнь дальше, и потому решил пожить в пустом доме бабушки, которой не стало несколько лет назад. Однако оба быстро поняли: в эти промозглые осенние дни, а тем более в зимние холода, которые вот-вот наступят, жить в неотапливаемом доме и остаться незамеченным не удастся.

– Я не могу оставаться в деревне и подвергать опасности ваши с сыном жизни, Гульниса. Нужно что-то делать: либо сдаться властям, либо уехать куда глаза глядят. Что бы ни случилось, сам отвечу! – сказал как-то ночью беглец.

– Нет! – всем видом желая показать, что об этом не может быть и речи, Гульниса крепко обняла любимого и прижалась к нему горячим телом. – Никуда тебя не отпущу. Хоть повесят, хоть расстреляют – приму всё, лишь бы с тобой! Не каждому дано счастье умереть вместе с любимым!

– Как же Асыльяр?

– У него есть отец. Вернётся, небось. Если не вернётся – родни много, не оставят одного.

– Да ты что, Гульниса, нельзя так! Даже не вздумай жертвовать собой понапрасну, сына сиротой не оставляй.

– Знаю, что нельзя. Ну что же делать, что?! Только-только обрела тебя. Потерять и вновь остаться одной?

Не смог возразить ей Сайфетдин. Что сказать, какими словами утешить Гульнису? У самого внутри пожар полыхает. Любовь любовью, но как-то надо выйти из этой сумятицы. Или же всю жизнь прожить беглецом, встречаясь с любимой лишь по ночам, украдкой?!

Пока не похолодало и земля не замёрзла, нужно в лесу, в горах, построить себе жилище, решил Сайфетдин. А что могла поделать Гульниса? Что бы там ни было, любимый не подался восвояси, оставив её, да и властям не сдался. Вот закончится война, может, и вовсе оправдают Сайфетдина.

Долго выбирал подходящее место беглец. Сначала приглянулось удобное местечко: сзади крутая гора, по обеим сторонам – громоздкие скалы с острыми выступами, впереди – покатый склон, откуда можно спускаться и подниматься. Случайного гостя, заблудившегося или забредшего в поисках ягод-грибов, и арканом не затащишь сюда. Прощупал землю лопатой, которую с собой принёс, – если очень постараться, копать можно. Однако эта сторона горы смотрела на север. Если зимой сильный буран завалит толстым слоем снега и вдобавок обвалится глыба с горы, считай, навсегда закопаешь себя живьём в этом убежище. «Если не найду более подходящего места, то вернусь», – решил Сайфетдин и направился далее. Главное – чтобы солнечная сторона была. Зимой быстрее освободится от снега.

Мужчина остановился на южной стороне горы, у глубокой ложбины. Воткнул в землю лопату, чтобы выкопать среди высоких берёз и осин для себя укрытие, которое огородит его от этого жестокого мира.

Через неделю-другую землянка была готова. Верх засыпал ветками да сучьями, затем присыпал землёй. Пока носом не уткнутся, никто и не догадается, что здесь кто-то живёт! До ближайшей деревни километров десять, кто же ходить будет. Если только медведь какой, заприметив готовую берлогу для зимней спячки, не попытается его прогнать. Пусть только попробует. Он, улыбнувшись, пощупал ружьё, которое, смазанное маслом, лежало в холщовом мешке. Ещё до ареста Сайфетдин спрятал это оружие – оставшуюся от отца памятную вещь – в погребе у бабушки. Кстати, о погребе – настал час и припрятанных там золотых монет. Мужчина отдал их Гульнисе. Перед тем, как уйти в лес, ночью наведался в соседнюю деревню, к «знакуму» Мише, приятелю отца. Он хорошо знал: Михаил, бывший отважный революционер, его не сдаст. Друг семьи пообещал, что поможет Гульнисе время от времени, чтобы не вызвать подозрений, менять монеты на бумажные деньги. И Гульнисе станет легче тянуть лямку жизни, да и сам зимой от голода ноги не протянет…

*  *  *

Гульниса взяла с собой Асыльяра и отправилась через ближайшую гору в березняк – заранее условленное с Михаилом место. На гору поднималась медленно, поскольку сердце бешено колотилось, будто чуяло – скоро что-то случится. Забеспокоился и малыш в утробе матери. Гульниса не отводила глаз с пыльной дороги, ведущей со стороны города. Казалось, что там вот-вот покажется возвращавшийся из войны Хаммат.

Зайдя в лес, осмотрелась по сторонам и, стараясь скрыть от сына, осторожно просунула руку в дупло свалившегося старого дерева. Вытащив оттуда увесистый свёрток, спрятала за пазухой, а затем, положив на его место мешочек с золотыми монетами, засыпала трухой.

Вернувшись, открыла свёрток, и в доме запахло, защекотав нос, копчёной свининой. Гульниса тихонько про себя прочитала молитвы, какие знала, отрезала тоненький кусочек и протянула Асыльяру гостинец Михаила. Сама же, как бы ни хотелось, к свинине не притронулась. Предназначенную для Сайфетдина часть мяса завернула вместе с другой снедью. Наверное, запасы еды у него давно на исходе, с наступлением сумерек нужно спешить к нему! Совсем измаялся, наверное, от голода её ненаглядный.

Ночь сегодня выдалась подходящая, облачная. Лишь изредка выглядывала луна. Хоть и было темно, Гульниса не сбилась с пути и через два часа была у жилища Сайфетдина. Подойдя к еле заметному холмику, три раза прокричала совой. Тишина… Из землянки никто не вышел. Гульниса осторожно толкнул маленькую дверцу, снаружи обшитую еловыми лапами, – она была открыта.

– Сайфетдин! Я пришла, милый! – тихо произнесла Гульниса, вглядываясь в кромешную темноту, а сердце бешено колотилось, готовое выпрыгнуть из груди.

Никто не отвечал. Вдруг, ударившись об её ногу, бросилась наружу то ли крупная мышь, то ли крыса. Гульниса громко закричала и упала. Её голос эхом раскатился по окрестностям.

– Сайфетдин, Сайфетдин!.. Где ты? – спросила она через некоторое время. Ответа вновь не последовало, и она вошла, дрожа от страха, внутрь и зажгла свечу…

От увиденного сквозь тусклый свет она не смогла произнести ни слова, лишь выдохнула короткий: «Ах!» и без сил сползла по стене.

На полу лежало бездыханное тело Сайфетдина. Его растопырившиеся руки окаменели, ноги словно переплелись и запутались. Видимо, он, почувствовав последние минуты своей жизни, рвался наружу, на свежий воздух…

Женщина, взяв себя в руки и собрав всю смелость, приблизилась к покойнику. Куда-то смотрели его, словно оледеневшие стёкла, перекосившиеся глаза. Как будто Сайфетдин ждал прихода Гульнисы и, не имея сил подняться, направил взгляд туда, откуда пытался уловить малейший шорох, идущий снаружи. Когда последний раз навещала, он сильно кашлял. Хоть и пытался скрыть болезнь, но Гульниса увидела, что он харкал кровью. Вместо того чтобы жить в тёплом доме и лечиться, он принял решение провести зиму в холодной, сырой землянке, это и стало последней точкой в жизни беглеца.

Что же теперь делать?! Гульниса не могла ни плакать, ни горевать. Она до сих пор не могла поверить в смерть любимого. Жили с надеждой, что когда-нибудь будут вместе, а теперь всё обрушилось. Встретились нежданно-негаданно и так же внезапно потеряли друг друга. 

Гульниса попыталась вытащить его наружу. Хотела вскопать небольшую могилу и похоронить по-человечески. Где уж там. Хоть и исхудавшего, но ширококостного и уже окаменевшего мужчину она не смогла даже с места двинуть. Под конец, желая хоть как-то привести в порядок руки и ноги, завернула его в кое-какие тряпки и одежду. Вытащила из-под стула лопату и ружьё.

Гульниса опустилась на корточки, чтобы попрощаться с любимым, и, погладив его заросшее щетиной лицо, прикрыла небольшим лоскутом. «Прощай, дорогой! Для меня и для нашего ребёнка, который скоро родится, ты всегда будешь живым!» – прошептала она, склонив голову к его груди.

Всё происходящее в душном подземелье показалось Гульнисе не явью, а сном. К её горлу подступил комок, который не дал возможности вволю наплакаться, даже когда она вышла на прохладный свежий воздух. Прочно закрыв дверь гробницы, которая станет последним пристанищем Сайфетдина, с трудом присыпала её землёй, сверху прикрыла прошлогодними листьями и ветками.

Уже светало. Она сделала пару шагов в сторону дома и, остановившись, обернулась. Еле возвышающийся над землёй холмик на ложбине словно магнит притягивал к себе. Гульниса бросилась к нему и упала ничком. Катившиеся по лицу слёзы превращались в ручей и капали в пожухлые листья...

С приближением к деревне ноги словно налились свинцом и перестали слушаться. Солнце, которое поднялось к этому времени выше длинных сосен, пригревало сильнее обычного и отнимало последние силы измученной женщины. Женщина присела под тенью дерева, чтобы перевести дух. Вновь пережив события тёмной ночи, которые произошли несколько часов назад, она направила взгляд на одну точку и замерла.

Обессилившую Гульнису уже клонило ко сну, когда она, почувствовав толчок в животе, заставила себя подняться. Перекусить было нечем, поскольку вся еда, принесённая Сайфетдину, осталась в землянке.

Когда она, изможденная и голодная, приблизилась к дому, у ворот толпились односельчане. Неужто с Асыльяром что-то случилось? Или Хаммат вернулся?..

Действительно, на бревне в солдатской форме сидел Хаммат. Рядом дымили сигаретами несколько мужчин. Есть и женщины, и дети. Поодаль стоит Асыльяр. Забыл, видимо, отца. Почему же Хаммат сам не посадил его на колени?

Не смогла Гульниса дальше идти, остановилась как вкопанная. Закружилась голова, перед глазами всё поплыло. Она лишь успела незаметно зашвырнуть мешок, где лежало ружьё с обрезным стволом, в заросли крапивы и, сделав несколько шагов, без чувств упала на землю…

Когда Гульниса очнулась, рядом с ней сидел Асыльяр, плача и шмыгая носом. Некоторое время она не могла понять, что случилось и где находится. Гуляющий по дому ветер доносил тошнотворный запах табака. В своём доме, оказывается. Из сеней раздаются голоса двух мужчин. Гульниса притянула сына к себе и прижала к груди. Из её глаз тоже брызнули слёзы.

– Кто тут сырость разводит, вместо того чтобы радоваться, а? Что, очнулась, шлюха? – сказал Хаммат, глядя почему-то не на Гульнису, а куда-то вдаль. Видимо, сильно перебрал – шёл наугад, прощупывая воздух руками.

– Осторожно, Хаммат, не трогай беременную! Ладно уж, что ты?! – вернувшийся недавно из фронта его друг, безногий Ахмет, подхватил его под мышки.

В мгновение ока Гульниса вскочила и, обняв сына, забилась в угол.

– Беременна?! От кого? Я для того разве воевал и остался без глаз, чтобы она здесь развратничала? От кого ребёнок, скажи! От кого?! – Хаммат оттолкнул друга и, взяв за один край кровати, опрокинул её.

– Идите, бегите! Сейчас я его успокою, – Ахмет подошёл сзади и пытался удержать разбушевавшегося друга. Но, споткнувшись о кровать, оба упали на пол.

Ахмет встал и попытался поднять товарища, но сил не хватило. Хаммат, сидя на полу, обхватил голову руками и, поскуливая, начал рыдать.

– Иди сюда, сынок, Асыльяр мой, подойди ко мне! Хотя бы ты пожалей отца! Неужели позабыл меня? – Хаммат никак не мог успокоиться и, протягивая руки, звал сына. Гульниса легонько подтолкнула сына по спине. Мальчик робко подошёл к слепому отцу и сел на его колени.

– Вот так, успокойся! Толку теперь нрав показывать, как необъезженный жеребец? Кому ты нужен, кроме Гульнисы?! Ну да ладно, пойду я домой, – похлопав друга по спине, Ахмет направился к двери.

Хаммат продолжал сидеть, обнимая Асыльяра. Не проронил ни слова. Его пронизывающие насквозь неподвижные тусклые глаза были устремлены на жену, содрогнувшуюся от преждевременных схваток…