№6.2025. Тансулпан Гарипова. «Гамлет – принц Датский»

Перевод с башкирского языка Алика Шакирова

На базаре мяса было в обрез. Не успел Гандалип выложить на прилавок тушу, как тут же десяток людей подбежали и встали в очередь. «Ну, вот, теперь заморочат всю голову, – подумал Гандалип, посмотрев на рубщика, умело вонзившего свой топор в жирное мясо. – Нет, чтобы в дополнение вот к этому уже долго пожившему козлу оприходовать и ту яловую овцу… Да уж, это всегда так: продающему человеку тяжело, когда и мяса на базаре много, но, когда норовят вместе с мясом и руки тебе оторвать, тоже ничего хорошего...»

Пока Гандалип был занят такими мыслями, рубщик мяса уже закончил работу. «Ну, с Богом», – и Гандалип засучил рукава.

Стоящие в начале очереди, понятно, начали драться за козью ляжку. У козла, которого держали ради его пуха, одна только ляжка аж на десять килограммов потянула. Что и говорить, крупная была скотина, из-за торчащих между рогов белых волос получил этот козёл прозвище Белолобый. Вот по причине этой своей комплекции и натерпелся он бед. Уж если ты из мужского племени, так надо бы быть погрознее, авторитет свой блюсти, гордость иметь – да где там, не было у него никакой солидности. Вот поэтому и стал он для местных мальчишек своего рода обязательным транспортом, на который они забирались во время возвращения деревенского стада домой, да не по одному, а иногда и по несколько человек. К тому же, поравнявшись с домом Гандалипа, начинали кричать: «Сваты едут, открывай ворота, апа!» Достало это Гандалипа: всякому терпению есть конец, сколько можно так смеяться, издеваться над скотиной, пусть ни вам, ни мне не достаётся, взял и приставил нож к горлу Белолобого. И за мясо бедного козла ведь драка идёт: за последней ляжкой в его руках (и той красная цена) столько рук тянется: «Мне, – орут, – мне». А один хриплым голосом закричал:

– Больше нет, что ли?!..

Гандалип в ответ не смолчал:

– Если Господь наделил скотину четырьмя ногами, не могу же ещё одну добавить!

Нет, на этом не собирается останавливаться гнусавый мужик, ни в какую не отпускает руку со схваченным куском мяса, тараном лезет на того, у кого очередь подошла, белолицего щуплого мужчину:

– Кусок мой! Тебя в очереди не было!

– Как не было?!

– Как не стоял, очень даже стоял, – решил вступиться Гандалип за бледнолицего, еле ворочая отвыкшим от разговора по-русски языком, – стоял, перво-наперво он схватил кусок!

– Куркуль деревенский! Как уборка, без нашей помощи не обходитесь, а как нам надо – за деньги у вас ни шиша не купишь! – Гнусавый настырный мужик обеими руками схватился за кусок мяса, никак взвесить не даёт. А всё же сказанное им «куркуль» крепко задело Гандалипа:

– Уматывай отсюда! – Гандалип вырвал из рук гнусавого мясо. – Уматывай, а то я сейчас из тебя фарш сделаю! – Он взял с прилавка тряпку и начал вытирать руки, стоящие в очереди сразу смекнули, что это его действие означает подготовку к драке.

– Ладно, не занимайтесь ерундой!

– Что вы из мухи слона делаете?

Немного успокоившись, Гандалип положил мясо на весы и затем вручил его тому белолицему худощавому мужчине:

– Ешьте на здоровье!

Бледнолицый мужчина переводил взгляд то на протянутую Гандалипом руку с мясом, то на его лицо с ещё не до конца сошедшим выражением драчливого петуха и вдруг воскликнул:

– Гамлет! Друг мой, Гамлет! – крикнул он громко, на весь базар, перегнувшись через прилавок к Гандалипу. – Не узнаёшь, что ли: Мазгар же я!

– Мазгар?! Ах... вот тебе раз, не ожидал! – Гандалип с готовностью схватил и потряс его руку.

С рынка они вышли вместе. Мазгар даже слышать не хотел о том, чтобы отпустить Гандалипа домой.

– Нет, нет, пойдём ко мне, завтра уедешь, правда, мне к четырём на работу, но к одиннадцати я буду дома. С женой познакомлю. Дети разъехались, разлетелись, а ты сам как? Ладно, ладно, когда с работы приду, поговорим спокойно. Ну, Гамлет, просто чудо, как мы встретились!

Гандалип не планировал оставаться на ночёвку в городе, он рассчитывал, что купит необходимое в магазине «Хозтовары» и смоется. Но то, как обрадовался Мазгар их встрече и как на радостях, по своему обыкновению, подтолкнул очки на переносице указательным пальцем – всё это размягчило его душу. Как можно уехать и лишить человека такой радости только потому, что у тебя там хозяйство, жена, скотина? К тому же Мазгар ведь к нему как прежде обращается – «Гамлет»! И на всю жизнь прилипшее к Гандалипу это прозвище придумал ведь не кто иной, как Мазгар... 

Они сидели в уютной, по-городскому прибранной двухкомнатной квартире Мазгара, и, когда Гандалип принимал из рук подвижной, сноровистой Капитолины-ханум чашку чая, он спросил:

– Так ты меня по надписи на руке узнал, что ли?

– Ну, – Мазгар подтолкнул очки на переносице, – думаю, что за знакомый голос, гляжу – татуировка, знакомый... махновский почерк!

– Не забыл, спасибо.

– Да как забудешь! О, Гамлет, Гамлет! Ну как, Гамлет? Как дела там, в ваших краях? Как перестройка идёт?

– А что перестройка... Я же на стройке. Как обычно, есть материалы – работаем, а если нет – ставим мат друг другу и в плен берём.

– Да-а... А я тебя как-то другим представлял. Прежним! А мы вот недавно забастовку объявили. Неделю держались. Требовали улучшения условий работы, жилья, зарплаты... Слыхал аль не слыхал?

– Слышал что-то такое... А что толку бастовать, откуда им взять то, чего нет? Это всё равно, что отрезать ухо и задницу латать... И какая от этого файда?

– Файда не файда... демократию надо закрепить!

– Не знаю даже... – Гандалип пожалел, что в этом вопросе не может быть собеседником Мазгара. – Деревня же... Хотя, когда депутатов выбирали, народ в деревне немного пошумел, конечно.

Больше на эту тему они не говорили. После расспросов о детях, семье, Мазгар начал собираться на работу, Гандалип вышел его проводить.

*  *  *

«Когда мужа нет дома, не будешь же битый час пялиться на его жену», – подумав так, Гандалип довольно долго бродил по улицам города. И в магазин «Хозтовары» заглянул. Искал косу на девять – не было её там. Увидел, что есть гвозди – сотки и других размеров, попросил их взвесить. Подумал, запас карман не оттянет. Ведь не раз бывало так, что гвоздей нет, и ребята сидят без дела.

Не зная, как скоротать время, Гандалип в своих хождениях вышел к зданию, в котором когда-то недолго учился, тогда оно называлось ФЗО. «Да, были времена, – по лицу Гандалипа, пока ещё не испещрённому морщинами, с прямым правильным носом, красивыми бровями, пробежала какая-то тень. – Гамлет, говоришь… Не забыл Мазгар...»

А город изменился. Хоть и бывал раньше Гандалип в Сибае, но, чтобы вот так, свободно и долго гулять здесь, давно не доводилось. Похорошел город, уютнее стал. Да взять хотя бы вот это здание ФЗО. Когда Гандалип здесь учился, оно было неприглядным, тёмно-серым, одиноко и сиротливо стоящим в зарослях полыни. Из ворот с территории профтехучилища начали выходить учащиеся, парни и девушки, одинаково одетые в форму. Гандалип посчитал, что негоже ему, взрослому человеку, стоять здесь как истукан, и, обременённый всколыхнувшими душу воспоминаниями, мыслями о когда-то проведённых здесь днях, двинулся дальше. Шагая по улице, он вдруг вспомнил, что в городе должен быть ещё один магазин «Хозяйственные товары». Времени у него хоть отбавляй, когда ещё Мазгар с работы вернётся… Сначала он топтался на автобусной остановке, а потом махнул рукой: ничего с его ногами не случится, если пешком дойдёт до рынка…

Кажется, заблудился немного Гандалип – вместо базара вышел к «Сорок лет» (так в народе называют городской Дворец культуры имени 40-летия Октября). Остановил взгляд на сине-жёлтой афише. Если Сибайский театр что-то сегодня ставит, он же может зайти и посмотреть? Вполне успеет до того, как Мазгар вернётся с работы, вот было бы здорово…

– Ха! «Гамлет», Шекспир… Постановка Челябинского драмтеатра. – То ли от удивления, от растерянности, а может, и от волнения, во рту у Гандалипа пересохло. Да и как иначе: из своих пятидесяти лет больше трети он живёт с прозвищем «Гамлет», а сам до сих пор не знает, кто такой Гамлет, из какой он страны и в какой жил эпохе. И вот выпал такой удобный случай, не воспользоваться им, не посмотреть спектакль – да Господь не простит его, а то и накажет.

Гандалип поспешно, будто испугавшись, что может раздумать, обратился к рассматривавшей афишу женщине:

– А это… где показывают?

– Написано же, во Дворце.

– Ой, что это я говорю где… Хотел сказать когда.

– Вы что, читать не умеете? В восемь часов написано. – Видимо, приняв Гандалипа за бестолкового тупицу и пожалев его, женщина продолжила более дружелюбно и мягко: – Касса работает, купите билет, а ближе к восьми часам заходите в зрительный зал. – Гандалип в знак согласия закивал, а то, что в таких случаях говорят «спасибо», у него совсем вылетело из головы.

Гандалип успел сходить в хозяйственный магазин возле рынка, купил там пару вил и три наждачных бруска (скоро сенокос) и с этой заметной и тяжёлой поклажей сел на скамейку в сквере имени Ленина напротив Дворца культуры. До начала спектакля ещё есть время. Напротив на скамейке тоже расположился пожилой мужчина, шуршит газетами. Может быть, и он пришёл на спектакль? Наверное, так и есть. А что ещё делать городскому человеку? Надевает белые штаны, сверкающие туфли и мчится туда, где игры проходят, кино показывают. Щеголеватый агай вытащил из кармана пачку сигарет, такую же нарядную и элегантную, как её хозяин, закурил. Гандалип тоже вытащил пачку своего «Беломора», запалил папиросу. Хе... А если бы тогда окончил училище, Гандалип так же, как вот эти, в белых брюках сидел бы сейчас и курил сигарету? Нет, он не жалеет о том, что живёт в деревне, а всё-таки жизнь, язви её в душу, ни с того ни с сего вдруг такие коленца выкидывает, так резко меняется... Сделав дела, рассевшись на скамейке, позволив ногам отдохнуть, Гандалип дал волю воспоминаниям, которые будоражили его с того самого момента, как он увидел здание своего ФЗО...

То ли сам Гандалип был несколько привередлив, но с самого начала он никак не мог примириться с внутренними порядками в училище. Речь не о режиме, для парня, который на своих плечах испытал длившийся от темна и до темна крестьянский труд, это не создавало проблем. Изводило Гандалипа отсутствие порядка. Какие только издевательства не придумывали старшекурсники над только что поступившими учиться первокурсниками! То двери с петель снимут и унесут, когда «новобранцы» спят, то полы вместо себя мыть заставляют, то туалеты чистить… Если не подчиняешься, бить начинают, запирают в туалет, якобы на «гауптвахту» сажают, и не выпускают оттуда до самого утра. А о том, чтобы в кармане деньги носить – думать не думай, то ли по запаху узнают – тут же и отнимут.

Как-то в один из дней утром, открыв глаза, Гандалип почувствовал, что у него подмышкой лежит что-то мягкое. Откинул одеяло и увидел мёртвую, дурно пахнущую кошку. Взорвался Гандалип! Ведь его же сюда отец, старик Габдрауф, послал, в жизни не выпускавший из рук кнут пастуха, со словами: самому не довелось учиться, так пусть хоть сын выучится, специальность получит. Да как же можно обучиться специальности там, где тебя даже за шелудивую собаку не принимают? Очень обиделся, оскорбился Гандалип, закинул мёртвую кошку в комнату, где жил атаман хулиганского курса, лёг, укрылся одеялом на своей кровати и больше не вставал, ни с кем не разговаривал, не ел и не пил. Поначалу хотел уехать домой, но потом раздумал: побоялся, что отца его старого затаскают по разным инстанциям, требуя объяснений.

Когда товарищи ушли на занятия, расплакался навзрыд Гандалип. Немного успокоившись и отойдя душой, вспомнил все подлости и издевательства старших. Воспитатели, мастера знают обо всех их зверствах, но делают вид, что ничего не видят и ни о чём не ведают…

День лежал Гандалип, два лежал. На третий день в коридоре начали раздаваться голоса: «Гандалип голодовку объявил!» После этого курсанты стали стекаться в его комнату. Посмотрят и уходят, посмотрят и уходят, как будто здесь медведя заставляют танцевать. Затем поток иссяк, не стали заходить, видно, уже не интересно было. И Гандалип успокоился, мучившее поначалу чувство голода пропало. Его охватило состояние безразличия, апатии: останется ли жив, умрёт ли – всё равно.

Умереть лёжа ему не позволили ребята из комнаты. Стали бегать туда, бегать сюда, заходили в дирекцию, просили поговорить с Гандалипом. Когда ничего не добились, тоже объявили лежачую голодовку, сказав: «За солидарность».

Когда прошло десять дней после начала голодовки Гандалипа и три дня с начала голодовки его товарищей, пришел, наконец, директор. Не успевшие окрепнуть организмы подростков к тому времени сильно сдали. А Гандалип и вовсе не смог подняться и сидя поговорить с вошедшим директором, воспитателями.

– Чего вам не хватает? Чего требуете? – голос щуплого на вид директора прозвучал грозно и сердито.

– Наведите порядок, накажите хулиганов либо отчислите их. Мастера делают вид, что не замечают их издевательств над младшими – избавьте нас от таких мастеров! – произнёс Гандалип лёжа, в затуманенном сознании, чувствуя, что теряет его…

– Кто-нибудь и где-нибудь ещё, за стенами училища, знает о том, что вы объявили голодовку? – спросил стоящий тут же мастер.

– Знают. В горком комсомола написали! – сказал Мазгар. То ли соврал, то ли в самом деле сообщили.

– А кто вас подбил объявить голодовку? – допытывался всё тот же мастер.

– В книгах прочитали, – ответил Мазгар. – Так поступали сидевшие в царских тюрьмах революционеры.

– Ре-во-люционеры, – директор, уходя, с грохотом закрыл дверь.

Разумеется, это «геройство» Гандалипа с товарищами не прошло бесследно. Приходили какие-то проверяющие, ребят по нескольку раз вызывали в дирекцию. Талдычили о том, что Советская власть проявляет отеческую заботу о детях, старается дать образование, получить специальность, убеждали и просили впредь не совершать подобных шагов, не посоветовавшись со взрослыми. Всё же после произошедшего мастера уже вели себя более вежливо, стали более внимательными, внутренние порядки в училище хоть в корне и не поменялись, жить стало легче. Да и авторитет Гандалипа среди товарищей заметно вырос – что ни говори, а человек десятидневную голодовку выдержал!

*  *  *

Если бы так вот и продолжалась учёба, остался бы Гандалип в училище. И по-русски говорить бы научился, уже довольно сносно мог болтать. Однако… по закону подлости вышла ещё одна закавыка.

Поводом ко второму противостоянию стало питание в столовой. Щи – жидкая, капустная вода, в которой плавают редкие, тусклые, с рыбий глаз, капельки жира – мяса там нет. Картошка почерневшая, со сладким привкусом. Хлеб – в рот не возьмёшь, кислый, к тому же чёрствый, не сытный. В то же время у выходящих после смены через заднюю дверь столовой поваров полные, увесистые сумки.

Терпели, терпели и, наконец, решили Гандалип с друзьями, подкараулив, когда будут повара выходить из столовой, учинить досмотр их сумок. Неизвестно, кому из них пришла в голову эта мысль – как бы там ни было, первым перед полными женщинами предстал Гандалип. Приставив к виску одной из них сделанный под пугач деревянный пистолет, стараясь подражать киношным чекистам, прокричал:

– Р-руки верх! Ни с места! С-сумки оставить. К воротам – марш!

То ли внешний вид Гандалипа отбил охоту сопротивляться, то ли от страха – три грузные женщины без слов поставили перед Гандалипом свои сумки и, не оглядываясь, быстро ретировались.

Когда начали в свете падающего из окон освещения выгружать сумки, ребята от удивления лишились дара речи! Столько продуктов, оказывается, может быть в тяжёлые голодные послевоенные годы. Мясо, масло, какао (что это за продукт, объяснил всё тот же Мазгар), конфеты, одна из поварих даже соль, картошку взяла, среди продуктов оказались и кухонные принадлежности, вроде ножей, тарелок. Из другой сумки выкатились лук, перец и початая бутылка водки.

– Давайте всё это умнём, пацаны! – Это сказал самый худой среди них, скромный и стеснительный Расуль. – Такие яства и древним ханам, наверное, не снились!

– А мы чем хуже ханских детей? – облизнул губы одноглазый Сайгафар. Мазгар промолчал, лишь указательным пальцем поправил снизу края очков.

– Есть не будем, – сказал Гандалип. – Утром принесём директору. Будем требовать, чтобы собрали линейку и судили поварих!

– Приговорить судом к расстрелу! – В момент внесения этого предложения единственный глаз Сайфагара брызнул горячими искрами. – Отрастили животы нашей едой, ненасытные обжоры!

Между тем встретить рассвет в своих комнатах им было не суждено. Только выключили свет и легли спать, их срочно вызвали в дирекцию, не дав сказать даже слова, приступили к допросу. Маленького роста полная женщина, к виску которой Гандалип приставил деревянный пистолет, заверещала:

– Бить их мало, убить надо!

В ту ночь ребят заперли в изолятор – в комнату, в которой обычно содержатся и лечатся чесоточные курсанты. В изоляторе хотя и тускло, но горит свет. У всех четверых сон пропал, усевшись вместе на одну кровать, стали учить наизусть «Комсомольский устав», текст которого Мазгар всегда носил с собой во внутреннем кармане. Мазгар с Гандалипом его уже выучили, а Расулю и Сайгафару он пока не по зубам, недостаточное знание русского языка мешает.

– До первого мая время ещё есть, успеешь выучить, – Гандалип, встав с места, подошёл к другой кровати и лёг.

– Эх, неужели не примут? – Расуль настороженно последовал за Гандалипом.

– Глупости... Мы какие-нибудь преступники, что ли?! – вмешательство в разговор много знающего Мазгара не дало разгореться спору.

– Давайте спать, пацаны, завтра не праздник. – Когда Гандалип выключил свет, сквозь решётки в окошке изолятора уже начал проступать предрассветный багрянец.

*  *  *

Гандалип оказался прав: утром их в самом деле ждал не праздник. Сначала снаружи звякнул замок двери изолятора, потом открылась дверь, затем появилась кудрявая голова мастера, которого курсанты между собой прозвали Унтером Пришибеевым:

– Пожалуйте, братцы-кролики! Завтрак подан!

Мальчишки бросились к двери, Мазгар потянулся за выпавшим во время сна в тонкой обложке «Комсомольским уставом». Это не ускользнуло от зоркого глаза Унтера Пришибеева, он быстро нагнулся и перехватил устав в свою руку:

– Думаю, что он вам больше не пригодится: ваша карьера перечеркнута, молодой человек!

Мазгар не собирался сдаваться:

– Меня карьера не интересует! Отдайте мне устав!

– Ты себе устав заработал уже! Всю жизнь помнить будешь!

А с Гандалипом долго не говорили, никуда больше не вызывали: вручили в руки документы, посадили в милицейскую машину, вывезли на край города, там и оставили...

*  *  *

Хоть и неграмотным был отец у Гандалипа, но гордым и честолюбивым. Когда услышал из уст сына эту историю, несмотря на весеннюю грязь и распутицу, повёз сына обратно в город. Подъехав к училищу и быстро привязав коня к ограде, таким же быстрым шагом, потрясая кнутом-огнём, пошёл к директору. А в это время Гандалипа окружили его товарищи. Мазгар, родившийся в Москве и окончивший там пять классов школы, а когда умерли родители, переехавший жить к бабушке в Сибай, белолицый и тонкогубый, с узкими, как у китайца, глазами, крепко обнял Гандалипа:

– Знаешь кто ты? Ты Гамлет! Ей-богу, Гамлет! – говорил он и прыгал от радости. – Нас сейчас лучше кормят. Жаль только, тебя нет.

Стоявший в сторонке и наблюдавший за Мазгаром с Гандалипом глава хулиганской группы по прозвищу Махно, кажется, тоже проникся радостной картиной встречи друзей, душа его, видно, размякла, с засунутыми в карманы брюк руками, выставив свой нос пуговкой, блестя чернотой черёмуховых глаз, он в пошагал в сторону мальчишек:

– Давайте дадим Гандалипу что-нибудь на память!

По нему было видно: сыт и доволен Махно. Да и то сказать, уж больно горазд был до еды, бедняга. Если голоден, мог в наглую, посадив напротив себя, отнять у товарищей в столовой их долю и, как прожорливая корова, всё съесть.

– А что дадим? – разинули все рты.

Мазгар снял фуражку и натянул её на голову Гандалипа.

– Вот так хорошо!

– Дурак, – Гандалип вернул фуражку на голову Мазгара. – Если мастер узнает, привяжется, что ты продал её!

– Знаете что? – в черёмуховых глазах Махно снова вспыхнули искры. – Давайте ему на руке... напишем Гамлет!

В училище все знают о мастерстве Махно в этом деле. Это же тот самый человек, кто отказавшемуся мыть за него полы курсанту, повалив его, сделал на ягодицах наколки: на одной из них изобразил собаку с открытой пастью, а на другой – кошку со всклоченной шерстью!

– Написать Гамлет?! Неплохая идея! – решительно произнес Мазгар. А раз он сказал, Гандалип не стал отказываться. Уж если Мазгар велел, значит, не такое, наверное, плохое имя, подумал он. И потом… в самом деле, должна же остаться какая-то память об учёбе в городе, сделал он заключение.

Меж тем кто-то сбегал за иголкой, принесли тушь. Махно, прикусив язык, применив всё своё старание и умение, начал дырявить кожу Гандалипа.

– Кто он, этот Гамлет? – спросил Гандалип, сжимая зубы, чтобы не закричать от боли.

– Принц… Датский! – ответил Мазгар. Торжественно сказал.

– Что, и это писать? – расщедрившийся Махно уставился на Мазгара. – Это тоже писать, говорю?!

– Пиши! – А что Мазгару… Это же не его рука. Широкая душа. Щедро раздаёт указания.

– А что ставить после Гамлета? – не находя нужного слова, Махно стал переминаться с ноги на ногу. – Ну, это… знак.

– Знак какой? – Мазгар на минуту задумался. – Чёрточку поставь, давай! Махно начал послушно выбивать чёрточку. Что касается знаний, науки, культуры, то в этих вопросах грамотнее Мазгара в училище никого нет – это понимает даже Махно, понимает… и подчиняется.

– Готова чёрточка. – Мастер вытер пот со лба. – Пыринса, пожалуй, на бумажке...

– Пиши! По буквам буду говорить! – Если Мазгар разойдётся, его не остановишь, начатое дело он всегда до конца доводит.

– Готово!

– Слово Гамлет хорошо выведи!

– Это мы можем! – Последнее пожелание Мазгара Махно тоже постарался выполнить достойно...

К сидящему на краю телеги с кислым лицом и засунутой в карман рукой Гандалипу вскоре вышел и его отец.

– Поехали домой, улым, – сказал он, – ворон ворону глаз не выклюет. Не суждено, значит. – Старик Габдрауф спешно сел в телегу, курсанты, отпрянув назад от оглобель резко повернувшей телеги, дали ездокам дорогу.

– До свидания! Хуш, Гамлет! Не забывай! – Так проводили его мальчишки...

*  *  *

– Гамлет! Посмотрите-ка на руку Гандалипа – Гамлет Датский!

– Гандалип вернулся Гамлетом!

На чужой роток не накинешь платок, что написано белым по чёрному, да если ещё и на теле наколото, топором не вырубишь – в таком виде осталось имя Гандалипа: Гамлет Датский. А на затесавшееся между Гамлетом и Датским слово принц, напоминающее название цветка, может потому, что множеством точек было написано, никто внимания не обратил. Гандалип к новому имени и сам быстро привык: «Да ладно, – подумал он, – мало ли таких, кто на другой лад именуется: Насиху называют Ниной, Гали – Геной».

Не молод уже Гандалип, в солидных годах. Как бы старательно, глубоко в тело ни вкалывал надпись Махно, она помутнела, а имя не изменилось: «Гандалип Давлетбердин» – его он видит и в ведомости при получении зарплаты, и в списках во время выборов...

*  *  *

К сидящему напротив на скамейке мужчине подошла женщина в облегающем тело блестящем платье, мужчина сложил газету и сунул её за пазуху.

– Ну что, пошли?

Женщина посмотрела на свои часики:

– Осталось всего десять минут. – Гандалип смекнул, что эти тоже пришли смотреть спектакль. Значит, пора трогаться. Гамлет так Гамлет...

Поначалу Гандалип никак не мог вникнуть в ход происходящих в спектакле событий. Показалось странным и необычным, что труп восстаёт из могилы и ходит, не очень понравился ему и бледнолицый, с хмурым лицом подросток по имени Гамлет. Разве нельзя было подобрать более привлекательного внешне артиста, который играет героя? В какой-то момент у него даже начало подниматься раздражение, злость на Гамлета: почему же он такой безжалостный, немилосердный? Отчего он так жестоко относится к тому вон старику, который выполняет любые поручения короля, к ангельской красоты его дочке и к своим друзьям? Чуть позже он, наконец, понял его прозорливость: догадался, что под землёй копошится змея. Оказывается, тот старик просто доносчик, мягко стелет да жёстко спать, а дочь его встречается с Гамлетом только по настоянию отца… А те двое, которых он считал своими друзьями, просто подхалимы и проходимцы – войдя в доверие королевы, добиваются для себя тёпленького местечка. Если бы Гамлет в тот момент, когда метался в сомнениях «быть или не быть?», не пришёл к твёрдому решению, эта погрязшая во лжи жизнь, барахтаясь в своей грязи, ведь так бы и продолжалась дальше, тихо и мирно, без волнений...

Теперь уже Гандалип даже забыл, что сидит на спектакле, душой и телом он желал Гамлету крепости духа. «Крепко держись, кустым, – говорил он про себя, вынужденный глубже, подальше и с трудом пропустить застрявший в горле комок, – пусть не позволит тебе свернуть с правильного пути ни жалость к матери, ни любовь к Офелии!» В этот момент, чтобы попросить для Гамлета выдержки, терпения, крепости духа, он был готов, если был бы мёртв, даже восстать из могилы! Поднялся меч возмездия! Сброшена маска с лица короля! Гамлет умер, правда восторжествовала!

Вытирая рукавом катившиеся по лицу слёзы и неуклюже держа в руках сумку с купленными вилами, гвоздями, Гандалип вышел из театра. Стоя посередине улицы, посмотрел на потускневшую от времени наколку на руке: впервые в жизни он почувствовал, как эта надпись, будто калёным железом, насквозь прожгла его сердце...

*  *  *

Когда Гандалип вошел в квартиру, Мазгар сидел за обильно накрытым столом и читал газету.

– Ты где так долго пропадал? – вышел ему навстречу Мазгар, подталкивая указательным пальцем очки на переносице. – Я уж думал, уехал, жена говорит, вещи здесь. – Гандалип промолчал. Выставленные на столе угощения тоже без слов поедал. Не заладилась беседа и после того, как они пропустили «для сугреву». Неизвестно, как всё это воспринял Мазгар, Гандалип же нисколько не пожалел о том, что не уехал домой, и что вот сейчас тихо сидит за дружеским столом со своим прежним однокашником. А Мазгар – настоящий мужик, оказывается: не стал мучить Гандалипа расспросами...

*  *  *

Кызбика не обратила внимания на то, что муж вернулся из города похудевшим, осунувшимся, с задумчивым лицом, обострённым взглядом. Не пускающая на сторону ни иголки, тянущая телегу жизни, ухватившись в неё зубами и ногтями, эта женщина была далека от того, чтобы обращать внимание на изменения во внутреннем состоянии, поведении, настроении человека. Между тем, если муж повредил ногу или руку, Кызбика поднимала в доме целую бурю. Какой нормальный мужик перед сенокосом будет лежать дома со сломанной рукой, обычно шумела Кызбика громогласно, на всю улицу.

А такими вещами, как томление души, воспоминания, Кызбика не озадачивается, её они давно не трогают… Мужик? Мужик. Работать может? Может. Деньги приносит? Лопатой, конечно, не загребает, но без денег не живут, грех жаловаться. А самое главное – не транжирит то, что заработал, двор, ограды, хозяйство содержит в порядке, за что ни возьмётся, всё в руках ладится. Что ещё надо умной женщине? Ничего больше не надо – так считает Кызбика, так и живёт.

А Гандалип думает. Невозможно не думать. Может быть, в том, что он утерял бывший у него в молодости дух Гамлета, что променял счастье полёта на повседневный быт, есть влияние и Кызбики? Пожалуй, что и так, не зря же говорят в народе: на чью арбу сядешь, того песню и будешь петь. Попробуй встань на пути Кызбики, не видящей перед глазами ничего, кроме как приумножать хозяйственные доходы, мошну набить! А ведь когда-то, появившись в доме деда Габдрауфа в качестве молоденькой невестки, его избранница была тихой, спокойной, уравновешенной. В то время они ещё не переехали в Красный Яр, жили в своём древнем Баштуяке. Хоть и была Кызбика по характеру немного бедовой и шебутной, всё же старалась соблюдать необходимые приличия и обычаи деревенских невест. Не в пример некоторым благовоспитанным жёнам своих братьев, в течение семи лет не разговаривавшим со своими деверями, нашла в себе силы соблюдать этот обычай три года. Во время Уразы собирала стариков на разговение, провела годовщины ушедших в мир иной свекрови и свёкра, не перечила старшим, не ходила за водой в сумерки, старалась помнить о том, что если для ребёнка нужно одно благочестие, то для взрослого их нужно пять.

А как оставили отчий дом в Баштуяке и переехали вот в этот Красный Яр, Кызбику будто подменили, словно бес в неё вселился! То ли оттого, что с пятого по восьмой классы воспитывалась в детском доме, и у неё снова проснулся инстинкт самосохранения, то ли ещё от чего… И Гандалипа как-то быстро посадила на свою арбу, и вожжи успела взять в свои руки. А ведь не робкого десятка был Гандалип, не кроткий безропотный тихоня!

Как-то раз, в тучные времена, когда всего было в достатке, решив обмыть какую-то премию, собрались у Гандалипа. В тот самый момент, когда они с друзьями, в хорошем настроении, сидели и вели неспешные разговоры, возьми и вернись ушедшая на рынок Кызбика! Даже не поздоровавшись, открыла дверь настежь и скомандовала: «А ну, уматывайте, чтоб духу вашего здесь не было!» Кызбика же и ростом, комплекцией – дай Бог, к тому же в руке – кочерга. Какой же мужик, если он настоящий мужик, будет воевать, скандалить с чужой женой – один за другим потихоньку ретировались. Кызбике же и этого показалось мало: каждому вышедшему она давала пинка в зад. А ведь среди них был и старший брат мужа, с которым она, соблюдая обычаи, три года не разговаривала… Сильно обиделся Гандалип, очень оскорбился из-за такого унижения, схватил жену за шиворот.

В жизни не ведавшая битья, заверещала Кызбика благим матом: «Караул! Убивают!» – и бросилась на улицу. «Мать честная, в сельсовет же побежала! – Гандалип даже сам не заметил, как в одних носках выскочил вслед за ней. – Не хватало ещё ходить и давать объяснения сопливому малаю Шугура!» То ли бежал так быстро – куда-то делась Кызбика.

– Проскочил же, эй, я здесь! – Не знал Гандалип – то ли смеяться, то ли плакать: высунувшаяся по пояс из раскрытого окна в доме своей сестры кричала ему только что убежавшая от него его жена... Вечером, когда ложились спать, она слегка поджарила его:

– Бестолковый, до сельсовета ведь почти дошёл. А если бы штраф наложили, что, мол, медовуху ставим, разве не из твоего и моего кармана ушло бы?!

– Сама же берега забыла, меры не знаешь! – Обида за друзей ещё не прошла у Гандалипа.

– Видели мы и таких мужиков, у которых жёны меру знают, иншалла! – сказала Кызбика с каким-то внутренним удовлетворением. В то же время для примирения с мужем не забыла и соломки подстелить. – Я же тебе не запрещаю пить. Пей, но только мужиков в дом не води и на свои деньги не пей!

Что поделаешь, смирился Гандалип: Кызбика ведь тоже, произведя на этот свет пятерых дочерей, натерпелась в этой жизни...

Когда дочери подросли, с присущим ей усердием, энергией Кызбика начала собирать им приданое: «Девочке хоть шесть собери, всё равно останется, хоть семь собери, и этого хватит», – говорила она. Чтобы не надеялись на мужиков, не сидели, глядя им в рот, а сами себе зарабатывали на жизнь, каждую по окончании восьмого класса отправляла учиться какому-нибудь ремеслу в училище или в техникум. «Пусть мои дети одеваются не хуже других, пусть едят не хуже других» – пока воплощала Кызбика в жизнь этот свой принцип, и Гандалип поседел, сгорбился. Так продолжалась жизнь. И вот в доме осталась одна только дочь – Хима (когда переехали в Красный Яр, Кызбика взяла за правило называть каждую из родившихся дочерей модными именами – Эльза, Эмма, Хима). Работающая в сельской лавке их самая младшая – киньякай – хоть и была внешне, фигурой и статью, похожа на мать, но характером пошла в Гандалипа – отходчивая, открытая, весёлая. Ему казалось, что, если и эту дочку он поставит на ноги, выведет в люди, большой груз с плеч его упадёт.

*  *  *

Проснувшись утром, Гандалип почувствовал в себе не умещающуюся в сердце, бьющую наружу могучую силу, энергию. Не дожидаясь, когда Кызбика нальёт в кумган тёплую воду, раздевшись по пояс, умылся холодной водой. Когда выходил из ворот, его нагнал голос жены:

– Думала, по хозяйству чем-нибудь займётся, а он уже на улице?! Рано же ещё на работу!

– Хватит уже, довольно! – Эти слова Гандалипа были обращены не столько к выбежавшей на крыльцо босиком жене, а больше к самому себе. Пусть муж хоть в доску расшибётся, хоть в дерево, в камень превратится и закроет собой дыру в хозяйстве, Кызбика никогда не скажет ему: «Хватит, поработал уже, спасибо». В следующий раз, когда поедет в город, он уже не будет сидеть перед Мазгаром, как в тот раз, словно воды в рот набрал, не зная о чём говорить! Не закончился ещё у него порох в пороховницах, чтобы поддержать беседу! Он ещё покажет всем, что не зря тридцать пять лет носит имя Гамлет!

Конечно, рановато ещё идти на работу. А это даже и хорошо: самое время неспешно собраться с мыслями, обойти и осмотреть село. Немало прожил Гандалип в этой деревне. Хорошо знает, кто чем дышит. Заборы высокие. Теперь за ними и не увидишь, кто чем занимается. Это раньше было, если кто-то с женой ругается, вся деревня слышит, если у кого-то в казане мясо варится, запах до другого конца деревни доходит. Да уж, прошли те времена, когда ветер играл в лёгких воротах, калитках...

И всё же есть ещё в этой деревне калитка. Одна-единственная осталась. Проходя мимо неё, Гандалип невольно старается втянуть голову в плечи, убыстряет шаги, мол, ему дела нет до этого дома, у него своя дорога, свои дела. А у самого кровь прилила к щекам. Это же та самая калитка, которая опозорила его! Сейчас за калиткой нет никакого движения. Даже белоголовая корова ещё не встала, выставив широкий зад в сторону улицы, спокойно лежит и жуёт свою жвачку. Сейчас-то там спокойно, а тогда, в тот день, когда он возвращался домой на взводе после лёгкого обмывания получки, через эту калитку, улыбаясь ослепительно белыми зубами и сверкая из-под дугообразных бровей чёрными, словно смородинки, глазами, стояла Фаягуль. А сама ведь, шайтанка, в лёгком платье, петельки которого совсем тонкие, вот-вот упадут… Если бы не окликнула его, прошёл бы мимо Гандалип, а она же специально вышла, караулила его, чтобы в дом к себе заманить, чертовка.

– Погоди-ка… – каким-то мягким, ангельским, в жизни не слыханным Гандалипом голосом окликнула его Фаягуль. – Что-то печь у меня не тя-я-нет… посмотре-е-л бы ты её…

Растерялся Гандалип. Нет, не потому, что не хотел помочь, а потому, что не привык к такому обращению, смутился, не находя слов, не зная, в какой форме продолжить разговор.

– Хы, – промолвил, наконец. – Давно надо было сказать.

– Занятого человека как пойма-а-ть? Если не трудно, айда сейчас посмотри…

Хоть и не тянула печка у Фаягуль, в доме у неё было тепло, ужин готов. К чаю хозяйка тут же выставила на стол и кое-что покрепче. Перекусив, Гандалип разделся и приступил к работе: оказалось, в дымоход упал кирпич. Разобрали, вдвоём глину замесили, промазали. Фаягуль так и ходила в этом своём лёгком, тонком платье, хоть и хромая была, а всё остальное на месте, круглая да ладная, язви её. А уж речи какие… Если сказать, что соловей поёт, и то мало будет: ведь и певчая птица, захмелев от своего мелодичного голоса, бывает, такие коленца выкидывает. Опьянел Гандалип, то ли крепкий напиток, то ли голос Фаягуль, то ли блестевшие её зубы ударили ему в голову...

Что говорил Гандалип в самые сладостные минуты, когда душа становится такой щедрой и размякшей, какие обещания давал Фаягуль – о том знает, наверное, лишь Аллах да эта женщина, сумевшая очаровать его душу. Между тем, проснувшись утром в чужой постели и потянувшись за своей одеждой, он не обнаружил на стоящем рядом стуле своих вещей.

– Вчера увидела, что очень гря-я-зная... у тебя одежда. Полежи, пока чай приготовлю, пусть подсохнет, я ее на ветру – на калитку повесила, – проворковала хлопотавшая у печи Фаягуль.

– Мать честная! – Гандалип соскочил с кровати и бросился к окну… и что он там увидел: его зеленоватая ветровка, которую он каждый день надевает на работу, чёрные штаны, купленная у цыган красная рубашка разноцветно развеваются на жердине калитки!

Гандалип со стоном повалился обратно на кровать:

– Ты что натворила?! – Мокрую ещё одежду надел Гандалип, и затем не в калитку, а через ограду на задах пришлось ему убегать.

Вот с той поры и старается Гандалип обходить стороной эти лёгкие воротца. Не один мужик в деревне, наверное, держался за ручку той калитки, и только у него одного одежда здесь была вывешена на всеобщее обозрение! В деревне разве такое утаишь – в тот же день довели до ушей Кызбики. Другая баба на её месте устроила бы вселенский скандал, но Кызбика отнеслась к этому спокойно:

– У мужика на каждый сустав женщина! Ну, переспал, не прилип ведь там же. А чей мужик не гуляет? У тебя святой, что ли? – налетала она, едва не выцарапывая им глаза, на деревенских сплетниц, приходивших с доносами. По этому поводу Кызбика мужа не изводила, деревянным наждаком не пилила, а вот сам Гандалип до сих пор не может проходить мимо этих ворот без краски на лице.

Да-а… Знал бы Мазгар, чем прославился Гандалип, каким путём добился этой славы. Известно, главная беда мужиков, что разоряет их, – водка и женщины. И всё же баловством с женщинами Гандалип не увлекался, и началом, и концом был этот единственный загул с Фаягуль. А вот с выпивкой… надо завязывать. Не нужно ему это. У человека, живущего великими идеалами, сознание должно быть ясным, чистым и трезвым! После этой мысли ему стало легче, дальше ноги его пошагали твёрже, надёжнее…

Деревня живёт своей жизнью. Каждый дом дышит по-своему. Прежде чем стать таким вот статным, красивым, уютным домом, немалых сил, нервов пришлось вложить в него его хозяевам. Впрочем, есть и такие, которые, не доставляя хозяевам особых хлопот, не только вместе с воротами-крышей, но и с оградой-заборами, баней-садом – целиком свалились с неба, возникли, как из ничего между глаз и бровей. Вон взять дом Хажгали Султанмуратова. Вот это дом так дом! Он даже гораздо знатнее, солиднее имени-фамилии своего хозяина. Всё это хозяйство было выстроено из звенящей сосны, выросло буквально за три месяца. Немало материалов, досок и камня, немало сил ребят из строительной бригады поглотил этот дом. Пусть спросят об этом у него, у Гандалипа, более двадцати лет работающего бригадиром строительной бригады: ровно половина сруба этого дома – приобретённый для строительства клуба лес. Тогда Хажгали был председателем сельского совета. Для клуба сделали пристрой-кинобудку, а на дворе Хажгали появился новый сруб четырёхкомнатного дома, за одну ночь, словно белый гриб, вырос. Доски были закуплены для распиловки под решётку ограждения деревенского кладбища, но, как в той сказке про богатыря, оборотились эти доски в полы и потолок нового дома Хажгали. Гвозди, кирпич, шифер – какими только путями они не оказывались во дворе председателя сельсовета! А мастера, строители? Они только на бумаге именовались нанятыми Хажгали мастерами, на деле же Хажгали закрывал наряды через Гандалипа… Гандалип почувствовал, как к голове его прилила горячая кровь: ведь он же закрывал глаза на всё это! Как будто привыкшая к тяжёлому грузу тягловая лошадь, во всём слушался, всё выполнял, не упрямился, не артачился, не выворачивал оглобли, не грыз удила – боялся зубы обломать.

А вон там, напротив, чуть в низине, не так, как у Хажгали, выпирая, поднимаясь, а притаившись, стоит дом Нагима Шамгулова. У этого и имя и фамилия, конечно, не состоят из хаджи и султанов, да и занимаемая должность не такая, как у больших начальников, тем не менее ведь даже смотрящие на всех свысока большие начальники пляшут под его дудку! Шкуры и шерсть собирает Нагим у населения. Принесённая тобой шкура не тянет на пять медвежьих – десять рублей тебе за неё, за овечью – три рубля. Неизвестно, почём он сдаёт шкуры государству, но вот то, что приехавшим за шкурами из города он продаёт в втридорога, это точно. Это-то ладно, это одно, а вот то, что каждая зашедшая в его двор скотина в плен попадает, это прямо беда, и спасенья людям от этой беды нет никакого. И загонов, в которых держит пленённую скотину, у него несколько, и разделены они по клетушкам, и даже такие, говорят, есть, что под землёй спрятаны. Ночью он выводит эту скотину через задние двери своего сарая к подъехавшим машинам и сплавляет на сторону. Не поверил бы Гандалип этим слухам и разговорам, если бы однажды самому не пришлось помогать грузить такого телёнка.

Как-то раз, когда в магазин привезли водку, они сидели с друзьями и выпивали, да не хватило им, как это водится, той выпивки. Спросишь – не дают, украдёшь – не узнают, решил Гандалип стибрить припрятанную Кызбикой овечью шкуру. Задумано – сделано. Да вот только за шкуру, тем более унесённую тайно из дома, в магазине ведь водку не купишь. Пошёл Гандалип к Нагиму. Обычно, если скажешь Нагиму, что квитанция не нужна, он тебе тут же десятку сунет, это всем известно.

Заявился он не совсем кстати, не до него здесь было. И хотя почувствовал недружелюбный взгляд Нагима, как бы говорящий: «Ходишь тут, в неурочное время», решил не отступать Гандалип. Да и как отступишь, если пообещал товарищам, что кровь из носу, даже если камни с неба полетят, найдёт, принесёт бутылку. Хмель в голове, видно, тоже взыграл, решительности прибавил.

– Зачем продаёшь этого своего телёнка, мал ведь ещё, пусть бы подрос, – спросил Гандалип, помогая каким-то людям грузить телёнка в кузов машины.

– От вымени отлучить надо, для того и отправляю к тестю, – пробурчал Нагим. – Мать-то его снова отелилась. Вдвоём мучают бедную корову.

«У счастливых людей и корова дважды в год телится», – хотел было сказать Гандалип, да вовремя прикусил язык: у сказавшего против Нагима обязательно в жизни что-то не заладится, либо в хозяйстве, либо с самим несчастье случится. Даже по прошествии нескольких лет обидчика может настигнуть его гнев: Нагим не забывает, никого и ничего не прощает. Хотя стоявший одиноко и сиротливо в кузове машины телёнок внешним видом и возрастом был больше похож не на чёрную корову Нагима, а напоминал телёнка, родившегося от бледно-бурой коровы, жившей напротив Гандалипа старушки Хасби, Гандалип ничего не сказал, промолчал. Ещё весной потерялся этот телёнок, старушка Хасби с ног сбилась в его поисках до самого лета, наконец, смирилась с пропажей, свалила всю вину на голодного волка. Когда выходил из ворот, Гандалипу показалось, что вложенная Нагимом в его руку десятка огнём жжёт ладонь, и всё же разогретое мощью водки тело не поддалось этому огню – ладонь не обожгло.

А потом, у Нагима же не только коварство и злоба, но грамота сильна. Если государство объявляет какую-то кампанию, то во главе её неизменно встаёт Нагим Шамгулов. Особенно ярко это проявилось во время антиалкогольной кампании. На собрании по этому поводу, выйдя и встав перед собравшимися, он по своему обыкновению начал выступать: «Товарищи! Дорогие мои односельчане, соотечественники мои, – и поехал, и пошёл учить уму-разуму. – Государство наше совсем не запрещает пить. Ну, ты кислушку, медовуху не ставь! А если водку покупаешь, ты культурно пей! Если голову из ворот на улицу высовываешь, чёрт с ним, высовывай – этого наше государство никому не запрещает делать, но ты только ноги не высовывай! Вот в чём дело!» То, чего не могли объяснить лекторы из Уфы, по два-три раза выступавшие на тему борьбы с пьянством, Нагим смог втолковать людям двумя-тремя предложениями. После его выступления даже вопросов не стали задавать, и всё же кто-то из собравшихся спросил:

– А одну только ногу можно же, наверное, высунуть?

На что Нагим снова очень ясно и понятно ответил:

– Нельзя шул, кустым, и одна нога может твоё тело прыжком вынести на улицу, а выпившим, как я уже давеча сказал, выходить на улицу законом строго запрещено!

Но не только от других требовал, и сам тоже неукоснительно выполнял закон Нагим: временами неделю, а то и дней десять не показывался на людях. То ли пил дома в одиночку то, что в магазине покупал, то ли тянул свою самогонку – не зайдёшь, не проверишь. Если кто и знал, то, наверное, Фаягуль – регулярно приходя сюда мыть кишки после забоя бесчисленного скота Нагима, говорят, она очень привязалась к этому дому…

Своими глазами видя всё это, зная об этом, закрывал же глаза на все безобразия Гандалип-Гамлет! Эх, не было у него сердечных, настоящих друзей в тот момент! Может, и были бы, но сам не искал их Гандалип, соберутся на выпивку, поболтают обо всём и ни о чём – на том и вассалям! Одно время, конечно, питал он надежды на Нургали, старшего сына своего брата. Когда Нургали отучился в городе на инженера и вернулся, думал Гандалип, что вместе с Нургали, советуясь и разговаривая друг с другом, будут налаживать жизнь в деревне. Нет, не получилось, хоть и молод был инженер, а пальцы всё равно в свою сторону загибал: списал колхозный уазик и вместо него купил себе новый. Купить купил, но не ездил – продал. Деньги себе в карман положил, а тот старый уазик отремонтировал, заменил всё, вплоть до старых сидений, заново покрасил и новый номер оформил.

После этого махнул рукой Гандалип-Гамлет. Да и как не махнуть, не пойдёшь ведь с доносом на своего родственника!

*  *  *

Весь на взводе, разгорячённый, со множеством мыслей в голове, с красными, как у разъярённого быка, глазами пришёл Гандалип на работу. Вчера его ребята по причине отсутствия материалов не работали. Только к вечеру привезли доски, теперь вот, может, начали, а может, и нет...

Громко хлопая, прикусив краем губ папиросы, мужики играли в карты и поначалу не заметили подошедшего бригадира, а увидев, засуетились, зашевелились:

– Мужики, эй, Гамлет идёт, принц идёт!

«Я вам покажу принца!» – к Гамлету он уже как-то привык, а вот когда принцем называют, злиться начинает Гандалип. Тоже мне, нашли прозвище!

– Ну, где ваша работа? – начал он с места в карьер, даже не поздоровавшись.

– А чего, – начал переминаться с ноги на ногу Мутавали, известный во всей округе своей язвительностью, злым языком и пьянством, – работа от нас не убежала бы – гвуздики закончились.

– Как закончились? Я вам что, не гвозди, а палки, что ли, привёз из города?

– Они же, это самое… Десятки. А нам надо покрупнее.

Тут же нашёлся и поддакивающий этому Мутавали.

– Не подходит, не подходит.

Ещё один, прислужник, угодник Мутавали Рафик, заморгал веками красных глаз без ресниц:

– Дома-то есть, конечно, но жена, зараза, даст ли?

Мутавали тут же налетел на него:

– Раз есть, что у жены-то спрашивать? Сейчас сядем на мой мотай и мигом доставим!

– А вы? – Гандалип повернулся к каменщикам.

– Раствор ещё не подвезли, – ответили спокойно. Да, у этих тылы надёжные, вчера хорошо подняли стену.

Немного успокоившись, Гандалип присел рядом с ними. Закурил. Пить если и бросит, но эту привычку, скорее всего, оставит. Раз уж с людьми работаешь, и курить приходится за компанию. Одни только Мутавали с Рафиком чего стоят. А таких, как они, у Гандалипа не один и не двое. Конечно, есть в бригаде и нормальные мужики, может, оставить их сегодня и поговорить? Когда начинаешь такое большое дело, без друзей, видно, не обойтись… А может быть, прежде чем собирать людей, самому собраться с мыслями или же, например, речь приготовить? Если не можешь толком сказать о том, что задумал, что планируешь делать, какого рожна народ тогда собирать?!

В это время самосвал подвёз раствор, а те двое «артистов» (в бригаде их так называют) как уехали, так и пропали.

Обойдя кругом стройку и подходя к вагончику, Гандалип услышал мелкий смешок. Ребятня зашла, что ли…

– Эй, кто там? – Голоса смолкли, Гандалип пошагал в ту сторону. – Вот тебе раз, где ваши гвозди?

Сидя на стуле и раскачивая ногами, первым откликнулся Рафик:

– Гвозди?! Ничаво не знаем, Гамлет-агай. Я-я г-гвозди не обещал. Му-у-тава-а-ли, ты агаю г-гвозди обещал?

Мутавали пытается встать, мучается с заплетающимися ногами, как только что родившийся телёнок, не может собрать свои члены, рядом с ними валяется пузырёк из-под духов или одеколона. Рафик улыбается во всю ширь своего рта:

– Я же сказал гвуздик, Гамлет-агай! Если не ве-е-ришь, почитай э-э-тикетку на пузырьке! «Гвуздик-ка»!

– Мать вашу… – взяв обоих за шиворот, он ударил их друг о друга. – Сейчас я сделаю из вас такое, что вы уже никогда не перепутаете «Гвоздику» с гвоздями! – Не найдя больше слов, он отшвырнул их от себя в обе стороны и пошагал прочь со стройки.

И ведь держит в своей бригаде вот таких Гандалип. Когда пьют – просто беда, горе горькое, а если трезвые – на все руки мастера. Да пусть бы и выпивали, кто в наше время не пьёт, трезвенников днём с огнём не сыщешь, но эти же неделями в запой уходят. Вон ведь: уже до духов-одеколонов допились. Пожёстче, потвёрже бы надо быть Гандалипу с ними, но не может он, потому что по молодости сам, как увязавшаяся за жеребцом непутёвая лошадь, ходил вместе с ними. Разве можно забыть тот позор, случившийся однажды, когда они собрались бредить рыбу в местном пруду? И какая нелёгкая понесла его туда за ними, как будто с голоду помирал. Рафика они оставили тогда на берегу караулить, а сами вдвоём с Мутавали полезли с бреднем в камыши. «Если кого увидишь издали, дашь знать», – твёрдо наказал Гандалип Рафику. Верно говорили в деревне: кто Рафику доверится, тот без штанов останется. Так оно и получилось: не успели они спуститься к воде, как Рафик уснул! Лежит он, храпит и вдруг просыпается, оттого что кто-то дёргает его за ногу, смотрит – милиционер.

– Ты что тут лежишь, агай? – спрашивает его молоденький младший сержант. Нет чтобы Рафику сказать, мол, пришёл к озеру отдохнуть, прилёг и заснул, так он же сдуру соскочил и начал кричать:

– Пришли! Эй, выходите! – Не спрашивай у дурака, сам скажет, вот так и сдал их Рафик. Весной это было, штраф им влепили по самое не хочу. Чтобы заплатить штраф, у Кызбики не то что деньги, снега зимой не выпросишь, а те двое в то время были ещё совсем зелёный молодняк, кроме рубашек, ничего не имели. Пришлось этим двоим, Мутавали и Рафику, дополнительно наряды выписать и теми самыми деньгами заплатить штраф...

Д-а-а… Не легко будет Гандалипу начинать перестройку в деревне. Если подумать, у него самого внутри столько налёта, окалины осело! Если Гандалип совершал всё это в трезвом уме и твёрдой памяти, возможно, и его вины в том особой нет, такова жизнь… может быть, его к тому вынуждали обстоятельства, условия жизни? Условия...

– Чёрт побери, а почему Гамлет, несмотря на все обстоятельства и условия, не прекратил борьбы?! – Эти слова он прокричал со злостью и раздражением. Хорошо ещё, что рядом никого не было, не слышал никто, иначе бы, наверно, сочли Гандалипа пьяным.

*  *  *

Поужинав молча, Гандалип, по обыкновению, пошёл и лёг на своё место. В последние годы он взял за привычку спать отдельно от Кызбики. Кому первому из них пришла в голову эта мысль – спать отдельно, сейчас уже и сам не знает. То ли Кызбика не примирилась с храпением мужа, то ли Гандалип перестал ощущать тепло с годами начавшего сохнуть, стареющего тела Кызбики.

Немного погодя, Кызбика уже посапывала, уйдя в сон, временами и постанывала. Хотя ещё и не утратила сил хлопотать по хозяйству, всё же стареет Кызбика, чаще стала жаловаться на боли в теле, да и то сказать: в жизни никогда не отдыхала, санаториев не знала, словно заведённый механизм, крутилась с раннего утра и до позднего вечера. Вот и сейчас, даже не снимая платья, в котором весь день ходила, свалилась в постель, не заметив игравших в глазах мужа таинственных искорок. Впрочем, Кызбика тоже не слепой же родилась, это бесконечные мытарства Гандалипа, старающегося наладить домашнее хозяйство, содержать его в достатке, не поднимающего головы от повседневных дел и забот, сделали, наверное, Кызбику слепой. По правде говоря, хоть и была она высоковата ростом, из остальных он выделил её за весёлый, добродушный характер и бойкость. С добродушной женщиной легче будет, думал. Эх, жизнь! Ну, сколько богатства они нажили? Надрываясь, вот этот дом еле-еле поставили, окончивших восемь классов и получивших какую-никакую специальность четырёх дочек в люди вывели – свадьбы сыграли. Если вот ещё последыша Химу определит, душа в этом плане успокоится у Гандалипа. Что ещё у них есть? У Гандалипа имеется мотоцикл с коляской и... закопчённые до черноты от курева лёгкие. У Кызбики за плечами горб с ладошку да толстобрюхая тёлка, которая станет, а может, и не станет коровой. Прилипнув, обеими руками ухватившись за всё это, на что променял свою единственную жизнь Гандалип? Кызбика-то ладно, она женщина, их племя привыкло по совести и по-своему вести хозяйство. Ну, а Гандалип? Гандалип-то? Разве так он собирался прожить свою единственную жизнь?! Разве в молодости его не воодушевлял дух Салавата?! Разве не освещал его душу из глубины веков своими светлыми лучами Акмулла?! Нет, с годами постепенно всё забылось, сгладилось. И когда жизнеспособный, гремевший на всю округу показателями колхоз превращали в совхоз, и когда в громкой суете, сгоняя с насиженных мест, переселяли их в Красный Яр, сжимал зубы Гандалип, не отважился плыть против течения. В Красном Яре, когда они переселились сюда, с давних пор проживали и русские, пять-шесть семей, вслед за ними и другие начали всех детей обучать по-русски. Люди и этому не стали противиться, Гандалип тоже последовал за всеми, дочерей своих одну за другой проводил в русские классы школы. Хоть и не кричал громко, но в глубине души находил этому какое-то оправдание и чувство некоторого удовлетворения: мол, со знанием русского языка его дети нигде не пропадут, а башкирский, он ведь нужен только на расстоянии от Баштуяка до Красного Яра… Теперь вот смотрит на своих дочерей и сам удивляется: ни башкирки, ни маржушки. Газеты-журналы на башкирском языке не выписывают, не умеют во время застолий посидеть с настроением, подпевая старшим на родном языке, всё веселье их – дрыгаться, извиваться, вихлять задом и голыми коленками под громкое дребезжание магнитофонной, чуждой мелодии. А когда Гандалип с Кызбикой затягивают свои любимые, народные песни, лица у них тут же делаются кислыми:

– Ха, старики! Начали выть!

Нет, неправильно делал и поступал Гандалип! Надо хотя бы к старости покаяться, к вере вернуться, исповедаться. Разумеется, он не святой, не ангел, но если думать так, то значит никогда в жизни и не выйдешь из грязи, гнусности, скверны! Когда соберёт народ и выйдет выступать, прежде всего с себя начнёт: «Товарищи, – скажет он, – вы меня знаете. И грехи мои, и всё хорошее, что делал – вам всё известно. Если уж я сегодня перед вами вознамерился высказаться, считайте, что очень сильно жалею, раскаиваюсь за совершённые грехи и клянусь больше не повторять их». Поймут. Раз человек не может вобрать в себя остатки всего материального, значит, наверное, он и всю грязь душевную не может и не должен носить в себе, я так думаю. Поэтому и тяжело жить человеку на этом свете, потому и давят на него так его грехи. И вправду: к кому пойти и выложить отяжелевшую от грехов свою душу? К Хажгали или же к только что окончившему институт молодому парторгу? А народ, люди поймут, потому что они сами, так же, как Гандалип, день ото дня всё больше погрязают в грехах…

А как же дальше продолжит он свою речь? Например, если вот так скажет: «Товарищи, долгие годы мы жили, закрывая глаза на окружающие нас недостатки, либо, на худой конец, смотрели на них сквозь пальцы. Сами подумайте: что, мы не знали Хажгали Султанмуратова, не знали обо всех его проделках? Знали. И зная об этом, сами же выбрали его председателем сельского совета. Оправдал он наше доверие? Не оправдал! Для народа, для людей он и на две копейки ничего не построил, зато для себя в течение трёх месяцев воздвигнул хоромы как царский дворец! На какие деньги он его построил, всем известно! Зная о том, что у него пальцы всегда к себе согнуты, держим его во главе управы! Я тоже не безгрешен, товарищи! Но чтобы покрыть мои грехи, достаточно денег от одной жирной овечки, а вы попробуйте заставить срыгнуть всё, что проглотил Хажгали, никаких денег, хоть продайте всё его хозяйство вместе со скотиной, не хватит!»

Дойдя до этого места своей будущей предполагаемой речи, Гандалип даже встал. Эх, синим пламенем будет гореть Хажгали, лопнет! Но речь Гандалипа не ограничится только этим, вместе с Хажгали он ещё и Нагима потрясёт! Если уж такое сказал до этого, остальное выскажет на раз-два. «Товарищи, скажет он, – доколе ещё Нагим-бай всех деревенских сосать должен?! На глазах у людей, средь бела дня он же грабит нас! К тому же вы его начали ещё и на панихиды приглашать читать поминальные молитвы. Делая из вора муллу, перед кем вы хотите выглядеть благочестивыми, вознаграждёнными? Весь народ сейчас на пути обновления, перестройки, кардинальных перемен, а значит, очищения. А мы вон тому продавцу Хасану, который, прямо глядя в глаза, обманывает, боимся сказать об этом! Перейти на подряд, взять землю в аренду – это ещё не обновление, не перемены! Пока мы сами не очистимся внешне и внутренне, пока не скажем твёрдое “нет” творящимся вокруг нас обману, воровству, очковтирательству, лизоблюдству и подхалимажу, никакое обновление, никакие перемены не дадут своих ожидаемых результатов!» Если всё это выложит Гандалип, остальное люди сами скажут, каждый доложит о том, что скребёт его, лёд тронется. «Хотя и не приучен говорить речи, но, кажется, неплохо должно получиться, – улыбнулся он, – кто знает, если бы тогда его не отчислили из ФЗО, и из него тоже мог бы выйти не последний человек! Конечно, газеты-журналы он выписывает, много читает, но разве это заменишь получением основательных знаний?»

Гандалип неспешно спустился со своей лежанки. «Надо сходить покурить и ложиться спать», – подумал он, и, когда начал нащупывать ногами тапочки, послышался чуть охрипший голос Кызбики:

– Гандаль… – Так к нему жена обращается очень редко, лишь по особым каким-то случаям. – Гандаль, что-то знобит меня, полежи немного рядом...

Гандалип не стал противиться, шлёпая по полу босыми ногами, шмыгнул к жене:

– Никак разболелась? – Он и сам не очень щедр на ласки, и всё же когда произнесено это забытое и давно уже не произносимое «Гандаль», посчитал неправильным, нетактичным не обнять жену. И Кызбика не отвела его руку от своей груди.

– Гандаль, – повторила Кызбика, – эту тёлочку нашу надо бы как-то на зиму оставить, ведь стельная уже, к весне телёночка бы принесла.

– Ха, – раз уж разговор перешёл на коровью тему, Гандалип убрал руку с груди жены и повернулся на спину: – а чем собираешься кормить зимой?

– Да ведь люди держат по две коровы. А от одной коровы много ли молока, только на чай и хватает!

– Что есть – уже праздник. Кто две коровы держит, у тех и сенокосных участков по два-три, не чета нашим.

Сенокосные угодья – самое больное место Гандалипа. Когда они жили в Баштуяке – вот уж там у них были сенокосы так сенокосы! На раз могли три больших копны поставить! А здесь те, кто давно живёт, имеют свои, выделенные им с незапамятных времён наделы, а пришлым, таким, как Гандалип, достались лишь скудные края полей и обочины дорог, да и те потихоньку совхоз к рукам прибирает.

– Интересный ты человек, как будто в ясный день дождя ждёшь... – Гандалип не обиделся на жену, а всё же не надо бы ей наступать на больную мозоль Гандалипа.

– Вот ещё что, – продолжила Кызбика, – Хима наша с Хажгалиевым сыном, кажется, спелась...

Гандалип повернулся к жене:

– Это с каким?

– Да с каким же ещё? С самым младшим, последышем, который недавно с армии пришёл, с этим, как его... Ашрафом.

– Ха... Вправду, что ли?

– Наверное, правда... Вчера утром, когда скотину в стадо выгоняли, Хажгалиева жена мне говорит: косите, мол, сено на нашем покосе в конце деревни. И с чего бы это?

– Ха... Выходит, наша дочка им понравилась?

– А почему бы и не понравиться, – со смешком в голосе, как показалось Гандалипу, сказала жена, – даром что молодая, а ты посмотри, как она костяшками счётов управляется! Как щёлкает ими!

– Один из сыновей Хажгали вроде на дочери Нагима женился?

– Так и есть, её Хажгали взял в невестки. Взял и дом им построил, а дочку свою за ветврача выдал. Уме-е-ют жить люди...

– Ха, вот это да, наша Хима так выросла, что уже и замуж пора выдавать? – не смог сдержать радости Гандалип. Младшую свою дочку особенно любил Гандалип, по-башкирски петь-плясать научил её, в башкирскую школу отдал. Старшим дочерям мало уделял внимания, молодой был, не сообразил, что из них получится. – Со свадьбой, я говорю, только пока не спешили бы, – после произнесения этих слов сердце у Гандалипа захолонуло: думаете, породниться с Хажгали – это вам игрушки? Баи по-байски за такие дела принимаются... У Кызбики и на это нашлось, что сказать:

– Это... Хажгалиева жена, товарка моя Муния, говорит, мол, если Ашраф будет ходить неженатым, то в город уедет, а ведь ему, нашему последышу, говорит, всё хозяйство останется, поэтому лучше будет быстрее определить его.

– Ха... – Совсем закружилась голова у Гандалипа. – Всё хозяйство останется... Не слишком ли уж ворчунья, я говорю, эта Муния?

– Не знаю... С той невесткой своей больше года вместе прожили в одном доме, никаких скандалов вроде не слышно было. – Дойдя до этого места, Кызбика несколько возвысила голос. – Достойный человек достатком помазан, а недостойного нищета задела, всё лучше, чем отдавать ребёнка за зимогора! Таких сейчас много.

Гандалип промолчал. Мать своему ребёнку плохого не пожелает. А Кызбика снова заговорила:

– Это самое... Муния говорит, мол, если невестку возьмёт, всё в доме ей передаст, как хозяйке, так, говорит, устала.

– Ха! – После этого Гандалип не выдержал, соскочил с постели, накинул на плечи что под руку попало, вышел, сел на крылечко и закурил, часто затягиваясь. – Ха!

По правде говоря, к тому покосу он давно уже присматривается. Эта большая поляна раскинулась недалеко от покоса Гандалипа, рядом с болотом, чуть вглубь. Даже в засушливое лето там всегда богатый травостой. Каждый раз, когда видит этот покос, он вспоминает прежние тучные сенокосные угодья в своей родной деревне, и сердце у него начинает ныть. Если станут сватами, породнятся, может, Хажгали и совсем передаст ему этот покос. Раз не собирается отделять Ашрафа, на кой сдались ему два-три покоса?!

Поскакали мысли, затуманился рассудок. Если всё сказанное женой правда, если Гандалип и Хажгали станут сватами, разве он может опозорить своего свата перед честным народом?! Стать им врагом, это ведь значит подставить подножку счастью дочери… А Хима-то, Хима… Любит ли она Ашрафа? Если не любит, то задумавший великое дело Гандалип, может, и плюнул бы на этот Хажгалиев покос. От того, что до сих пор обходились одной коровой, не умерли же…

– Фу, и Кызбика тоже нашла время рассказывать такие вещи! – Только Гандалип поднялся с места, как на глаза ему попались приближающиеся к калитке две тени. Те, видимо, тоже заметили Гандалипа, остановились. «Хима и тот парень… Ашраф!» – Гандалип быстро присел. Послышался сдержанный смех Химы и шёпот парня: «Смываемся!» Гандалип снова запалил папиросу: «Как неудобно получилось. Что же делать?» И тут он вспомнил сцену из того спектакля, как терзался, не находя себе места, Гамлет, произнося: «Быть или не быть?» Тогда ведь Гандалип так желал Гамлету выдержки, терпения, крепости духа, даже привставал со своего кресла...

– Что делать?! – Эти слова он произнёс громко, изнывая всем своим сердцем, спустя две-три минуты повторил этот же вопрос, но уже тише: – Что делать?!

А на небе – звёзды. Они уже гаснут, как огонёк папиросы Гандалипа. Скоро рассвет...