№3.2025. Игорь Фролов. Баядерка

…Тренер собирался в недельную командировку и хотел, чтобы Антон заходил после школы и выгуливал собаку. У майора Горелова была восточно-европейская овчарка по кличке Китаец, подаренная ему бывшими однополчанами, продолжавшими службу на китайской границе. Китаец знал Антона со щенячьего возраста и признавал его, как и хозяина с хозяйкой, единственного из чужих.

– Женя поздно приходит сейчас, – сказал тренер, – У них в РДК ремонт. Дам тебе ключ, заодно и книжку почитаешь, будет лежать на столике у книжной полки. Только родителям не говори, что читаешь её, а то съедят меня без соли да вместе с сапогами...

Антон любил бывать в квартире Гореловых. Но поводы выдавались нечасто, а побывать там одному он даже не мечтал. И теперь он согласился, не раздумывая. Приходил после школы в милицейскую пятиэтажку, поднимался на третий этаж, открывал дверь ключом – Китаец шумно нюхал дверную щель с той стороны, – не раздеваясь, в коридоре надевал на радостно суетящуюся собаку ошейник с поводком и намордник и спускался с ней во двор. Был конец марта, весна уже расплавила почти весь снег, текли сажистые ручьи, ветер был сырой, приносил запахи таяния, и они волновали пса. Он тянул за поводок с силой молодого бычка, крутился возле кустов, столбиков, углов, обнюхивая, дрожа всем телом, иногда поворачивая морду к Антону и глядя на него ошалело-восторженно, словно призывая разделить его наслаждение этим чудесным ароматом, – и, задрав заднюю лапу, вытянувшись всем телом и глядя в синюю даль, метил, метил, метил... А потом они поднимались в квартиру – на крыльце Антон вытирал Китайцу лапы тряпкой, чтобы не пятнать подъезд, в квартире заводил его в ванную и уже мыл лапы, – и наступала его очередь, и он был так же нетерпелив, как Китаец на весенней улице. Квартира у майора и майорши Гореловых была небольшая и вмещала в себя тесную прихожую, совмещённый санузел, маленькую кухню с едва втиснутыми холодильником «ЗИЛ» и буфетом под красное дерево, зал с телевизором «Рубин», гэдээровской стенкой с обязательным хрусталем, книжным стеллажом во всю торцовую стену и узкую спальню с широкой кроватью поперек, комодом и шкафом под орех. Самым интересным в квартире была библиотека во всю стену – по содержанию она отличалась от домашней библиотеки Антона. Дома преобладала классика, историческая литература, тогда как у Гореловых стояли серии «Подвиг», «Искатель», «Советская фантастика», «Зарубежный детектив», Ефремов, Беляев, Уэллс, половину стеллажа занимали книги о войнах Гражданской и Отечественной, а одна полка была отведена под книги и альбомы о балете. Антон всегда брал книги из библиотеки тренера на дом и перечитал почти все. Но сейчас больше книг («Заратустру» он взял с журнального столика и положил в портфель) его занимали три вещи – одиночество, если не считать Китайца, фотографии на стене в зале и халат на стене в ванной. В первый же день он выработал ритуал, которому не изменял всю неделю. Помыв лапы псу и вымыв руки, он входил в спальню. Он садился на пуфик перед трюмо, он брал в руки таинственно мерцающие флакончики, открывал стеклянные пробки, нюхал маслянистые жидкости, золотистого или чайного цветов, с запахами южных ветров – влажных цветов, солёных морей и жарких пустынь, которые, смешиваясь, кружили голову. Дверцы шкафа и ящики комода были закрыты на ключ, и, подёргав их осторожно, он выходил в зал. Он останавливался перед большим фотоснимком, заправленным в узкую рамку и под стекло, в пол его роста высотой. На нем тонкая балерина, почти полностью обнажённая – только красный лиф из кружев, такие же трусики, прикрытые свисающей с широкого пояса красной тряпицей, и вся она была обёрнута в красную прозрачную вуаль, как в пламя, – стояла на одной ноге, на пуанте, согнув другую в колене, прогнувшись и подняв руки в браслетах над головой. Её лицо было одновременно холодным и страстным, её наведённые чёрным огромные глаза смотрели прямо на Антона и губы были чуть приоткрыты. Взгляд не мог остановиться, пробегая от глаз по линии скул, губ, длинной шеи, тонким плечам, выгнутым ребрам, упругому животу, сильным и нежным бедрам. На снимке была молодая – наверное, не больше двадцати – тётя Женя, студентка хореографического училища в учебном спектакле «Баядерка» в роли баядерки. Охваченная пламенем на чёрном фоне, она была демоном огня, истинной жрицей храма Вишну, и он стоял перед ней на дрожащих ногах, чувствуя, как поднимается по ним та – канатная – слабость, от которой так невыносимо сладко внутри, что можно потерять сознание от этой невыносимости. Он снимал фото двумя руками со стены и быстро, чтобы не расплескать заполнявшее его, шёл в ванную. Там на стене висел её халат – шёлково льющийся, розовый, пахнущий ею – совершенно так, как пахла Багира, когда маленький брат делал вид, что засыпает, положив голову на её бедро. Китаец, лежавший в зале у дивана, поднимал с лап голову, некоторое время слушал наступившую в квартире тишину, потом вставал, выходил в прихожую, нюхал дверь ванной, опуская голову к самому полу, скреб лапой, скулил.

– Фу, Кит! – доносилось с той стороны раздраженно. – Уйди, не мешай!..

Потом шумела вода, открывалась дверь, он выходил, вешал снимок на стену, ложился на диван и лежал с закрытыми глазами. Подходил Китаец, толкал носом его безвольную руку на груди, толкал, пока рука не поднималась и не ложилась на тёплый собачий лоб.

Но в четверг его ритуал был нарушен. Не успел он вымыть Китайцу лапы, как в дверном замке заскрежетал ключ и вошла тётя Женя.

– Маленький братец! – воскликнула она, обнимая Антона, и сквозь запах её духов он почувствовал свежесть виноградного вина. – Мой верный страж! – она прижалась холодной щекой к его щеке. – Извини, помада...

Китаец, присев на задние лапы, радостно вилял тяжёлым хвостом. Сняв пальто и сапоги, прошла в зал, села в кресло, с наслаждением вытянула ноги в колготках. Китаец подошел, толкнул её ноги носом, она подняла их, он лёг, сложив лапы и гордо подняв голову, и она опустила ноги на его спину.

– Хороший Китаец, хороший! – почесала ему спину пятками, взглянула на Антона весёлыми глазами. – Правда же, на Акелу похож? Я так и просила назвать, но разве ж кто меня послушает... Китайцев много. Акела один. Но всё равно Китаец хороший – он и воин, и коврик для ног, настоящий мужчина! – она засмеялась, обнажая ряд белых влажных зубов. – А ты чего такой надутый, мой маленький брат? Не сердись, что нарушила твоё одиночество, я ненадолго, только переодеться. Наши артисты решили сегодня устроить нам, девушкам, маленький бал сатаны – полнолуния ждали, не поздравляли, и вот сподобились. Будем в доме-музее местного композитора – не помню фамилию – отмечать. Там рояль есть, большие зеркала и, говорят, его привидение в полнолуние по комнатам бродит. Придется за полночь засидеться, чтобы увидеть… Ах, ты не представляешь, маленький брат, – она вскочила с кресла, перешагнула Китайца, вспорхнула, сделала антраша, приземлилась грациозно, с полуповоротом, опуская окружность рук, вздохнула: – Ты не представляешь, как хочется волшебства! Я готова жить в серости и ждать его, пусть даже вечность, чтобы возник кто-то сильный, умный и властный, как Воланд – обожаю эту книгу! – и чтобы был покорен мной! Вот если бы ты стал врачом, маленький брат, и создал для меня эликсир молодости, средство Макропулоса – чтобы остановить меня во времени – если не там (она показала на фото на стене), то здесь, пока мне ещё тридцать один, через месяц тридцать два, я гожусь тебе в старшие сестры. Представляешь, я остановлюсь, а ты будешь догонять, догонять… Ах, почему ты маленький, братец мой? – обняла она его сзади, скрестив руки на его груди и положив голову на плечо. Он услышал, как заметалось его сердце под её ладонью, под её пальцами, легко надавившими на грудную мышцу. – Телом ты лев, душою львенок…

Она отпустила его и ушла в спальню, прикрыв за собой дверь. Китаец попытался просунуть нос следом, но получил шлепок по морде.

– Не подглядывать, пацаны! – сказала она. – Дайте королеве переодеться…

Скоро дверь распахнулась, и Антон замер. Она стояла в проёме, как в раме, изогнувшись, затянутая в красное, узкое и длинное, как чулок, как змеиная кожа, отливающее на груди, животе, бедрах, коленках платье. Плечи были обнажены, но руки были в красных перчатках выше локтя.

– Французское, – сказала она. – Как тебе? – И не успел он ответить пересохшими губами, повернулась боком, открывая его взгляду длинный, от начала бедра разрез: – А так? – согнула обнажённую ногу. – Нужно же обеспечить доступ к колену королевы… Хорошо, Степаша уехал, а то бы ни платья, ни бала, и ты бы не увидел. Это мне прямо из Франции на перекладных привезли, от старого воздыхателя. Между прочим, «Баядерка» – его снимок, там на обороте надпись: «Женька, ты – Свобода на баррикадах! Весна 1968 г.».

Она подошла к нему, узко переступая босыми ногами, подняв руки, исполнила тур фуэте на полупальцах, выбросив в сторону обнажённую ногу.

– Ну как? – спросила у него, остановившись и чуть склонив голову.

– Вы – королева! – наконец выговорил он. Грудь его вздымалась, будто он только что сделал пятьдесят отжиманий. Он всё ещё рассматривал мелькнувшую перед глазами её голую спину – длинную, гибкую, с подвижными лопатками.

– Королева приглашает тебя на тур вальса, – сказала она, подавая ему руку в перчатке. – Меня сегодня утанцуют, хочу, чтобы ты был первым, мой маленький брат.

– Но я не умею! – растерянно сказал он, отступая.

– До сих пор не умеешь?! – вскинула она брови. – Ты, победитель красных собак и серых обезьян, король джунглей – и не знаешь простейших движений? А как ты собираешься танцевать на выпускном? А ну, иди сюда, я научу тебя в два счёта! – она поймала его руку, притянула к себе. – Никаких виски, шассе и кортэ, просто левый и правый повороты. Идем по кругу и одновременно вращаемся вокруг оси, которая проходит между нами. Правую руку мне на талию, начинаешь левой ногой – шаг вперёд, я отступаю, правая нога шаг вперёд и в сторону, я наступаю, ты левой назад с поворотом... Начали... Когда уйдем со школьного двора, раз-два-три, веди меня, понуждай руками, толкай нежно, тяни, и раз-два-три, раз-два-три... Хорошо, лети по кругу, волной иди, ныряй за мной, тяни, толкай!..

И он летел! Его горячая ладонь лежала на её голой спине, чувствовали ложбинку её позвоночника, а её пальцы то сжимали его плечо, то отпускали, и они соприкасались, сталкивались мягко, как бы невзначай, нежность её грудей и её живота… Они летели, вращаясь, казалось ему, по орбите вокруг Солнца, но на самом деле вычерчивали телами остроугольный треугольник в пространстве, ограниченном креслом, диваном и телевизором.

– Чувствуешь? – говорила она. – Чувствуешь, что танец есть борьба мужчины и женщины, их борьба и единство, отталкивание и притяжение, и он всегда ведет, а она его заманивает, заводит в западню, он думает, что побеждает, а на самом деле его наступление уже и есть её победа... Хватит!

И они остановились, и она отклонилась назад, обвив его ногой, и он ощутил, как твёрдо соприкоснулись они там, внизу своих животов, и опять поднялась та сладкая истома, когда пальцы могут разжаться...

– Ты чуть не уронил меня, – укорила она, едва удержав равновесие. – Девушек нужно держать крепко... – Увидев его смущение, засмеялась, поцеловала его в щеку. – Видел бы Степа, как я его задание выполняю – не миновать мне карцера...

– Задание? – спросил он удивлённо-обиженно.

– Ну да, задание, – сказала она, присаживаясь возле Китайца и терзая двумя руками его загривок. – Он просил меня воздействовать на тебя – попить с тобой чаю, поговорить о будущем, найти слова, всё-таки деятель культуры районного масштаба. А я вместо этого пьяная, в развратном виде пустилась с ним в пляс. А всё полнолуние, предстоящий бал сатаны – я чувствую себя королевой Марго! – Она уже ходила по комнате – легко и в то же время нервно. – И я как королева не прошу, а повелеваю – неужели ты ослушаешься? Окажи мне услугу, мой маленький брат, это в твоих силах. Стань ты врачом, даже самым великим, я не дождусь эликсира молодости. Я хочу, чтобы ты написал обо мне книгу, настоящую книгу, в которой я буду жить вечно. Я читала где-то, что герои талантливых книг живут настоящей жизнью там, в застраничном мире. Я верю в это, я прямо чувствую, что там есть жизнь! Поклянись, что станешь настоящим писателем и не забудешь меня, а я за это дам тебе силу! Ну?

– Клянусь... – сказал он нерешительно, не понимая, шутит она или это что-то серьёзное, женское, пока ему незнакомое.

– Вот и молодец! Королева в восхищении!

И вдруг, быстро приблизившись, обхватила прохладными ладонями его шею, потянула к себе, прижала свои губы к его губам, постояла так, будто запечатывая его уста своими, и оттолкнула, не дав ему опомниться.

– Всё! – сказала она. – Договор заключен, мой маленький брат. Теперь ты всесилен. Когда-нибудь я верну тебе то, что взяла, – когда это будет неопасно для твоей силы. А пока – пусть звезда, как ей и положено, будет недосягаема, но знай, что она светит тебе, мой маленький брат...

Он никогда не видел тётю Женю такой серьёзной. И никогда у неё так не блестели глаза. И никогда так не горели его губы – кажется, к ним и правда приложили горячую и нежную печать.

– Мне пора, – сказала она вдруг потускневшим голосом, опуская голову. – Я тут с тобой танцую, а меня внизу машина ждет – не будет же полуголая королева шлепать по грязи...

Уже у самой двери, накинув на плечи длинную лёгкую шубу, попросила:

– Ты только дяде Степе про бал ничего не говори. И про танцы. Скажи: посидели, чай попили, и я тебя уговорила. Прощай и помни!..

На следующий день он ждал, что она опять придет, но она не пришла. Перед уходом он достал из портфеля фотоаппарат со вспышкой – брал у отца фотографировать выпускные классы для школьного музея – и, сняв со стены фото баядерки, сделал несколько кадров, слегка меняя угол, чтобы избежать отражения вспышки от стекла. Дома он проявил плёнку, всматривался в ещё влажные кадры на просвет окна, с облегчением увидел, что из пяти один вышел удачно, на нём не было чёрного пятнышка рефлекса от вспышки. Дул на плёнку, чтобы скорее высохла, разводил проявитель и закрепитель для печати, достал со шкафа чемоданчик с фотоувеличителем, установил в своей комнате на столе, расставил ванночки, наполнил реактивами, водой. И когда всё было готово, когда окно было наглухо затянуто покрывалом с кровати, когда плёнка была заправлена в рамку, включена лампа и на белом экране возник прямоугольник негатива, когда, прокрутив-протянув картинки класса, учителей за столом, у доски, в проходе между партами, кладоискатель, наконец, добрался до тайника с сокровищем, он увидел... Просмотрев все пять кадров, он увидел, что единственный кадр без засветки вспышкой был смазан, пусть и совсем немного, но достаточно, чтобы вызвать у склонившегося над световой прорубью мучительный стон и зубовный скрежет. Как он ни крутил кремальеру фокусировки, резкость не возникала. Остальные оказались ещё хуже – мало было нерезкости, так ещё и отблеск вспышки – то на всё лицо, то грудь, то живот. И только последний кадр был почти хорош. По четким точкам зрачков негативной баядерки, старатель понял, что резкость вышла отличная – сердце его забилось! Но в самом низу ее живота, точно между бедер сияла чёрная звезда – отражённый от стекла свет вспышки. Он даже засмеялся такой иронии... Но ничего не оставалось, как отпечатать этот снимок. Плёнка была чёрно-белой, и, чтобы хоть как-то подцветить, чтобы избавить её от серости, он взял фотобумагу «Унибром», единственную, которая была под рукой из фотобумаг с монохромным оттенком. Он отэкспонировал сразу несколько листов 15х20, перевернув плёнку, чтобы получить на одном листе – по два параллельных отпечатка, зеркально обращенных друг к другу, включил красный фонарь, проявлял один отпечаток за другим, промывал, кидал в закрепитель, не рассматривая пристально, и, едва выдержав несколько минут, обязательных для первичного фиксирования, включил свет. Она была прекрасна и зеленовато-бледна – уже не жрица огненного бога, а наяда, застигнутая неведомым фотографом в морской глубине, – закрывшая своим тонким телом зыбкое подводное солнце, – это его вспышка пятиконечной звездой прорвалась между её разомкнутых бедер... И на каждом листе – две наяды, обращённые друг к другу согнутыми в коленях левой-правой ногами, чуть опущенными головами – длинные шеи грациозно выгнуты, как у морских коньков, – морская кобылица бьет прекрасным копытом – это за ней гонялся Посейдон, обернувшись жеребцом...

***

Весна была мокрой и солнечной. За окном капало, журчало, сияло. В который уже раз время новых песен накрыло его. Тело было жарким и тугим, и в то же время внутри была какая-то липкая мякоть, как будто он состоял не из костей и мышц, а из плоти перезревшего абрикоса, косточка которого застряла внизу живота и мучила своей неизбывной твердостью. Когда он думал о баядерке, наяде, кобылице, пантере, – а он думал о ней всегда, просто непрерывная мысль то показывалась над поверхностью, то уходила под, – он ощущал, что слишком лёгок, что слишком сух и пуст и нет в нем настоящей тяжёлой силы, так необходимой, чтобы настигать жертву в прыжке, – а тот жар и тугая натянутость как раз и были качествами воздушного шара, который несёт неведомо куда. Он пока не может оседлать кобылицу, схватить пантеру за усы, намотать на сильную руку волосы русалки, стать партнером в огненном танце баядерки. Он всё ещё маленький брат, он до сих пор мальчик, очень молодой, тонколапый волк, хвост которого ещё не превратился в тяжёлый киль, держащий волчье тело в любом прыжке.

Он вдруг представил себя в шкуре Китайца, и сердце подпрыгнуло, скакнуло восторженно от такой метаморфозы. Лежать у её босых ног, подставлять под них свою спину, рычать от наслаждения, когда руки её мнут его шкуру на загривке, – быть летающим псом и нести её на себе верхом под звёздным небом – голая, она обхватила его за шею руками, сжала бока бедрами, и спина его тает от её нежного жара, и уже видны костры на речках и озёрах, и слышны крики, бубны и смех шабаша...

Вечером он читал «Заратустру». В книге была закладка – маленькая копия морской баядерки. Книгу он читал каждый день перед сном по нескольку страниц. Читал не подряд, а наугад открывая – так почему-то казалось правильнее, казалось, не автор ведет его, а он выбирает путь, и автор уже ведет его, как проводник в горах, по указанному маршруту. Так, открыв случайную страницу, встретил старого знакомого. «Как божественно преломляются здесь, в борьбе, своды и дуги; как светом и тенью они устремляются друг против друга, божественно стремительные, – так же уверенно и прекрасно будем врагами и мы, друзья мои! Божественно устремимся мы друг против друга!» – эти странные слова были начертаны на плакате в секции самбо ещё во Дворце пионеров, но подписаны они были «Из древнего трактата о борьбе». Антону нравился тот плакат, то таинственное противоречие, в нём заключённое, простое на вид, как проволочная головоломка, и такое же неразрешимое. И теперь, читая книгу, он доверял автору так, будто он был последователем старого трактата о борьбе.

«...В твои глаза заглянул я недавно, о жизнь, – читал он, ещё перелистнув, – золото мерцало в ночи глаз твоих – сердце моё замерло от этой неги... На стопу мою, падкую к танцу, ты метнула свой взор, свой качально улыбчивый, дымчатый...» Какая мудрая книга! Она знает о нём всё, кажется, она следит за его жизнью, а его жизнь, оказывается, прекрасна, и она учит его танцевать!

Он лежал с закрытыми глазами, снова просматривая и проживая тот танец, только сейчас начиная чувствовать ладонью своей нежность и гибкость её стана, видеть ее золотисто-ореховые смеющиеся глаза, ее губы так близко...

И тут книга вдруг выскользнула из его слабых пальцев – да не вниз, а вверх. Он открыл глаза. Над ним стоял отец, держа в одной руке книгу, в другой – закладку.

– Сразу два искушения, – усмехнулся он, разглядывая закладку. – Ишь, как сверкнула... Ты бы лучше Фёдора Михайловича читал. И этот из его пальтишка вышел, – он бросил книгу на одеяло, – и эта, – показал и тоже бросил закладку. – Настасья Филипповна, если сам не догадался. Читай, в любом случае Достоевский всегда есть в темах и выпускных, и вступительных сочинений, а этого – нет!..

И отец ушёл, оставив сына лежать с горящими ушами и с чувством провалившегося разведчика. Главным позором, конечно, было не чтение запрещённой литературы – такие книги нередко возникали в доме и, будучи прочитанными, исчезали. Мучительно было думать – он скрежетал зубами, – что теперь отец знает его тайную страсть и то, что ею была не какая-нибудь девочка, одноклассница, а взрослая женщина, да ещё жена его тренера да подруга мамы!.. Впрочем, была малая надежда, что папа не поймет, как появилась эта закладка, – она вполне могла быть в книге: муж баядерки тоже был фотолюбителем…