Ирек Мухтаров. В погоне за вдохновением

Под «вылазками» за настроением я подразумеваю свои действия, лишённые одинаковости будней. Хочу сказать, что я купил сноуборд. Нет, не всегда это было столь обособленно и затратно. Я уже и обливал прохожих из бутылки водой летом, и прыгал с парашютом, и усеивал своё тело пиявкам, и вообще много чего.

Купив сноуборд, я был уверен, что это будет новая волна эмоций, которая породит необходимый энтузиазм, окрашенный на тот момент серой обыденностью и ленью.

Настроение себя ждать не заставило. Одно то, что я иду из магазина с покупкой, которая является моим вложением во вдохновение, делало меня счастливым. Придя домой, я снял плёнку с доски, запарафинил её по всей поверхности, поставил крепления и чувствовал, как радость, переполняющая меня, перерастает во что-то большое – готовность творить.

Идя на остановку, я думал, что знакомиться сегодня вживую будет тоже хорошей идеей, поэтому настроение мне не портило даже то, что в троллейбусе не было мест, что я проехал остановку и даже то, что я забыл дома свою горнолыжную маску.

Ну вот, стою я на склоне, покрытом снегом и моими надеждами с доской, способной унести меня в мир приятных моментов.

Склон был не маленький и не большой, но всё же рассчитанный на людей с неким опытом, коим я не являлся, но я захотел быть идущим навстречу своему страху и, досчитав до трёх, поскользил вниз. Скользить пришлось недолго, и падал я чаще, чем раз на метр. Чуть позже я приловчился и ездил лучше, по крайней мере, прокатываясь несколько метров, пять или шесть, а потом падал на бок. Мои падения, хоть и были частью плана, немного выбили меня из колеи, и чтобы получить ещё немного мотивации, настроения и памятных моментов, я решил прыгнуть с небольшого трамплина. Сказано – сделано. Я спустился немного пониже, чтобы доехать до пригорка раньше, чем упаду. Отойдя немного в сторону, я встал, с трудом удерживая равновесие и решив, что долго так не смогу, решил быстрее исполнить сомнительный план. Всё, что я помню сегодня, это лишь ужасная боль, которую я почувствовал в обеих ногах и спине, упав на которую я сбил дыхание и мог хватать воздух лишь моментами. Меня увезли на скорой помощи, констатировав перелом обеих ног. Да, если вдохновение и приходило ко мне тогда, то оно стояло далеко в стороне, а позже и вовсе сменилось на мою неудачу.

Как же скучно было в этой больнице. Те, кто не был, вряд ли поймёт, что это значит, торчать в четырёх стенах, имея под рукой лишь зубную щётку, мыло, полотенце и соседей по палате, интересность которых сомнительна, как натуральность «натуральных» соков.

Хорошо, что я взял с собой книги и планшет, с «заряженным» Интернетом, который время от времени находил мне общение с людьми, с каждый днём всё чаще и чаще. Я очень долго пытался поддерживать своё настроение на уровне, но я упускал эту возможность сразу, как только вспоминал, что мне нельзя ходить. Осознание того, что ты можешь лишь лежать, ничего не делая, читать книги, заходить в анонимный чат – и всё. Дальше лишь единение с собой.

Кроме меня в палате было ещё три человека. Я бы не замечал их, и общение с ними было не нужным, но у меня закончился Интернет. Да, вот так эгоистично я об этом говорю. Пётр Алексеевич, Андрей и Виталий. Андрею с Витей было двадцать два и двадцать шесть, а Петру Алексеевичу уже пятьдесят два. Со всеми я говорил примерно одинаковое количество времени, около часа в день, учитывая, что перед сном мы говорили полчаса вместе на общие темы.

Опыт Петра Андреевича в преподавании в начальной школе заставил меня отвести на разговоры с ним больше времени, чем остальным моим соседям по несчастью и неосторожности. С каждым днём этот человек больше и больше начинал походить на Шахерезаду, которая всё время не договаривала что-то и тем самым усиливала интерес к своей персоне, и это мне нравилось.

Пролежав месяц в больнице, я решил попробовать то, чем занимался, когда был здоров. Но писать, когда вокруг тебя постоянно много людей, а вместе с ними и куча вопросов, очень непросто. Тем более, когда твоё вдохновение не окрепло, не имеет систематики, если так можно выразиться, а твой опыт ещё синоним незрелости. Тем не менее, я находил время ночью, когда все спали, выходил в коридор и начинал писать. Получалось жутко, неинтересно, бессмысленно, местами даже совсем абсурдно, но всё же, я пробовал, пробовал и пробовал до тех пор, пока мне не начинало нравиться хоть что-то. Наверное, всё бы так и шло. Я бы писал свои рассказы без смысла, абсолютно шаблонные, без идеи, так сказать, переливал бы из пустого в порожнее, если бы однажды ночью Петру Алексеевичу не захотелось покурить. Врачи запрещали ему, так как у него был рак лёгких.

Сколько бы я ни старался оставаться незаметным, всё же пришлось иметь с ним неохотный для меня разговор.

– О-о-о! Чего не спишь?

– Да я по телефону разговаривал.

– Телефон твой, забытый на твоей кровати, несколько раз нас всех будил.

– Извините.

– Чего делаешь-то? Что за тетрадь в руке? Письмо пишешь что ли?

– Да нет, не совсем.

И в этот момент, мне показалось, что я нашёл то, чего так долго не мог найти вне больницы. Этот момент заставил меня поверить, что я нашёл человека, который может выслушать меня и понять. Понять так, как он может и как я хочу.

– Знаете, Пётр Алексеевич, если можно, то хотелось бы рассказать вам.

– Что именно?

– Не знаю, как назвать это. Пусть будут просто откровения.

– Да, конечно, говори.

– Я попал сюда, потому что не ценил того, что имел. Я был избалован всякими ощущениями и искал новых и долго сожалел, что сделал, но оказалось, что это было необходимым. Я попал сюда и теперь осознаю, что мне нужно было просто остаться наедине с собой. Это не тетрадь, это блокнот. И нет, не письмо, я пытаюсь написать рассказ, который будет иметь смысл. Рассказ, который поможет читателям осознать что-то, что поможет им. Но я пытаюсь нарисовать карту, даже не зная, где зарыт клад, я говорю немым языком, понимаете?

– Да, я прекрасно понимаю, о чём ты говоришь. У меня тоже бывало так раньше и очень часто. Но знаешь, что я скажу тебе? В несвободе тела душа обретает свободу…

Вот почему тебе легче здесь, чем там. Вся эта скука скоро пройдёт.

Я посмотрел на Петра Алексеевича и прочёл в его глазах помесь безмятежности с пониманием. Мне стало так легко на душе, так спокойно, что недавнее чувство одиночества развеялось надолго.

Теперь большую часть моего времени занимали разговоры с Борманом. Так себя называл Пётр Алексеевич. Это стало ещё одной небольшой привязкой, ещё одним моментом нашего с ним понимания. Наверное, именно поэтому я доверился ему и дал прочесть одну из своих проб пера, лучшую, на мой взгляд.

Я знал, что объективности и полных откровений можно не ждать, знал я и то, что лести во мнении Бормана будет больше, чем слов в моём рассказе, но, тем не менее, мне было приятно услышать, что ему понравилось и что он нашёл даже там для себя какой-то смысл.

Чуть позже я дал ему ещё один рассказ, который был «похуже». Потом ещё один, ещё и ещё. В конечном итоге Борман прочёл всё, что у меня было, и констатировал, что мне нужно отдать это на суд редактора. Я был категорически против, но внутри себя я всегда хотел этого. Всегда хотел быть услышанным, понятым, отблагодарённым за совет. Но, я настоял на своём и даже спрятал блокнот за какой-то картиной в коридоре.

Так или иначе я стал пробовать писать снова. Писал я так же по ночам, и писать стало легче. Иногда, редкими ночами мне помогал Пётр Алесеевич своим присутствием и разговорами. И вот так, проводя своё время то наедине с собой, то с Борманом, я написал рассказ, который решил назвать «Признание», в котором говорил о себе, о том, как я нашёл то, что давно искал. Нет, это не было пособием по вдохновению, это больше походило на раскаяние человека, который понял, как нелегко быть одному.

– Отлично получилось вот здесь.

– Да, самому нравится.

– Надеюсь, ты не растеряешь всего того, что ты понял здесь?

– Нет. Теперь я знаю рецепт своего счастья.

– Хочешь, я покажу тебе кое-что? – спросил меня Борман и подошёл к картине, за которую я прятал свой блокнот. Он приподнял картинку одной рукой и успел заметить, что блокнота там нет. Наверное, уборщица выбросила, когда вывалился из-под деревянной рамки.

– Вот. То самое наше с тобой родство, причина, по которой я тебя так быстро понял. Эту картинку я рисовал очень давно, а в больницу мне принёс её мой друг, хоть я и противился сперва. Но потом, когда я остался совсем один и не с кем было поговорить, я понял, какое же это счастье, бывать иногда одному, вдали от всех своих избыточных возможностей. Именно тогда и приходит вдохновение…

– Ого. Нарисовано так, будто бы вы лет десять рисовали. Просто шедеврально написано.

– Двенадцать, если быть точным. Из которых пять она просто лежала, завёрнутая в пакет на балконе. Я никак не мог закончить её. Но вот попал сюда и сразу нашёл в себе силы.

– Почему вы не попробуете отправить её организаторам выставок? Я уверен, что она будет достоянием любой галереи!

 – Я просто боюсь быть не понятым. Наверное, как и ты. А так я хотя бы тешу себя оправданием, что этот мой порыв, оставивший след на холсте, никто не видел.

– Каждый должен получить признание.

– Но не каждый успевает…

– Не говорите так.

На следующий день Бормана выписали, и больше я не смог его так называть, потому что почувствовал, как далеко он остался. Будто бы ничего и не было. Я смотрел на его постель в палате и не мог представить, что человек, ушедший так неожиданно, теперь будет лишь моментом в моих нечастых воспоминаниях.

Я ходил по коридорам, держа в руках книгу мастера ужасов, на которого хотел равняться, но даже Стивен Кинг не мог ускорить время, и смесь обиды и пустоты жгла огромную дыру в душе.

Прошла вечность, пока не настал следующий день, а ночь, в которой я никак не смог найти сон, была лишь продолжением этого бесконечного дня. Я встал в пять утра и стал ходить по коридору, получая различные советы от дежурного врача, куда мне отправиться в этом случае, но после слетевшего с моих глаз абсолютно безразличного к ней отношения, она перестала обращать на меня внимание.

Послезавтра в семь утра стало немного полегче, потому что люди стали наполнять пространство своими хлопотами и заботами.

Часам к двенадцати на обходе мой лечащий врач сказал, что может завтра меня выписать. Да, наконец-то! Я был рад, что побывал в больнице, но теперь, мне хотелось бежать отсюда. Этот день прошёл гораздо быстрее, чем предыдущий, и я даже спал ночью.

Проснувшись в половине восьмого, я не пошёл завтракать, а сразу стал собирать вещи, проверять, не забыл ли я чего, и оставалось лишь ждать обхода. Напоследок я решил заглянуть в тот конец коридора, где под разливавшемся в окне лунном свете рождались мои новые рассказы от нового меня. Вдруг я заметил, что картина, которая постоянно стояла в углу возле окна, исчезла. Да, раньше она не бросалась в глаза, но вот её отсутствие я заметил сразу. «Ну, наверное, выбросила уборщица», – подумал я. Посидев немного, я вспомнил ночь, когда Пётр Алексеевич впервые заметил меня за написанием и вспомнил его фразу о том, что клетка для тела – свобода для души. «Вы были правы» – сказал я в полголоса.

К двум часам дня меня выписали, и я хотел уже уйти, как дежурный врач – свидетель моих ночных похождений остановила меня и протянула письмо, адресантом которого была редакция, о которой я слышал многое, но общего с ней ничего не имел. «Уважаемый Олег Владимирович! Мы рады сообщить Вам, что Ваш рассказ принят и будет передан в печать после вашего согласия».

Я стоял, осознавая, что блокнот я прятал за картиной, которую рисовал Пётр Алексеевич, и что это он отправил рассказ, и что картину он забрал с собой. Перевернув письмо, я увидел, что написано на обороте: «Спасибо за то, я что успел…».

Из архива: декабрь 2015 г.