Диана Усманова. Девять месяцев до и после рождения дочки

 До

Странно, но первые предвестники появления чуда оказались совсем не романтичны. Какая романтика в тошноте и головокружении? Да еще ранней весной, когда все мысли – об экзаменах и о работе. Тогда я — мне стыдно даже себе в этом признаться, такое можно доверить  только бумаге, — чудо мое я восприняла не как чудо, а совсем наоборот, как досадную неожиданность, грозившую опрокинуть все мои честолюбивые планы. Наверное, чуду моему тяжело было это сознавать. Прорвавшись через столько заслонов, попав в крохотный процент риска современных противозачаточных средств, дочка моя уверенно заявила о своем праве на жизнь. Свое заявление она передавала мне через тошноту, головокружение и крохотную точку на снимке УЗИ. Конечно,  я драматизирую, и все мои домыслы о размышлении трехнедельного эмбриона не что иное, как бред сентиментальной  мамаши. О чем могла думать клетка в несколько сантиметров? Надеюсь, ни о чем, надеюсь, она не  осуждала меня за  колебания и сомнения, за которые мне сейчас стыдно.

Я была в другом городе, за полторы тысячи километров от родных. И мне предстояло принять сложное решение. Я взвешивала все за и против, наконец приходила к одному решению, а в следующую секунду – к противоположному.

Весь мир стал другим. Вспоминая мое школьное увлечение оккультизмом, я стала искать Знаки.  Маленький карапуз на улице — на него я неожиданно вылетела из-за угла, когда мы с подругой катались на роликах, — не испугался и не заплакал, а замер и потом громко рассмеялся. Кажется, это было подтверждением со стороны самой судьбы, что ребенок мне послан свыше. На факультете, после студенческой  конференции, мой доклад был признан одним из лучших, и руководительница моя заговорила, совершенно конкретно, об аспирантуре. Может, это следовало считать предупреждением? Рановато еще на свет моему ребенку, ведь столько будет упущено возможностей.

Каждую  минуту я размышляла, металась. Моя чудесная мамочка писала мне письма примерно такого содержания: “Конечно, решение принимать только вам двоим, но – ради Бога – не сиди за компьютером и не пей даже вина, даже на свой день рождения! Если боишься за учебу, не волнуйся – с ребенком я помогу”. Любимый  мой звал меня в Уфу все обсудить. Переговорам нашим мы потеряли счет, они ни к чему не приводили. Да и что может бездушный телефон? Он не передает взгляда, дрожания рук. А в наших разговорах было столько эвфемизмов и недоговоренностей, договорить которые могли лишь взгляды и жесты. Телефон не в силах был нам помочь. Он только считал минуты, после которых надо было бежать на лекцию или семинар. А на семинаре – удивленный взгляд моей руководительницы, когда она не увидела энтузиазма на моем лице от предстоящего исследования. Я сама себе удивилась: почему мысли мои отказались идти в сторону политической культуры и СМИ как ее субъекта и объекта и устроили настоящий саботаж. Со мной явно что-то творилось, моя лучшая подруга встревожилась.

Я ей доверилась, и мне стало легче! Ее сочувствие и любовь спасали меня в минуты особенного разлада, а острый юмор (не зря Раневская была ее кумиром!) и ирония не позволяли мне впасть в состояние хныкающей сентиментальности. Но главная поддержка, после мужниной  (как  странно, что когда-то он не был моим мужем), — это моя сестра. Главная подружка в школьные годы, она всегда была генератором идей, автором авантюр в нашем неразлучном дуэте. Она давно уехала из Уфы. Живя в Москве, я приблизилась к ней, но ненамного. Правда, у нас был – слава  цивилизации! – интернет, и уж здесь мы давали волю общению, ежедневно посылая друг другу страницы болтовни.

Я представляю, как тяжело было моему любимому, ведь он так и не поделился ни с кем нашей тайной. Он ревниво оберегал наш с ним мирок, довольно призрачный и виртуальный, – все-таки полторы тысячи километров – и не впускал в него никого. Он переживал все в одиночку. Я была не настолько сильна, и моя мама, сестра и лучшая подруга вместе со мной думали, как же мне быть.

И все-таки решение мне пришлось принимать одной. Сейчас мне кажется, что тщеславие перевесило все доброе и хорошее, что есть во мне. Но это мне сейчас так кажется, а что было тогда — я не помню. Или не хочу вспоминать? Скажу только, что я сидела в комнате с другими женщинами, ждавшими своей очереди на аборт. Вот, все-таки решилась произнести это слово. Я сидела с ними и не понимала, что здесь делаю. Здесь были глупые, маленькие еще совсем девчонки, усталые женщины с равнодушным взглядом. Что делала среди них я?! Я безумно любила своего друга, у нас мог бы родиться прекрасный ребенок… Ноги мои автоматически поплелись к операционной. У меня даже нашлись силы залезть в кресло. Сил не нашлось на самое малое – ответить, как меня зовут. Стандартный вопрос, который задает каждый анестезиолог, нащупывая вену. Может, мне было стыдно сказать свое имя? Не знаю. Помню только, что меня захлестнул поток слез, хотя в жизни я не плакса. Помню, как я вскочила и убежала. Я долго плакала над умывальником, счастливая. В приемной  меня догнали медсестры — мне надо было забрать деньги. Пожилая кассирша поздравила с верным решением, пожелала удачных родов. Из окна помахал на прощание врач и анестезиолог.

В Уфе меня встретил друг, и сразу, при первой встрече, стало ясно: мой любимый и единственный станет отцом нашего чада. Какие тут могут быть сомнения? Разговор с папой, который мыслит категориями философскими и глобальными, окончательно расставил все по местам. Дети – главное, а работа и учеба никуда от меня не убегут. Моя руководительница, разговор с которой я так оттягивала, поздравила меня и пожелала успеха в “главном деле жизни”.

Мое маленькое чудо постоянно напоминало о себе, толкаясь ножками и ручками. Я изучала литературу, догадывалась, какие изменения должны происходить с моим ребенком. Ага, уже появились ноготки, первые волосики. Замечательно, маленькая моя, ты становишься красивей день ото дня!  Скоро у тебя откроются легкие, и ты сможешь появиться на свет даже раньше срока. Я, конечно, буду тебе очень рада, но, знаешь, я еще не готова. Я тебя постоянно чувствую. Как маленький кенгуренок, ты везде со мной, ты знаешь все, что происходило со мной за последние месяцы, ты столько путешествовала на поезде и на машине! Я с тобой разговариваю, хотя не знаю, какого ты рода и как к тебе обращаться. Я выбрала просто “малыш”, моя мама иногда называет меня так, а еще “птенчиком”, здесь уж точно нет различий для мальчишек и девчонок. Еще я  пою тебе. Я даже купила кассету с детскими песенками. Ты общаешься со мной ножками. Иногда видно, как по животу, справа налево, чуть ниже ребер, проходит твоя пятка. Тогда в наш разговор включается твой папа: “Ты, конечно, маленький, и тебе вроде все можно, но маму тебе пинать я не позволю”. Не обращай внимания, это он так петушится, не знает, как себя вести в новой роли. Но я-то знаю, что он будет  нежным отцом.

Я все никак не могу уловить логику в твоих толчках. По книжкам это – признак недовольства, но мне кажется, не всегда. Иногда тебе просто становится скучновато. Или ты вдруг решаешь, что мама про тебя забыла. Что ты, конечно нет. Как я могу о тебе забыть? Ведь я так к тебе привыкла, ведь мы так много пережили с тобой за эти последние месяцы.

В ожиданиях заветного дня я вела размеренную жизнь беременной. Сон, наверное, занимал половину моих суток. Бессмысленно слонялась по квартире. В последние месяцы беременности круг моих занятий резко сузился: с большим животом я не могла даже зашнуровать себе ботинки и на улице чувствовала себя совершенно беспомощно, вынужденно сменила обычно быструю походку на какую-то невнятную, семенящую. Теперь мы выходили только вместе с мужем. Нам постоянно встречались на улицах такие же, как мы, пары – мужья прогуливали своих беременных жен. Животики иногда скрадывались под просторными пальто и шубами, но у меня-то взгляд был наметан! Как у уточки походка, важный и скучающий взгляд мужа, — эти пары можно было отличить сразу!

Я пыталась делать что-то по дому. Говорят, у некоторых беременных проявляется инстинкт “вить гнездо”: они наводят блеск в своем жилище, затевают ремонт и сами активно в нем участвуют, к ужасу своих близких. У моей свекрови схватки начались в антресоли, куда она залезла вытирать пыль в благородном стремлении обычную чистоту в своей квартире довести до стерильной. Я восхищаюсь моей свекровью, но мне до нее далеко, я убиралась лишь по мере необходимости. Да и что может беременная женщина? Больше трех килограмм ей поднимать нельзя, по крайней мере, не рекомендуется, нагибаться – тоже. К тому же у меня страшно болела спина. Все другие беды беременных меня миновали. Не было изжоги, о которой я столько слышала в роддоме, никакого зуда, никакой тошноты. Только немели ноги. Но потом я узнала, что это от недостатка кальция, начала принимать хорошо усваиваемый препарат, и все прошло.

Иногда я читала. Занятие это, впрочем, стало крайне затруднительным. Не потому, что у меня болела спина и было трудно найти удобное положение. Проблема подкралась с другой, совершенно неожиданной стороны. Можно сказать, с тыла. Потому что затруднения при чтении я испытывала не физические,— меня не подводили глаза или спина — а умственные. Никогда бы не подумала, что “видеть в книге фигу” — это про меня. Я читала текст, но знакомые слова мне ничего не говорили. Я испугалась.

И тут я вспомнила, как на первом курсе у нас забеременела однокурсница Нина. Поведение ее нам казалось иногда странным: на занятиях она могла засмеяться, или, блаженно улыбаясь, не услышать вопроса преподавателя. Нина потом  рассказывала, как смешно ей было, когда она не могла прочитать предложение, потому что учебник на ее животе прыгал и дергался, как мячик под ударами крохотного футболиста. Конечно, к нему прислушиваться было гораздо интереснее, чем к преподавателю. Посещала она только  французский: с языком у  нас было  строже всего, а по другим предметам ей давно поставили зачеты и экзамены – животик и милая улыбка решали все. Иногда, выслушав вопрос нашей француженки, она забывала его начало, и тогда та же блаженная улыбка расплывалась на ее лице. Француженка ее состояние прекрасно понимала. “Что, Нина, не думается вам?”, — спрашивала она, но при этом “гоняла” ее за две недели до родов. “Зато ваш ребенок будет двуязычным еще до рождения”, — говорила она на прекрасном французском. Нине, единственной в группе, она поставила “отлично”.

Я чувствовала себя на Нинином месте, забывая начало фразы. Читала  я только сказки и альбомы по искусству, надеясь привить своему чаду вкус к прекрасному.

Этот день приближался. Мы стали подыскивать роддом. В нашей части города все оказались закрыты или были на ремонте. Самый модный  в городе я отмела сразу: он был огромным, настоящим конвейером, а такое интимное и важное событие в моей жизни требовало немноголюдности. После длительных поисков мы пришли к исходной точке —  роддому по месту прописки. В народе он назывался “резусным”. Не  потому, что там проводили  эксперименты над макаками-резус, просто сюда со всей республики приезжали  роженицы с отрицательным резус-фактором. Я была среди них “положительной” вороной, но это того стоило: роддом славился высокими профессионалами и хорошей детской реанимацией. Я героически боролась со страхами, которые  вертятся в голове  почти  каждой беременной, но опасения все же оставались: мой котенок (“кисенок”, как называл нашего ребенка муж, потому что мы ждали девочку) выдержал сессию в вузе, катание на роликах с падением, двадцать пять тысяч километров на поездах и на машине. К этому добавлялась неуверенность в нашей экологии.

В роддоме надолго запомнился  визит двух дедушек. Важные и взволнованные, они  приехали познакомиться с врачами и условиями и,  довольные осмотром, укатили домой. Две недели! Именно столько я пробыла в роддоме, пав жертвой предусмотрительности моих домашних.

Здесь меня подстерегала опасность. Не уколы, хотя за час до процедур у меня падало настроение и  повышалось сердцебиение. И не многочисленные анализы, когда мой палец начинал дрожать, как хвост нашего боксера при виде косточки. Хуже всего были страшилки, которыми угощали друг друга беременные за долгими разговорами. Ужасные истории, приключившиеся якобы со знакомыми,— родовые травмы с леденящими кровь последствиями, запутавшиеся в пуповине дети, неправильно сделанные уколы, от которых у детей вырастала непомерно большая голова, смерть во сне.

Я забивала голову бесконечными кроссвордами, картами,– мы играли во время бессонницы — но это не помогало. Я даже перечитала добрые книжки про Винни-Пуха и Алису, чтобы правильно настроиться перед родами.

Я не одна “перехаживала”. Нас было трое, с нетерпением ожидающих схваток. Из услышанного в коридоре разговора: тетка (прозвище – Пикачу, из-за халата с символикой покемонов, мультяшных уродов, которых почему-то очень любят  дети) звонит своей подруге: “Мне муж сказал, что дольше сорока двух недель ходят только слоны. Он сказал, что придет и разберется со всеми врачами. У нас что, родится слон?” Пикачу нас всех, честно говоря, достала. Не только потому, что я не люблю покемонов и их символику. Достала она нас своим громким голосом, из-за которого все ее разговоры по телефону и через окно становились достоянием общественности: персонала, рожениц и посетителей. А подслушивать чужие разговоры, да еще глупые, согласитесь, не очень приятно. Общение через улицу иногда смешило, иногда раздражало. Все советы, которые давали матери своим дочерям, повторялись с удивительным постоянством: “Не ешь шоколада! Пей побольше чая с молоком!”

Традиции в роддоме соблюдаются. Микстура пустырника в коридоре для понижения давления, объявления с обращением “уважаемые женщины”. Но и новшества есть. Сейчас ребенка сразу же после рождения прикладывают к материнской груди, считается, что это помогает ему преодолеть родовой шок (а боль он испытывает в несколько раз большую, чем мать!). С мамой он остается и после, его не уносят, как раньше, в детское отделение. Для ребенка это чудесно, но для матери тяжеловато. Зато – тяжело в учении, легко в бою — выписывается мама, умея обращаться со своим чадом, понимая, чего он хочет. Ее не приводят в замешательство сучащие, как заведенные, ножки и ручки младенца. И кормить ребенка сейчас рекомендуют столько, сколько он просит, – от прежнего строгого режима отказались. Еще одно новшество – к радости жен и мужей. Если раньше половая жизнь перед родами запрещалась, то теперь даже рекомендуется: мою соседку, которая перехаживала уже две недели, врач отправила на денек к мужу – на гормональном уровне это приблизит и облегчит роды.

Рождение

Это произошло двадцатого декабря. День рождения моей сестры стал днем рождения моей дочери. Схватки не зря так называют: они охватывают не только живот, но и все сознание в свои цепкие лапы. Я пыталась отвлечься “собачьим”, частым дыханием, засекала интервалы между схватками, думала о том, какой светлый и важный сейчас момент в моей жизни. Это не помогало. Хотелось грызть кровать и плакать. Но что мои ощущения (язык не поворачивается назвать их страданиями) по сравнению с мучениями моей соседки! Ее роды длились уже вторые сутки. Она кричала, умоляла врачей сделать ей кесарево сечение. В тот момент они казались мне извергами…

Третьей моей соседкой была хрупкая, изящная девушка. Она ни с кем не общалась, мы даже не знали, как ее зовут. Она и сейчас молчала, вцепившись зубами в подушку. С ней и ходила по палате. А под окном стоял муж. Он уже праздновал появление “наследника” и поэтому даже не заметил обезумевших от боли глаз жены. Она называла его “козел”. В такой ситуации и у меня в лексиконе не нашлось бы другого слова.

Потом я узнала, что сын ее родился четырехкилограммовым. При ее-то сложении восьмиклассницы!

Через семь часов все кончилось. В родильной было холодно, но я не знала, куда деться от жара. Акушерка смочила мои губы влажной губкой. Простое доброе лицо. Первый человек, которого увидела моя дочь.

Я думала, дети рождаются пухлыми. По крайней мере, в фильмах пищат в руках врачей розовощекие бутузы. Потом я поняла, что ни в одном фильме не снимался новорожденный младше трех месяцев.

Мне на грудь положили теплого лягушонка (“Человеческий детеныш”, — вспомнила я Маугли), с тоненькими ручками и ножками. Впалые  щеки и большие, с мутной поволокой глаза делали ее  похожей на котенка. Впрочем, котенком, точнее кисенком, мы ее и называли в своих ожиданиях. Меня била крупная дрожь, — нормальное явление для роженицы. Я боялась придавить лежащую рядом дочку. Спрашивала акушерку, все ли в порядке с ребенком, почему не берет грудь. “Ты родила здоровую прелестную дочурку. А проблемы начнутся потом: не хочу это одевать, это уже не носят… Девчонки – такие модницы, одна головная боль”. Дай бог, дай бог…

Через два часа  нас  привезли в  палату для  мам с детьми. Сюда  по-партизански проник муж, чем вызвал переполох во всем отделении. Его растерянное лицо при виде крохотного существа я постоянно вспоминаю с нежностью. К счастью, дочка родилась здоровой, так что о реанимации я и думать забыла. Но не мои соседки по палате. Для них грозное слово “билирубин”  (содержание антител в крови, для детей у мам с отрицательным резус-фактором это может привести к смерти или к отсталому развитию) было источником радости или слез после каждого анализа. Я радовалась и переживала  за них, хотя сама себе это запрещала: от волнения уменьшается молоко, а с кормлением дочки дела у нас обстояли  не очень хорошо. Асеньку (так я назвала дочку в честь сестры) прикладывали к моей груди все врачи из детского отделения, но безрезультатно. В конце концов ей поставили капельницу с питанием. А капельницу младенцам ставят  —  в голову! Когда я увидела свою крошку, лежащую одиноко в тележке, с системой в голове, то у меня так заболело сердце, как никогда до этого не болело. Я  впервые почувствовала страх за своего ребенка, ощутила силу  материнских чувств. Ночь была кошмарной. Потом выяснилось, что врачи меня пожалели и решили дать поспать хоть одну ночь, успокоив дочку глюкозой. Действительно, на следующий день и она, и я были гораздо спокойнее. Крошка даже взяла немного грудь. Силенок у нее едва хватило на несколько глотков.

Сейчас я с улыбкой вспоминаю, как постоянно бегала в детское – то моя малышка  не брала  грудь, то слишком быстро дышала, то слишком медленно…Через несколько дней паника прошла.  После калейдоскопа переживаний и эмоций осталась спокойная радость. Видимо, не у меня одной. Книгу отзывов здесь можно смело назвать книгой благодарностей. А сколько нелестных слов в адрес врачей и акушерок, наряду с восхищением и уважением, я слышала в палатах… Как мудро устроена природа, что человек помнит только хорошее. Радости моей не было предела, и было стыдно за свое счастье перед соседками. Их дети лежали наверху, и не для глюкозы. Под специальной лампой в их крови разрушали опасные антитела. У одной из них муж все свое свободное время проводил под окнами. У другой – напился сразу же, узнав о рождении сына.

Но мои мысли были уже далеко отсюда, дома, где моя крошка встретит третье тысячелетие в кругу своей – моей — нашей семьи.

После

Дома Асю уже ждала кроватка, стопки пеленок и ползунков, ванночка, полка с пузырьками и ватками — в общем, целое хозяйство. Мы подчинились суеверию о первых сорока днях и не показывали никому ребенка, не фотографировали. О последнем я жалею: глядя на нынешнее розово-белое пухлощекое Асино личико, все труднее вызвать в памяти смуглую мордашку со впалыми щеками и огромными глазами. Особенно умилительно было, как я носила ее подмывать в ванную, – она всем животом умещалась на моей ладони, поджимала тоненькие ножки и  ручки, и из этого комочка бусинками торчали глаза. Еще ничего не видящие. Помню, сколько радости было, когда она обратила внимание на большую яркую игрушку. Со временем зрение становилось все четче и четче, пока бабушка (главный хроникер Асиных достижений) не сделала в дневнике запись: “Посмотрела как человек”. Дневник этот, помимо сведений о прививках и весе, фиксирует первую сломанную игрушку, первые “агу” и “угу”. Подумать только – все-все  у  нее в жизни впервые. Первая прогулка по квартире привела ее в замешательство и заставила замолчать – обычно болтливая Асенька выдержала два  часа без “дя”, “ня” и “ля-ля-ля”! Теперь Ася побывала во всех окрестных парках, помоталась с нами по дачам. Иногда мне бывает завидно: на привычные мне пейзажи дочка смотрит с восторгом, катание по городу у нее вызывает такие эмоции, что мне тоже хочется воспринимать привычную действительность во всей ее полноте, взглянуть на нее свежим взглядом. 

А за фотолетопись у нас отвечает моя мама. На фотографиях видны перемены. В суете повседневных забот их просто не замечаешь. Для этого нужна бабушка, с радостью и любовью снимающая внучку во время своих приездов. Муж избрал шутливо-ироничный, и даже саркастичный тон. Это приводит  в шок мою чувствительную маму, она не может совместить образ любимого зятя с передразниванием ребенка. Долгое время он называл Асю чудовищем.  “Ты немножко перепутала суффикс,— говорил  он мне.— Не чудо, а чудовище”. Муж страшно боялся “влезть” в рамки типичной счастливой семьи, и у нас нет типичных снимков. Что очень огорчает маму. Если бы она видела, с какой нежностью возится иногда с дочкой муж, с какой радостью бежит к ней после долгих отъездов, она бы караулила с фотоаппаратом эти трогательные моменты.

Сейчас дни летят незаметно. Бесконечно тянутся они в первый месяц, когда малыш мучается коликами, ему надо греть и массировать животик, он страдает запорами и непонятно чем. Плач от неясной причины вселяет тревогу и страх. Вздохнула с облегчением я через месяц, совсем свободно – через три. И это при том, что дочка моя, судя по книжкам и по рассказам знакомых, на удивление спокойна и жизнерадостна!

Я могу по пальцам пересчитать бессонные  ночи и капризы. Только однажды у нее был насморк. Правда, затянувшийся. Ребенок такой беспомощный, что даже высморкаться сам не может! Козявки мы вытаскивали из носа специальной грушей… Насморк не проходил, закралось подозрение на аллергию. В качестве потенциальных аллергенов выступали кошка Фрося и пес Портос. С появлением Аси мы стали называть их “пограничным зверьем”: они рядком сидели у двери в нашу комнату, соблюдая строгий запрет не входить. Насморк не проходил. Пришедшая на дом медсестра назвала нас крайне безответственной семьей, подвергающей ребенка риску. Свекор, профессор биологии, над перспективой   подхватить от “зверья” глистов посмеялся, но все-таки проконсультировался со своими коллегами-специалистами. Зря опасались – глисты от собак и кошек к людям не переходят.

Фрося и Портос словно чувствовали, что решается их судьба, ходили понурые и потеряли аппетит. Слава богу, насморк прошел. У нас словно гора с плеч свалилась. Ожили и звери.  Тяжелая пора для них начнется, когда Ася начнет бегать. Я хорошо представляю такую картину: “Полтос! Флося!” — кричит дочурка и направляется прямо к Фросиному хвосту. Портосу повезло больше – у  него хвоста нет. Зато есть уши…

Малышке нашей в сентябре исполняется девять. Когда не спит, она в движении. Это и понятно – столько ей нужно открыть и узнать, что голова идет кругом.

Я снова стала читать книжки и готовиться  к диплому. Работаю ночью и во время Асиных игр в манеже. Иногда она отставляет в сторону игрушки и завороженно смотрит на компьютер. Дитя цивилизации…

Мы отмечали годовщину свадьбы. Все внимание сконцентрировалось на Асе. Она очаровала  всех  гостей. Колотила погремушкой по столу, смеялась, обнажая смешные, как у Бабы-Ежки, зубки. Выдержала даже дым костра и комаров. Первый ребенок среди мужниных и моих друзей, и они с любопытством наблюдали неведомое создание. Оно им очень понравилось. Пусть обращаются за советами, когда соберутся завести такое счастье. Бабушка говорит об ангеле, поселяющимся в доме с  рождением ребенка. Дедушка – о радости наших домов, соединившей и породнившей всех нас.

Со страхом жду отъезда в Москву, теперь уже вместе с мужем, но пока без ребенка. Нет, детка, мы будем часто видеться и выдержим разлуку. Что там год? У нас вся жизнь впереди…

Из архива: октябрь 2001 г.