Аклима Сафина. Вкус пресной лепёшки

Перевод с башкирского Г. Шафикова

Едва вынув из печи пышущую жаром лепешку, Амина тут же попробовала ее на вкус.

— Отменная получилась. В меру и масла, и соли, — удовлетворенно проговорила она самой себе.

Что-что, а печь лепешки она умела, хотя пекла их крайне редко, ибо, как это ни парадоксально звучит, очень хорошо знала истинный вкус подобным лепешкам. И связано это было с одним давним происшествием, случившимся еще во времена ее далекого детства.

В ту пору Амине было каких-нибудь пять или шесть лет. То ли потому, что у Сании Амина была последненькой, а может, потому, что до нее одна за другой умерли сразу две ее старшие дочурки, она даже на минуту боялась оставить младшенькую без присмотра, куда бы ни шла, даже на работу, брала с собой.

В один из морозных зимних дней пришла она домой всполошенная и сильно озабоченная.

— Доченька, одевайся потеплее, едем молоть муку. Сегодня дядя Фахрислам, председатель наш, наконец-то дал нам колхозного быка. Да и как не дать, я ведь ревмя перед ним ревела: “Что мне, голодом уморить целую ораву детишек?” Не устоял, человек, пожалел все-таки. — Все это Сания, захлебываясь словами, пробормотала скороговоркой, в то же время светясь нескрываемой радостью. — Два мешка наших, два мешка — Махии и три — соседки Сагиды заберем с собой на мельницу. Фахрислам-агай мне сказал: “В колхозе не хватает рабочих рук, ты проворнее других баб. Их пошлешь — они и за десять дней не управятся, так что, бери на себя и их долю”.

Сания выпросила у соседки теплый тулуп и укутала в него дочку. Сама же разыскала где-то плохонькую шубу, затянула себя потуже поясом и уселась в сани.

— Если бык не будет лениться, даст бог, нынче к вечеру и доберемся.

В дороге пошел мокрый снег, к полудню и вовсе стало тепло. Мать, вооруженная длинным шестом, ловко управлялась с быком: захочет тот податься направо — она тычет концом шеста под его правое ухо, понесет его налево — шест тычется под левое ухо быка. Так мерно и медленно двигались они по узкой дорожке, ведущей к мельнице.

Амина, высунув голову из тулупа, молча взирала по сторонам. Повсюду, куда не посмотри, было белым-бело, а редкий снег все падал, не утихая, иногда хлопья ложились ей на щеки и нос и тут же таяли. Амина смотрела на леса и горы полусонными глазами, время от времени погружаясь в дремоту, и вздрагивая от голоса матери: “Доченька, тебе не холодно?”

Мимо проползали высокие горы, на землю ложилась вязкая тревожная темень, ближние сосны и ели еще можно было разглядеть, а дальние деревья уже тонули во мгле, рождая причудливые видения.

Когда добрались до мельницы, стало совсем темно, но Амину поразило множество скопившегося здесь народа. В основном — женщины, подростки, мужчины-инвалиды. Чьи-то сильные руки подняли Амину и занесли в какую-то маленькую, набитую людьми, избушку, в которой девочке быстро стало жарко, так что ей захотелось раздеться до самого платьица. Печная плита раскалилась докрасна, и от нее волнами плыл жар. На плите клокотала вода в ведре. Какие-то незнакомые женщины раздели Амину, растерли ей руки и ноги, дали картошку в мундире и горячий чай.

Пока Сания разгружала мешки, распрягала быка и стелила солому, Амина как ни в чем не бывало ужинала вместе с незнакомыми ей тетками. Она пила чай, невольно прислушиваясь к тому, о чем толкуют эти сердобольные женщины. Одна из них, худощавая, в годах, говорила с тревогой:

— Оказывается, волков развелось видимо-невидимо. Говорят, намедни у аула Тирэкли загрызли женщину вместе с коровой. Только и нашли в валенках остатки замерзших ног у бедняжки.

К пожилой рассказчице подключилась вторая, третья, и каждая делилась историями одна страшнее другой; потом подробно обсуждали каждый случай, давали друг дружке всяческие советы, как вести себя с волками. Кто-то осуждающе отозвался о Сании:

— Неужто не на кого было оставить девчушку? Вон ведь какая кроха. И это в такую-то пору!

Амина долго прислушивалась к их разговору, потом, сомлев, не выдержала, уснула, так и не дождавшись своей мамы.

Когда она проснулась поутру, за чаем сидели только две женщины и судачили вполголоса, видимо, боясь разбудить девочку. Вскоре появилась и мама.

— Если будет угодно богу, к вечеру дойдет и наша очередь, — сказала Сания с нескрываемой радостью. — Завтра с утра пораньше отправимся в обратный путь. На ночь глядючи никак нельзя. Да и попутчиков у нас нет.

Пока мать хлопотала со своими мешками, то заходя, то выходя из избы, наступил вечер. Но их очередь дошла только на следующий день. Мука была смолота лишь к обеду, потом мешки загрузили на сани и стали готовиться к отъезду домой.

Сания укутала Амину во все тот же тулуп и усадила между двумя мешками, чтобы поменьше дуло. По пути мать не скрывала своей радости, нет-нет да поглаживала мешки руками и приговаривала нежным голосом: “Слава богу, теперь мои детки с голоду не помрут, муки больше мешка да еще отруби для скотинки… Целое богатство! Теперь бы только живыми и здоровыми домой добраться”.

Радость для матери — радость и для Амины. Ей хотелось дотянуться до худых маминых щек и нежно погладить их, но, укутанная в тулуп, она не могла не только потянуться, но даже пошевелить рукой. Да и мама может рассердиться, а Амина не хотела, чтобы ее радость чем-нибудь омрачилась.

Бык двигался своим обычным медленным, мерным шагом. Сания правила с помощью все того же длинного шеста. Ее руки в больших рукавицах стали уставать, и она то снимала их, то надевала вновь. Жгучий холод драл лицо. От маминого дыхания на вороте шубы образовался иней. Она то и дело поправляла тулуп на тельце дочери, боясь, что у той замерзнут щеки или ноги. Амине нравились ухаживания матери, она закрывала глаза и погружалась в прозрачную дрему.

Вдруг что-то резко щелкнуло, и несколько мешков вывались из саней. Вслед за ними оказалась на снегу и Амина. А бык, взяв направо, неуклюжими прыжками двинулся по глубокому снегу в сторону ближайших кустов. Оказывается, оборвалась веревка на одной из оглобель. Мать бросилась было вслед за быком, чтобы выйти к нему с головы, но тут же по пояс провалилась в снег. Пока она барахталась в сугробах, прошло немало времени. А Амина как упала, так и лежала на снегу, прижатая мешком с мукой. Наконец Сания ухватила веревку, повернула быка назад, и тут чуть не задохнулась от ужаса, увидев придавленную мешком дочь. В этот момент словно кто-то придал ей силы — она с такой мощью отшвырнула лежавший на Амине мешок, что тот чуть не перелетел через сани. Это, в свою очередь, испугало быка, который на этот раз рванулся уже налево. Розвальни прямо-таки подкосили Санию, и она рухнула в снег. И опять ей пришлось гнаться за упрямой скотиной, утопая в сугробах.

— Доченька, как ты себя чувствуешь? Не ушиблась ли?

— Нет! — поторопилась успокоить ее Амина. Мама вручила ей конец ремня от бычьей узды.

— Подержи, пока я сложу мешки обратно.

Девочка смотрела на огромную голову быка, его широкие рога и пылающие злобой глаза. Ей было страшно, но она изо всех сил сжимала в руках сыромятный ремень: не дай бог, бык опять припустит в какую-нибудь сторону. Между тем, мать то так, то этак пыталась вновь укрепить ярмо на шее быка. Наконец мать управилась с этим нелегким делом, и Амина облегченно вздохнула. “Как же она дотащит валяющиеся на снегу мешки и уложит их в сани?” — стала думать она, следя за действиями матери. Она не удивилась тому, что Сания, устремившись за лежавшими мешками, вновь провалилась по пояс в снег. “Если у мамы не хватит сил поднять мешки, то мы здесь, наверное, замерзнем и умрем”, — решила про себя девочка.

Добравшись до мешков, Сания вдруг остановилась и стала к чему-то прислушиваться. На лице ее изобразилось беспокойство. Она приподняла шаль над ухом и прислушалась еще внимательнее. Амина последовала примеру матери и тоже высвободила правое ухо, стараясь понять, что заставило насторожиться ее маму. Но вокруг царила мертвая тишина.

Сания, напрягаясь из последних сил, стала тащить мешок в сторону розвальней. Но это ей плохо удавалось. Амина кинулась на помощь и тут же провалилась по самую шею. При этом она заметила, что мать вновь замерла на месте и стала прислушиваться к тому, что было неведомо ей, Амине. И тут до слуха девочки донесся отдаленный вой: “А-у-у-у!”, пронзивший ее, казалось, до самого сердца. Видимо, этот вой услышал и бык, потому что шкура на нем пошла мелкой дрожью и он несколько раз мотнул большой головой. Таинственный вой не заставил себя долго ждать и вскоре раздался уже ближе и более отчетливо:

— Ау-у-у-у!..

Амина заметила, как исказилось страхом лицо матери.

— Ах ты, божье наказание! Видно, по запаху учуяли. Эх, успеть бы мешки загрузить, — запричитала мать, при этом старалась выговаривать слова спокойно, чтобы не перепугать дочку. А та уже поняла, кто это воет: волки! Ей уже приходилось сталкиваться с этими страшными хищниками.

*   *   *

Сания вместе с теткой Махией присматривали за овцами. Днем они их кормили, убирали навоз, а ночами поочередно отправлялись сторожить. Овцеферма располагалась довольно далеко от аула. Овцы содержались в сарае, покрытом сверху плетневой крышей. Возле фермы маленькая избушка, где и несли свою вахту охранницы. Там они растапливали печку и пили горячий чай. К ночи избушка начинала остывать, и сторожихам приходилось укрываться теплыми шубами. Потом они зажигали керосиновую лампу и шли осматривать овчарню.

От волков не застрахован никто. Голодные и злые, они могут разодрать любого, кто попадется им на пути.

В четырех углах фермы висели куски рельсов, о которые сторожихи били железяками, обходя вокруг фермы. Так они пугали хищников.

С недавних пор следы волков стали все чаще попадаться совсем рядом с фермой. Тревога за овец делала сон женщин прерывистым, коротким. И все-таки однажды все они — мама, Махия-апа и она, Амина, проспали все на свете. Сания пробудилась то ли от страшного сна, то ли что-то почуяв во сне, и закричала не своим голосом:

— Махия, бог нас всех покарал! Плакали наши овечки! — и выбежала из избушки. Амина выбежала вслед за ней.

— Нет, ты только взгляни: вон ведь стоит, прямо на крыше, — кричала Сания.

Вскоре выяснилось, что волк задрал большого барана, но, испугавшись людей, быстро ушел в сторону леса.

Стоило Сании распахнуть ворота овчарни, как оттуда блеющей лавиной вырвались овцы и устремились к людям, словно ища у них защиты. Неподалеку лежало несколько овец, зарезанных волками. Один из задержавшихся волков оглядел со страхом и злобой женщин и побежал к дыре в соломе. Он пронесся мимо Махии-апай, задел ее боком, и та в ужасе аж присела.

— Убил он меня, Сания! — только и простонала она. — Нет меня больше.

— Что ты несешь? — рассердилась Сания. — Скажи спасибо, что он тебя клыками не полоснул.

Затем, обернувшись к Амине, прокричала:

— Доченька, иди, принеси нож!

Забыв всякий страх, стараясь поскорее выполнить просьбу матери, Амина бросилась в избушку. Когда она вернулась с ножом, то увидела, что мать обнимает издыхающих баранов, попеременно прижимая к груди их головы, и слезы сами собой текут по ее щекам. Вслед за ней заплакала и Амина. Услышав их плач, Махия-апай пришла в себя, с трудом поднялась на ноги и задала совсем уж глупый вопрос:

— Сания, тот, что пробежал… Это что, волк?

— Махия, иди скорей, — отозвалась мать. — Зарежем этих бедняжек, чтобы все было по-божески. Затем прочитала известную ей молитву и вонзила нож в горло первой овце…

— Скоро рассветет. Придет Данис и снимет шкуры с овец, — сказала она.

— Сания, как у тебя только рука на такое поднимается? Да еще в пору уразы, — дивилась Махия.

— Так велит Аллах, потому и посмела, — внушительно промолвила Сания. — Ах, они проклятые! Столько овец порезали! Разбой, да и только.

А вскоре явился и сам завфермой Фахрислам-агай. Он не стал обвинять женщин, но с того вечера начал присылать к ним на помощь четырнадцатилетнего Ислама со старым отцовским дробовиком…

*   *   *

— Ау-у-у-у!

Вой волков продолжал неумолимо приближаться. Уже успели опуститься сумерки, и каждый куст или заснеженный пенек казался притаившимся волком.

Мать и дочь с огромным трудом вытаскивали из сугробов мешки на дорогу. Оставалось еще четыре мешка. Амина слышала, как мать, то и дело поминая Аллаха, читала одни и те же строчки Корана и прикладывала все усилия, чтобы выволочь еще один мешок из снежного плена.

— Голодные… Учуяли нас, потому что у голодных волков острое чутье… Идут на запах.

Чем ближе слышался волчий вой, тем беспокойнее становился и бык, норовя кинуться в какую-нибудь сторону. Но что-то его удерживало, видимо, боялся уйти от людей, в которых своим тупым бычьим умом чувствовал спасение и силу.

Когда вой приблизился настолько, что зазвенел в ушах, Сания обратилась к дочери:

— Вот тебе спички. Сгребай с саней солому и собери ее в одну кучу.

Она стянула с себя шубу и тоже отдала Амине:

— А это положи сверху. Если волки посмеют на меня наброситься, сразу поджигай солому. Вместе с шубой. Она горит долго.

Сания взяла в руки вилы.

— Слышишь, затихли. Значит, они где-то близко. Надо приготовиться к схватке.

Тут она резко повернулась в другую сторону и опять прислушалась, затаив дыхание.

— Слышишь? Будто кто-то свистнул…

Амина внимательно следила за выражением лица матери, пытаясь понять, куда именно она смотрит, затем, взглянув в ту же сторону, увидела вдалеке темное привидение. Ледяной озноб пробежал по ее телу. Но тут раздался голос матери, который показался Амине абсолютно спокойным:

— Вон они, выстроились как миленькие.

Взглянув в другую сторону, она заметила неподалеку четверых сидящих волков.

— Ну, кажется пора поджигать солому, — сказала она, направляясь в сторону хищников, воинственно выставив вперед вилы.

— Поджигай! — крикнула она, не оборачиваясь. — Кто-то едет к нам на лошади.

— А если это разбойники? — сказал Амина дрожащим голосом. Разбойников она боялась еще больше, чем волков, потому что этих зверей видела своими глазами, а про разбойников знала только по страшным сказкам.

Но матери уже было не до нее. Она вдруг стала хватать горстями снег и кидать в сторону сидящих неподалеку волков. Однако на тех это не произвело никакого впечатления, они все так же неподвижно и выжидающе продолжали сидеть на своих местах.

Между тем Амина стала клоками вырывать солому, которой были застланы сани, и накладывать ее в одну кучу. Зубы ее выбивали дрожь, пальцы не гнулись, чтобы вынуть спичку и поджечь набранную солому. Видя, что летящие комья снега ничуть не пугают хищников, Сания стала тыкать вилами в их сторону, не продвигаясь вперед. Но тут уже зашевелились сами волки, они стали медленно двигаться в их сторону, то делая несколько мелких шажков, то снова останавливаясь и замирая на месте.

Амина вынимала спички одну за другой, но они не хотели зажигаться, ломались в ее пальцах, и она чуть не плакала от обиды и страха.

В это время послышался мужской голос, понукающий лошадь.

— Пошел! Пошел!

А потом появился и сам кричавший — однорукий русский человек. Говорили, что руку он потерял на войне.

— Знакум, волки бит… Помоги! — закричала мать, впервые дав волю долго сдерживаемым слезам.

Заметив нового человека, волки отошли назад и уселись более тесным кругом.

Что-то ворча по-своему, русский достал из своих саней ружье и выстрелил в сторону волков. Никак не ожидавшие такого поворота дела, хищники взвизгнули, заскулили и бросились врассыпную. Русский зарядил ружье еще одним патроном и сделал второй выстрел. Вконец напуганные волки бросились в сторону ближайшего леса.

Амина сидела возле собранной ею соломы, так и не подпалив ее. Когда мать приблизилась к ней, дочка обхватила ее за ногу и зашмыгала носом:

— Мама, это разбойник, да?

— Нет, нет, доченька. Это наш старый знакомый. На мельницу едет. Ругает меня за то, что взяла тебя в такой опасный путь.

В это время подошел и сам однорукий мужчина и, здоровой рукой оторвав от земли, прижал девочку к груди.

— Ну, если спаслась от такой опасности, то будешь жить долго, — сказал он. Потом достал из своих саней ремешок, железную проволоку и крепко привязал к их саням расшатавшиеся оглобли. После чего помог перенести мешки и затянуть их веревкой.

— Давайте я провожу вас до открытого места, — сказал он, круто разворачивая свою лошадь, за которой и бык зашагал быстрее обычного. Расставаясь, он вытащил из мешка пресную лепешку, кусок сахара и сунул в руки озябшей Амины.

— Держи, да помни про однорукого фронтовика, —сказал он весело. Амина только кивнула в знак благодарности.

— Темный лес остался позади, — весело сказала мама. — Если перевалим вон ту лысую гору, то уже и до дома рукой подать.

Амина долго не приступала к еде, хотя успела сильно проголодаться. Она думала о том, что есть на свете добрые и смелые люди, которые никогда не оставят тебя в беде. Затем она осторожно разломила лепешку на две части и отдала одну из них матери. То же самое она сделала и с куском сахара, хотя тут пришлось изрядно повозиться, но помогли крепкие детские зубки.

— Мама, а лепешка-то этого русского человека очень вкусная, правда? — сказала она.

— Даст боженька, завтра испеку из нашей муки такие же лепешки и угощу всех вас, — почти торжественно промолвила Сания.

И она сдержала свое слово. И ее лепешка оказалась ничуть не хуже той, что преподнес Амине русский человек.

А впрочем, кто знает… Уж очень она была благодарна тогда тому русскому дяденьке. И за то, что спас от неминуемой гибели, и за то, что преподнес ту пресную лепешку, вкус которой она не забыла до конца своей жизни.

Из архива: ноябрь 1999 г.