Василий Перчаткин. За то, что похож

Степан Заверин, чертыхаясь, за повод узды вытянул из хлева быка, надел на него ярмо, завел в оглобли телеги и стал запрягать. Бык пегий: по белой шерсти расползлись черные проталины. Темно-синими глазами на выкате он равнодушно взирал на мир, послушно подчинялся хозяину. Привык к тому, что от заштопанного пиджака с обрямканными рукавами пахнет табаком и потом. Когда хозяин положил в телегу топор, бык понял, что придется шагать в лес за сухостоем. Прошлым летом по склону крутобокой горы привольно погулял пожар и заметно оголил ее от зарослей кустарника. Теперь заводские мужики, свободные от смен, запасаются здесь дровами и торят ухабистые колеи в никогда не кошеной и не стравленной скотом траве.

Степан вырос, заимел семью не в этом горнозаводском городе, а на хуторе, который обдавали ветры, долетавшие из казахстанских степей. Роста он среднего, но крепок в плечах. Силой не хвастался, но отличался ловкостью. В воскресный день соберутся мужики на поскотине, начнут с побасенок, а кончат борьбой. Степан лузгает семечки и ждет, когда на круге останется только победитель. Тогда сбросит пиджак, с хрустом поведет плечами, подойдет к победителю. Схватятся, потопчутся, примериваясь, потом Степан приподнимет соперника, вместе с ним вдруг рухнет на спину и кинет его через себя. Бедняга улетит на сажень и шмякнется на землю.

По примеру своих сверстников бороду не брил, заботливо отращивал и усы. У него вошло в привычку в свободную минуту указательным пальцем закручивать их в кольца. Перед праздниками подстригал бороду, делая ее полукруглой, старательно холил усы.

— Усы тебе идут!.. — с одобрительной улыбкой кивала жена.

Эта похвала наполняла его гордостью, но он старался скрывать это чувство. С женой ему повезло. Тихой и скромной, она выросла в бедной семье. Умело и быстро управлялась с делами хозяйства, успевала кое-что подсказывать мужу, даже поторапливала его. Когда она подарила ему сына, он возликовал. Оно и понятно: какой более щедрой награды от судьбы может желать хлебороб, если не рождения первого помощника? Эту помощь его сын долго ждать не заставил: уже в семилетнем возрасте уверенно натягивал поводья узды, когда боронил поле.

У Степана Заверина был бревенчатый пятистенник с высокой и крутой крышей, и потому в буранные зимы на ней снег не задерживался, а пролетал мимо. Стены подворья, сложенные из каменного плитняка, радовали недоступностью и долговечностью. Из хлевов и закутов доносились ржания, мычания, блеяния и птичий гомон. Эти звуки заставляли его вставать рано, поздно ложиться, и потому мозолистые ладони никогда не теряли жесткую твердость и цепкую хватку.

Та зима была обычной. Вовремя лег снег, закрепчали морозы, разукрасив березы сверкающим серебром, съежились, примолкли дни. Но деревенские мужики всполошились: сельсоветские уполномоченные то и дело собирали их на вечерние посиделки, увещевали, а порой и с угрозами, предлагая объединиться в колхоз, чтобы семимильными шагами двинуться к какому-то коммунизму. При нем, оказывается, перестанешь с раннего утра до ночи чертоломить, забудешь о бедности и постоянных невзгодах. Для этого надо всего лишь навсегда отказаться от пая земли, от нудной работы в одиночку, свою скотину отвести на общественный двор. Там кормить, поить и доить будут назначенные работники.

Беднота охотно поставила свои подписи-закорючки под казенной бумагой, но Степан, считавший себя ни бедным, ни богатым, от подписи воздержался. Он привык получать пользу только от дела, выполненного собственными руками. О своем отказе высказался неопределенно:

— Куда торопиться? Посмотрю, что будет получаться у вас...

2

Закувыркались дни и ночи, все пошло наперекосяк. У одних мужиков потерялся счет обидам, сердца разрывались на части, у других светились злорадные усмешки. Только Степан ко всем разговорам и событиям относился равнодушно, считал, что они его не касаются. Знал: придет весна, он запряжет в сабан пару лошадей, вспашет свой пай и засеет.

В последнее время многие дома деревни опустели, окна залубенели морозами — одних увезли, другие подались на производство, улицы притихли, притаились в полукружьях сугробов.

Однажды жена настроилась сушить сухари.

— Ты чего это? — насторожился от догадки Степан.

— Береженого Бог бережет... — ответила она, бросив на него короткий взгляд.

Поздним вечером в окно Степана постучался сосед, знаком руки и кивком головы попросил выйти. Встретил у калитки, приглушенным голосом ошарашил:

— Заседал комитет бедноты, твою семью наметили раскулачить и выселить.

Степан вернулся в избу, удрученно и тихо сказал:

— На выселку нас с тобой назначили…

— Господи!.. — оторопела побледневшая жена и заплакала.

Не снимая ни шапку, ни полушубок, Степан у порога опустился на корточки, стал задумчиво курить и тискать в горсти бороду. Вдруг встал, решительно проговорил:

— Надо бежать!.. Сегодня же!.. Все равно здесь жить не дадут...

Вышел на двор, из-под навеса выкатил сани-розвальни, проверил прочность мочальных заверток на оглоблях и копылах. Вроде бы крепкие, должны выдержать и дальнюю дорогу. Воронку подбросил в кормушку сена, насыпал овса.

Когда луна сиреневатым светом залила двор и в деревне затихли собачьи перебранки, Степан запряг в сани Воронка, положил в них мешок муки, сухари, большой шматок свиного сала и узлы с вещами. С закутанным сыном вышла заплаканная жена. Она была в шубе и пуховой шали.

— Усаживайтесь!.. — тихо поторопил Степан. — Надо успеть к поезду...

— Как бы на околице не оказалась застава!.. — забеспокоилась жена. — Спаси Бог, схватят...

— Не схватят!..

Степан шагнул в сани, но не сел, а выпрямился во весь рост, взял вожжи, шевельнул ими. Конь с места рванулся на рысь. Предостережение жены у Степана вызвало прилив лихачества, будто вернулась бесшабашная молодость. Задорно выкрикнул:

— Воронок, вперед!..

Так всегда взбадривал жеребца, когда на масленице срывал его с кона на деревенских бегах.

Кнут всегда лежит в передке саней. Степан берет его в руку только тогда, когда приходится отбиваться от одуревших от безделья собак.

У Воронка засверкали кованые копыта, с них пулями полетели спрессованные комки снега. Из тесного проулка конь пушинкой вынес сани на Большую улицу, помчал их к околице. Степан увидел, что на фоне снега обозначились жерди ее ворот и тут же возле них засуетились две фигуры. «Ждут!..» — мелькнуло у него. Короче подобрал вожжи, шевельнул ими по бокам коня, крикнул:

— С дороги!..

Мужики отскочили, но ворота оставили закрытыми.

Послушный конь широкой грудью и клещами хомута резко ударил по жердям, они с треском отлетели в сторону, а Степан успел кнутом стегануть мужика, тот взвыл и скрючился.

У железнодорожной станции мороз куржавил с десяток лошадей, запряженных в сани и кошевки. Степан остановил Воронка возле них, помог жене перенести вещи в здание станции, купил билеты. Жене сказал:

— Сиди здесь, а я провожу Воронка.

Вышел в темноту, обнял голову коня, прижался к ней мокрой щекой, с дрожью в голосе проговорил:

— Прощай, Воронок!..

Похлопал по крутой спине и подтолкнул:

— Иди домой!..

Воронок сделал шаг, другой, остановился и оглянулся.

— Иди, иди!.. — повторил Степан и обреченно махнул рукой.

Конь послушался.

Степан был уверен, что дорогой его никто не сумеет остановить, никто не успеет броситься в кошевку и ухватиться за вожжи.

Это был последний эпизод, который роднил Степана с прежней жизнью…

3

Степан Заверин из родного дома сбежал не с пустым карманом. Поняв, что жизнь делает крутой поворот, стал исподволь из хлевов уменьшать поголовье. Продал корову, бычка-двухлетку и трех овец. Правда, все это почти за бесценок — в последнее время на базаре появилось слишком много деревенских продавцов. С деньгами в загашнике почувствовал себя увереннее. Порадовался и тому, что успел это сделать вовремя — вскоре на скотный базар власть навсегда повесила замок. Зато широко распахнула ворота новой государственной организации «Заготскот», куда крестьянские дворы опоражнивались за копейки, причем без желания их хозяев.

В городе Степан остановился у дальнего родственника. Надо было осмотреться и устроиться на работу. Никакой городской специальностью не владел, и обращаться на завод не было смысла. Поэтому начал обходить конные дворы заводов, городских предприятий и учреждений. Удалось устроиться конюхом. Возле лошадей стал чувствовать себя увереннее: был им крайне нужен. А потом выяснилась перспектива и с жильем: весной на окраине города можно соорудить землянку. Если потом приткнуть к ней что-то вроде хлева, то появится возможность обзавестись курами, чтобы по утрам будил собственный петух, и слушать хрюканье поросенка. За двором очистил место от пеньков для баньки и небольшого огорода.

Пока обустраивался, прошло не меньше двух лет. За это время убедился в надежности соседей, таких же горемык, как сам. Стало у кого до получки взаимно перехватывать пятерки и трешки, делиться своими горестями, небольшими радостями и надеждами, иногда вместе с мужиками опоражнивать ковши ядреной кислушки.

Сияла жена, когда Степан возвращался с получкой,— опять можно несколько рублей отложить «про черный день». Когда хрустящих бумажек накопилась пачка, с радостью и тревогой пошли на базар, чтобы купить лошадь. Конечно, не для выезда, не такую, как Воронок. О таком уже никогда не мечталось. Хотя бы такую, каких держали многие рабочие, — чтобы привезти из леса дрова и сено. Однако цены расстроили их и пришлось купить бычка, правда, уже приученного к ярму. Но и эта покупка тоже была праздником — первым шагом к прежней жизни.

Однако забот тоже прибавилось: каждое лето покупать угодья, выкашивать их, метать стога. Но сын едва подрос, попросил купить косу-маломерку, и этим немало порадовал отца.

Однажды сын вернулся с улицы, внимательно, с удивлением всмотрелся в лицо отца и сказал:

— А ребятишки на улице говорят, что ты раньше был царем...

— Чего, чего?.. — не понял Степан.

— Ты, говорят, раньше был царем, а теперь здесь скрываешься... А расстреляли другого человека...

Степан рассмеялся.

— Мать, слышишь, что Андрюшка говорит?..

Жена выглянула из-за печки и тоже засмеялась.

— Дурачок! Если бы твой отец был царем, мы бы в землянке не ютились, небось где-нибудь пристроились...

Утром Степан снова запряг быка и уехал в горы за сухостоем.

4

Старший следователь Митрофан Петрович Коляскин, как и все сотрудники ОГПУ, в свой кабинет пришел вечером — в это время начинается его рабочий день. Молодого сотрудника Валентина Синичкина хмуро спросил:

— Водку мне дежурный принес?

— Принес бутылку, — почтительно ответил Валентин.— Я вам поставил в тумбочку.

Митрофан Петрович недовольно буркнул:

— И это на всю ночь!.. Будто не знают, что только за один допрос изматываешь все нервы...

Набулькал в стакан, большими глотками выпил, одобрительно крякнул и поморщился. Отдышавшись, довольный, проговорил:

— Сильна, собака!..

Сел за стол, достал бумаги, разложил перед собой, спросил:

— Ты с делом Степана Заверина познакомился?

— Да.

— Черновик приговора набросал?

— Мне кажется, приговор не нужен. Его надо отпустить.

— Отпустить? — взметнул широкие брови старший следователь. — Ну, ты даешь!..

— Это обычный оговор.

— Сказал тоже!.. Ты к внешности этого типа присматривался?

— Чего к нему присматриваться? Обыкновенный деревенский мужик. Скорее всего, удрал от коллективизации.

— А на кого похож?

— На кого? На самого себя.

— Подумай и прикинь... Историю России изучал?

— Еще бы! В дипломе, кажется, стоит отличная оценка. А что из этого?

— А то, что этот мужик — копия Николая Второго!

Николай оживился.

— Разве?.. Присмотрюсь! Ну и что?

У Митрофана Петровича округлились глаза и он почти шепотом ответил:

— Могут быть большие последствия!..

— Какие, например?..

Митрофан Петрович удивленно усмехнулся, покачал головой, назидательно заметил:

— Историю России надо знать... Историю!.. — он поднял руку и кому-то погрозил указательным пальцем. — А помнишь, о чем предупреждал великий Пушкин? — Уже тише и значительнее закончил: — Вспомни корчму на литовской границе и Гришку Отрепьева...

— Ну скажешь тоже!.. Может, его расстрелять за то, что на кого-то похож? Теперь ведь высшая мера в моде...

— Зачем расстреливать? Спрятать лет на десять, и он вернется совсем другим, сам себя не узнает... Если вернется... Врагов народа надо уничтожать! Знаешь, в гражданскую войну в Крыму нам сдались в плен около десяти тысяч белых офицеров. Не успели удрать. Мы нарубили их горы!..

— Какой ужас!.. — вздрогнул плечами Валентин.

Митрофан Петрович презрительно усмехнулся:

— Тебе бы не следователем работать, а снова в школе учить первоклашек. Уверен: явного врага народа от честного человека ты отличить не умеешь. Классового чутья у тебя нет.

Валентин не ответил и отвернулся...

Из архива: август 2004 г.