Алла Докучаева. Диадема для царицы

Страсть Агриппины к путешествиям, наверное, в самом деле передалась и Михаилу. Прошлым летом они повезли пятилетнего Кирюшку к морю, на Кипр, в новогоднюю неделю ездили в Санкт-Петербург, а для нынешнего отпуска выбрали знаменитый по классической литературе Баден-Баден. Тестя Савелия Петровича с головой вовлекли в садовое хозяйство, приобретя позапрошлой весной скромный дачный домик с шестью сотками неподалеку от города. Тесть накупил садоводческих справочников, завел альбом для газетных вырезок под рубрикой «Сад и огород» – «ибо, – изрекал он, подняв палец, – агрономию требуется осуществлять по лунным календарям». Молодежи доставалось в выходные по полной программе, особенно зятю, которого использовали на тяжелых работах. Рассаду помидоров, едва высадив в землю, заставляли окапывать «окружным рвом» и заливать навозной жижей, бог знает с чем перемешанной, чтобы «подпитывать растения витамином». «Витамин» распространял не слишком приятный запах, но родные выполняли все поручения, потому что садовые хлопоты окончательно отвадили Савелия Петровича от пристрастия к выпивке. Любовь к внуку, помноженная на «мичуринские экзерсисы», как именовал его дачный энтузиазм Михаил, оказалась спасением от долгого и мучительного недуга.

В общем, в Германию Колокольцевы ехали «со спокойной душой», как со вздохом облегчения выразилась Агриппина, когда после проводов домочадцев и нервных собственных сборов буквально за одно воскресенье, чтобы не терять ни дня из положенного отдыхательного срока, они наконец откинулись в креслах вылетевшего самолета.

Приют русских аристократов, отдыхавших «на водах» от летнего зноя родных имений, оглушил наших путешественников тяжелой духотой почти сорокаградусного июля. Пытаясь развеселить приунывшую жену, опасавшуюся, что такая погода может затянуться и испортить долгожданный отдых, Михаил со свойственным ему оптимизмом под лозунгом «Бывает хуже!» живописал услышанные от соседей их бедствия на фоне той же жары. Они ехали сюда поездом, и вдруг среди ночи, в два часа, их разбудили проводники, попросили быстро собраться и со словами «Поезд дальше не пойдет» выпроводили на перрон, выдав справки «Дальнейший проезд бесплатный». Оказалось, что обрушившиеся весной потоки дождей подняли уровень рек, и наводнение принесло массу неудобств, в том числе размыло пути, которые не везде еще восстановлены. Вот поезд и опоздал на ту станцию, где их вагон должны были подцеплять к другому составу, – а тот отправился, так и не дождавшись большой группы пассажиров, которые добирались до курорта электричками с пересадкой. «Не может быть! – поразилась Агриппина. – Здесь же Германия! Куда делся их педантичный Ordnung?»

Наутро Михаил озвучил план «борьбы с жарой»:

– В отеле, как и обещано, два прекрасных бассейна. Один теплый, с минеральной водой. Другой – для плаванья под открытым небом. Так что до обеда мы там. А после дневного сна – надеюсь, я его заслужил добросовестным трудом в течение длительного доотпускного периода, – пойдем… В общем, я тут разведал кое-что интересное. Информацию, Гранечка, получишь за завтраком.

У Агриппины загорелись глаза, когда он сообщил, что во время утренней пробежки обнаружил музей Фаберже. «Причем дорога туда идет по теневой стороне!» – провозгласил Михаил с такой гордостью, будто сам организовал огражденную деревьями аллею посреди городских улиц.

* * *

Елена Юрьевна Зыкина уже третье лето проводила у школьной подруги в Баден-Бадене. К двум доцентским законным месяцам отпуска прибавляла полтора административных, что вполне выгодно по финансам, потому как, нанимаясь экскурсоводом в музей, получала там достаточно приличные по сравнению с вузовскими копейками деньги. Историк по специальности, она еще в студенческом кружке темой для доклада брала «Расцвет и разорение ювелирной фирмы Фаберже». Ее учеба в университете пришлась на перестроечные годы, когда одно за другим появлялись в прессе разоблачения послереволюционных наездов советской власти на деловых людей – богатых собственников, которые были к этой власти достаточно лояльны и могли бы приносить пользу стране. Вот и она тогда, вчитываясь в архивные документы и строки воспоминаний очевидцев, не переставала удивляться и возмущаться, как можно было допустить такую безмозглую национализацию, которая подчистую уничтожила налаженное производство редкостных по красоте и отделке ювелирных изделий. В Петрограде, в Москве, в Одессе мастерские, в конце концов, были разгромлены, имущество, в том числе драгоценности, распродано за рубеж и растащено, но самое ужасное, что разогнали художников и ювелиров, а с ними оказались утрачены многие секреты мастерства, в частности, уникальное производство цветных эмалей. И если в свои молодые годы Елена знала об этом чисто теоретически, то, вживую увидев в музее Баден-Бадена элегантные табакерки и шкатулки с волшебными переливами оттенков, почувствовала такую горечь, будто у нее самой похитили что-то невероятно ценное и дорогое, чего не возвратить никогда.

Злата Валерьяновна Смоленская, руководитель ее дипломной работы, а позже и кандидатской диссертации, принадлежала к той «старой» профессуре, что не мыслила себя без науки, была предана своей специальности, избранной с юных мечтательных лет, и если бы ей не платили ни копейки, все равно ничем другим бы не занималась, и даже в нищенском рубище продолжала бы свое подвижничество на поприще отечественной истории. Становление российского капиталистического сословия, развитие промышленного производства в дореволюционное время – это был ее конек. На факультете под ее крылом многие годы собирался и в конце концов открылся потрясающий по числу и раритетности экспонатов двухкомнатный музей с образцами вполне качественных товаров, что, оказывается, производились до того самого 1913 года, который во всех школьных учебниках с лихвой перекрывался грандиозными советскими показателями и выглядел как беднейший батрак на фоне процветающего помещика. В этом музее, между прочим, в витрине под замком хранился портсигар фирмы Фаберже, сделанный, правда, не из золота или серебра, а из какого-то обычного металла, но до того шикарный, какими-то вензелями украшенный, что внимание посетителей приковывал неизменно. Уже здесь, в Баден-Бадене, где коллекция музея содержала более семисот экспонатов, включая знаменитые императорские пасхальные яйца, Елена Юрьевна этих портсигаров навидалась столько и таких разных, что глаза разбегались от восхищения, однако и сейчас отдавала должное неугомонной своей руководительнице, которая наверняка приобрела этот осколок былой роскоши на собственные деньги. Там же в рамочке была выставлена копия документа, удостоверявшего, что в 1900 году в Париже Петр Карл Фаберже получил звание «мастера Парижской гильдии ювелиров», а также награжден орденом Почетного легиона.

Не раз задавалась Елена Юрьевна вопросом, почему так мало ценят «пророков» в нашем отечестве. Хотя справедливости ради и отмечала некоторый интерес к Карлу Густавовичу Фаберже семьи Александра III, который тоже «выдал» ему звание «ювелира Его Императорского Величества и ювелира Императорского Эрмитажа». Но все-таки покровительство Александра III и затем Николая II выглядело очень уж по-российски. Пасхальные яйца с сюрпризами в виде вылуплявшихся оттуда курочек, начиненных коронами и кольцами, или высвечивавшихся крошечных теремков дарились самодержцами в именины и праздники любимым женщинам, однако Елену Юрьевну куда больше привлекали изумительные по изысканности и богатству ювелирные украшения, что тоже преподносились в дар царицам, – браслеты и сверкающая бриллиантами диадема, хранящаяся отдельно в прозрачном кубе из пуленепробиваемого стекла, прикрепленном к специальному возвышению в центре одного из залов. Никогда даже мысленно не примеряя эти роскошные декоры к себе самой, Елена Юрьевна не раз представляла их на Татьяне. Дочь ее была признанной красавицей, побеждала в конкурсах всевозможных «мисс». Осенью она собиралась замуж. Уже купили ей потрясающее платье цвета чайной розы, и Елена Юрьевна с завистью поглядывала на голливудских звезд, дефилирующих по телеэкранам в захватывающих дух драгоценностях, может быть, даже и взятых напрокат. Сама бы тоже с удовольствием попросила такую диадему на один свадебный вечер: как бы она засияла в Таниных светло-каштановых локонах…

Музей вместе с многомиллионным евросодержимым принадлежал московскому богатейшему коллекционеру, о котором сотрудники разговаривали почтительным полушепотом. Изредка он наезжал сюда, но на время пребывания Елены Юрьевны не пришелся ни один из таких визитов, так что она только издали восхищалась его талантом собирателя и бизнесмена. Будучи, по ее собственным словам, «абсолютным нулем» в коммерции, она отдавала должное его решению поместить свою уникальную коллекцию именно в Баден-Бадене, пользующемся популярностью и у русских, и у зажиточных иностранцев из Германии и находящейся по соседству Франции. Открывая музей в мае 2009 года, этот господин, потративший на разные новации и охранную систему примерно 18 миллионов евро, заявил, что ожидает около миллиона посетителей в год при плате за билет 10 евро. Елена Юрьевна не знала, сбылись ли его расчеты, но то, что приходилось принимать экскурсии туристов почти без передышки, могла подтвердить на своем примере. Вот и сегодня предупредили, что с утра прибудет VIP-группа с какого-то форума правительственного уровня. Ей, Елене Юрьевне, «достанутся» русские и французы, и придется вести экскурсию сразу на двух языках. Поэтому к таким встречам надо было готовиться специально, стараясь преподнести рассказ наиболее содержательно и лаконично. Кое-что она записывала в свой мини-блокнотик, который всегда держала в кармане. Важно показать, например, имперское пасхальное яйцо из карельской березы, украшенное золотом и бриллиантами, которое Николай II не успел подарить матери к Пасхе 1917 года, поскольку был свергнут с престола. Но не менее важно упомянуть и о тех раритетах, что приобретены не так давно; в их числе – оригинальная композиция 1905 года: на камне из яшмы разложены стакан из хрусталя, яичница из янтаря и белого камня, газета, рыбки и мухи из серебра, окурок – из хрусталя и кварца. Сделав пометки, Елена Юрьевна заспешила в вестибюль встречать гостей.

* * *

…Рука не проходила в узкий зазор между ключом от витрины с портсигарами и той стенкой, где висел этот игрушечный, с ноготок, серебристый ключик. Где-то стукнула дверь, и дрогнули пальцы. Нет, это на улице. Надо попробовать подцепить перочинным ножиком, там тонкое лезвие. Правда, ключик прилегает к стенке очень плотно. Как его вообще снимают, непонятно. Может, эта стенка как-то выдвигается? Скорее всего. Но боже, время бежит, осталось каких-то десять минут до прихода утренней охраны. Спокойно, надо взять себя в руки. Достать ножик, теперь открыть его… Так, пробуем… Еще раз. Не вышло… Попробуем еще. Надо унять дрожь в пальцах. Какой-то шум внизу. Ну, еще раз…

* * *

Елена Юрьевна спустилась к двери как раз в тот момент, когда ко входу подъехал автобус. Человек двадцать сразу заполнили вестибюль – в основном, мужчины. А привезла их женщина, видимо, переводчица. Она быстро разделила свою толпу на две группы: к Францу, который обслуживал туристов на английском, сгрудилось довольно много желающих, а к Елене Юрьевне руководительница подвела семерых. В этот момент в дверях появилась симпатичная молодая пара. Высокая черненькая женщина в соломенной шляпке и ее еще более высокий спутник тут же услышали суровый приговор охранника, что раньше, чем через полтора часа, музей не откроется – он пока на спецобслуживании. И только было они повернулись уйти, как полный мужчина из группы Елены Юрьевны буквально рванулся к ним: «Михаил Алексеевич, вы ли это?» Тот широко улыбнулся: «Я, Виталий Павлович! Как приятно встретиться! Вы тут какими судьбами?» Ответить мужчина не успел, потому что Елена Юрьевна позвала: «Господа, нам пора!» – «Можно к вам присоединиться?» – осмелела женщина в шляпке, обратившись не столько к ней, сколько к счастливо возникшему знакомому своего спутника, а он, в свою очередь, попросил Елену: «Уважим моих земляков?» Она кивнула: «Пожалуйста, покупайте билеты» – и услышала, как симпатичный мужчина, которого назвали Михаилом Алексеевичем, ласково произнес вполголоса: «Ну вот, Гранечка, все и образовалось». И Елена Юрьевна умилилась этому редкому имени – Гранечка.

Памятуя, как вся их студенческая аудитория притихла, когда Злата Валерьяновна Смоленская в одной из лекций рассказывала о печальной судьбе Карла Фаберже, Елена Юрьевна и свои экскурсии начинала с его биографии. Российский немец, мать которого была дочерью датского художника, а отец – родом из Эстонии, Карл обучался в Дрездене, потом осваивал ювелирное дело во Франкфурте у мастера Йозефа Фридмана, а в двадцать четыре года фактически взял ювелирную фирму отца в свои руки. Через двенадцать лет его изделия имели успех на Всероссийской художественно-промышленной выставке в Москве, а чуть позже снискали славу по всей Европе. В Петербурге для фирмы Фаберже возвели солидное здание с мастерскими, магазином и жилой частью для семьи. Четверо талантливых сыновей, получив в Европе отличное образование, проявили себя искусными художниками, знатоками ювелирного мастерства и прекрасными его организаторами, помогали отцу руководить многими ответвлениями фирмы в России и других странах. Революция обернулась крахом налаженного производства и налаженной жизни. Семья разлетелась в разные стороны, спасаясь от большевиков в эмиграции. Сам Карл Густавович в сентябре 1918 года, боясь ареста, тайно покинул Петроград под видом курьера иностранного посольства и перебрался в Ригу, но вскоре и туда вторглась Советская власть. Фаберже переехал в Берлин, однако и Германию не обошли революционные бури. В конце концов, он нашел пристанище в Висбадене, где его стали мучить сердечные боли, и он часто повторял: «Жизни больше нет». Без фирмы его жизнь потеряла смысл. Летом 1920 года семья привезла его в Швейцарию, в окрестности Женевского озера, надеясь на тамошний здоровый климат. В Лозанне он и скончался – это произошло 24 сентября. А похоронили его на кладбище в Каннах – возможно, потому, что у его родни по отцовской линии были французские корни.

Обычно во время своего рассказа Елена Юрьевна выбирала какого-то наиболее внимательного слушателя и на него ориентировалась, замечала, интересно ему или скучновато, и в случае необходимости быстро перестраивалась. Сейчас такой «лакмусовой бумажкой» оказалась эта Гранечка, свежее личико которой быстро меняло выражение, а в глубоких темных глазах, словно в зеркале, отражались все ее чувства: очи ее словно вспыхивали в восхищении от экспонатов или полнились состраданием в самые грустные моменты эмоционального повествования о судьбах всех пятерых Фаберже и их чудо-мастеров, каким был, например, наиболее известный ювелир Михаил Перхин. Таких внимательных экскурсантов, какими была эта пара – Гранечка и Михаил Алексеевич – и, кстати, их толстенький земляк Виталий Павлович, Елена Юрьевна обожала и готова была перекрывать своими объяснениями даже тот час, что был отведен на довольно основательное знакомство с залами музея. А эта милая женщина еще и вопросы задавала, проявив удивительную осведомленность, когда спросила, правда ли, что декоративное яйцо, заказанное в честь помолвки барона Ротшильда, целых сто лет хранилось в их семье, и о нем ничего не было известно.

– Да, так и есть, – остановилась возле этого экспоната Елена Юрьевна. – Яйцо было сделано в 1902 году, а публике было показано лишь в 2007-м; тогда владелец музея и приобрел его на аукционе, считая лучшим произведением Фаберже.

– А вы какое считаете лучшим? – поинтересовалась Гранечка.

– У меня, видимо, женское видение, – улыбнулась Елена. – Я люблю драгоценности и сейчас покажу одну из них, самую любимую.

Она вообще выделяла для себя тот зал, где выставлялись диадема, созданная по заказу супруги Александра III Марии Федоровны, и пасхальное яйцо, покрытое белой, похожей на куриную скорлупу эмалью, с «желтком» из матового золота. Она преподносила эти красоты своим экскурсантам, словно артист, который выдерживает паузу в монологе перед самой кульминационной частью. Вот и теперь она заслонила собой стеклянный куб с диадемой, чтобы затем, повернувшись, открыть его во всем великолепии бриллиантового сверкания. Но, сделав этот заранее продуманный шаг в сторону, вдруг ошеломленно смолкла: прозрачный ящичек зиял жуткой пустотой. Тут же взяв себя в руки, притворно вздохнула: «Ой, простите ради бога, совершенно забыла, что диадему вчера забрали на реставрацию». Что она дальше говорила и как, не могла потом вспомнить, хоть и старалась, но проводила своих гостей на нижний этаж, простилась, выслушав их долгие благодарности, и бросилась сначала наверх – тихонько предупредить Франца, который со своей группой как раз вступал в этот зал, а потом в кабинет директора.

Только через пару часов, проведенных в волнениях и на допросе у следователя, Елена по обыкновению открыла книгу отзывов и обнаружила там восторженную благодарность – явно в стиле той милой экскурсантки с именем Гранечка – и подписи: Колокольцева Агриппина, экономист, Колокольцев Михаил, следователь. А ниже шла запись от той делегации, которая, как сообщалось, была приглашена в Германию с официальным визитом, и там среди многих подписей она по инициалам вычислила их толстенького земляка: В.П. Киселев, депутат Государственной Думы. Она и не предполагала, сколь важно окажется для нее в дальнейшем, что она обратила внимание на эти фамилии.

* * *

Следователь занял кабинет директора и вызывал к себе по одному. Собственно, не так много было находившихся в музее в те недолгие часы, в течение которых могла быть похищена диадема: директор, два экскурсовода, два охранника, кассирша и уборщица. Елена Юрьевна, дожидаясь своей очереди, вспоминала, что накануне, когда ближе к вечеру вела группу, все еще было в порядке. А утром она ничего не замечала до того момента, как подвела к сейфу с диадемой семерых посетителей из делегации, прибывшей на автобусе, и эту парочку – супругов Колокольцевых.

За столом сидел пожилой человек с усиками и короткой стрижкой ежиком; он снял очки, встретив ее оценивающим взглядом небольших холодноватых глаз стального цвета, и Елена невольно опустила веки, не выдержав этого пристального изучения. Быстро записав ее данные, он опять просверлил ее своей ледяной сталью:

– Вчера вечером во сколько закончили экскурсию?

– Не могу точно сказать, – почему-то голос ее предательски задрожал, – но незадолго до шести, и сразу ушла что-то купить, чтобы на следующий день встретить дочь.

– Из группы никто не мог задержаться в зале?

– Нет, я их проводила вниз, мы всегда так делаем.

– Сегодня во сколько вы заметили пропажу?

– Опять же на часы не смотрела. Но могу предположить примерно. Экскурсантов, о которых нам сообщили еще вчера, мы ожидали к половине одиннадцатого. По-моему, они подъехали вовремя, минут пять-семь прошло в вестибюле, значит, где-то без четверти одиннадцать я начала экскурсию. Обычно она длится час, но тут надо добавить минут десять-двенадцать, потому что задавали много вопросов. То есть, видимо, было двенадцать…

– Рабочий день начинается в десять. До половины одиннадцатого вы не были на верхнем этаже?

– Была, но не в этом зале, – произнесла она чересчур торопливо.

– Не вспомните, зачем поднимались наверх? – он тут же устремил на нее свой всепроникающий взгляд. На самом деле она заходила именно в этот зал, с витрины записала в блокнот, из каких материалов сделаны части композиции 1905 года, – всегда забывала подробности. Но об этом она решила не говорить, чтобы не навлекать на себя лишних подозрений.

– Я иногда делаю пометки в блокноте перед экскурсией и уточняю какие-то детали для себя, сверяясь с витриной, но зачем именно поднималась тогда, право, не припомню.

– Наверху ни с кем из сотрудников не повстречались?

– Нет, никого не видела.

Чуть позже ей пожаловался Франц:

– Ну и дотошный этот господин! Пристал с вопросом, знаю ли я, где находятся ключи от витрин, в том числе от сейфа с диадемой. «Знаю, – говорю, – в кабинете директора, это всем известно». А он как начал пытать: когда это стало вам известно, от кого узнали, где точное их местонахождение. Сколько ни рылся в памяти… Но разве наткнешься на определенную дату и тем более «на лицо, вам сообщившее», как он выражается?

С директором Густавом Хольцем, конечно, никакие перипетии допроса не обсуждали. Он вообще был человеком владельца, им на эту должность назначенным с первого дня, и держался с сотрудниками вежливо, но на определенном расстоянии. А вот кассирша фрау Эльза вышла от следователя вся красная, раздосадованная, полыхая гневом:

– Говорит с тобой так, словно ты воровка и обязана ему сознаться, как украла эту диадему. Да я ее толком и не видела. Один раз, когда сюда нанималась, прошлась по залам, больше наверх и не поднималась. Нет, еще один раз, когда внизу туалет ремонтировали. Вот забыла ему об этом рассказать. Он бы тут меня как раз и уличил – дескать, тогда кражу и задумала. – Фрау Эльза вытирала платком разгоряченное лицо и продолжала свой яростный монолог: – Это же надо быть таким подозрительным! Смотрит на тебя зверем. У сына моего овчарка была – она так же, как этот тип, уставится, бывало. Кажется, еще минута – набросится на тебя и загрызет.

Охранники молчали. Может, делились друг с другом, а может, каждый про себя переживал все эти неприятности, тем более что один был местный – Герхард, а другой, как и Елена Юрьевна, приезжал на лето – откуда-то из Белоруссии, здесь имел родных. Звали его Алесь. Как известного телевизионщика из «Что? Где? Когда?», чья команда всегда выигрывает, – отметила про себя Елена, когда знакомилась с ним три года тому назад. Иногда они беседовали, радуясь возможности поговорить по-русски. У него дома жена и двое детей, он преподает физкультуру в школе – какая там зарплата, сплошная бедность, вот летом и подрабатывает, благо родственники приглашают и предоставляют жилье.

А с Герхардом у нее не было точек соприкосновения. Здоровались, иногда он жаловался на погоду – в дождь у него болела сломанная когда-то рука. Был он словно создан именно для такой работы: и рост, и стать крупного сильного мужчины под пятьдесят, один вид которого убивает всякое желание с ним связываться. Сменами обычно охранники меняются. Минувшей ночью как раз дежурил Герхард, Алесь заступил на свою вахту утром. Но, в общем-то, их функции были дополнительными к автоматической охранной системе.

Молодая уборщица Эмми обычно приходила рано, к открытию уже все сияло чистотой. Иногда, правда, убиралась после окончания рабочего дня. Как было на сей раз, Елена не знала.

Радостные хлопоты вокруг прилетевшей Татьяны плюс воскресный день с выездом вместе с семьей подруги в уютный городок Раштатт, где походили по отреставрированному замку и прилегающему к нему симпатичному парку, омрачились телефонным звонком следователя: своим холодно-вежливым тоном он попросил зайти к нему. Этот вызов в следственные органы заставил ее всерьез встревожиться: зачем она понадобилась во второй раз этому не слишком приятному учреждению?

– Фрау Хелена, почему вы меня обманули? – начал следователь, едва кивнув на ее приветствие. – Оказывается, перед экскурсией вы заходили именно в этот зал, где находилась диадема.

Ей ничего не оставалось, как признаться:

– Да, я была там, но только у самой двери, где переписала сведения о композиции 1905 года. А вам не сказала, чтобы не возникло лишних подозрений.

– Как видите, они и возникли. Тем более что в это утро охранник Бугаевич немного опоздал, а сигнализация уже была выключена.

– Ну и что? – вскинулась Елена, но взяла себя в руки и спросила с усмешкой: – Вы полагаете, я за это короткое время успела достать ключ, открыть ящик и спрятать в карман диадему?

– Я пока ничего не предполагаю, а просто проверяю каждую деталь. Вас ведь пропажа особо не взволновала, коль скоро вы довели экскурсию до конца?

– Как это не взволновала? Мне кажется, я дар речи потеряла. Впрочем, есть свидетели, им со стороны виднее, как я себя вела.

– Свидетелей как раз нет. Делегация в тот же день разъехалась, причем по разным странам…

– Почему же? Можно попробовать найти свидетелей. Там двое были курортники, как я поняла по их разговорам со знакомым из делегации. Их фамилия Колокольцевы.

– Ну и будете по всему Баден-Бадену искать их, как иголку в сене?

– Конечно! Чтобы снять с себя обвинения.

– Нет пока никаких обвинений, фрау Хелена. На сегодня все, можете быть свободны.

Отелей пять-шесть она все-таки обзвонила, потом подумала, что поиски бесполезны, – они могли уже уехать, к тому же не исключено, что остановились вовсе не в гостинице, а у друзей или родных. И совершенно неожиданно столкнулась с ними, когда шла после работы через парк. Бросилась навстречу, словно были сто лет знакомы:

– Здравствуйте! Рада вас видеть! Как отдыхается?

Граня просияла своей милой улыбкой:

– Хорошо, что встретились. Нам очень понравилась ваша экскурсия, хотели подойти поблагодарить, но вы так быстро исчезли. Ограничились записью в книге.

Елена ухватилась за ниточку и потянула разговор в нужную сторону:

– А знаете, почему мгновенно исчезла? У нас ведь в музее беда: диадема вовсе не на реставрации – ее похитили.

– То-то вы словно задохнулись на какое-то мгновение, прежде чем сказали про реставрацию, – включился в беседу Колокольцев. – И что, никаких версий?

– Ну, следователь нас всех подозревает, – развела руками Елена. – Вызывал к себе и заявил, что меня пропажа не взволновала, раз я не прервала экскурсию.

– Но вы же профессионал, – пожала плечами Граня, – как же не довести экскурсию до конца, около вас ведь люди.

– Простите, я запамятовал ваше имя-отчество, вы же тогда представились. Так вот, уважаемая Елена Юрьевна, если понадобится подтвердить, что отсутствие диадемы вас ошеломило, мы к вашим услугам, – предложил Михаил, назвав отель – «Рэдиссон Блю» и номер их комнаты.

Прошло два дня, Елена успокоилась и обрадовалась, что не придется тревожить этих симпатичных Колокольцевых, как вдруг директор сообщил, что ее снова просил зайти следователь. Где он черпал сведения о ней, оставалось для нее загадкой, но он будто подслушал ее мысли, когда уверенно произнес:

– Ваша дочь еще не уехала? Нет? Не поспешила увезти диадему, которая так подойдет к ее свадебному платью?

– Откуда вы знаете про свадьбу? – Елена задала этот нелепый вопрос, совершенно изумленная его заявлением, и тут же спохватилась, что сморозила чепуху: ведь в музее все были осведомлены о предстоящем событии, она не только не скрывала его, наоборот, радостно делилась. А вот ее мечтания о диадеме откуда он раскопал?

– Люди слышали, как вы по телефону описывали прелесть диадемы, которая бы так украсила невесту.

– Да я же шутила, – досадливо покачала головой Елена. – Действительно, что-то подобное сказанула Татьяне. Но на основании этого… – она смолкла, потрясенная тем, как пустая болтовня по телефону может создать прецедент для серьезных вопросов.

Но директор развел руками:

– Слова к делу не пришьешь. Для основания нужны факты. Если они действительно есть, советую их открыть. Это всегда смягчает наказание.

– Послушайте, как вы смеете? – она вскочила, не в силах скрыть возмущение.

– Смею. У меня такая работа. Значит, ничего добавить не хотите?

Первое, что она сделала, выйдя на улицу, – набрала номер отеля «Рэдиссон Блю», который на всякий случай записала себе на сотовый телефон.

– Алло, Граня, добрый день! Это Елена Юрьевна, экскурсовод, помните? Вы любезно согласились помочь мне. Вашего мужа и вас хочу попросить подойти к следователю. Он меня измотал своими подозрениями. Просто скажите ему, как я себя вела, когда увидела пропажу. Да, конечно, завтра зайду за вами. Хорошо, в одиннадцать. Большое спасибо, – она выдохнула с облегчением.

Совместный визит к следователю изумил непредсказуемостью его поведения. Он будто забыл, о чем допытывался у нее накануне. Совершенно равнодушно выслушал Михаила, вежливо покивав головой и даже произнеся что-то вроде «Я так и предполагал». Зато аж подпрыгнул на стуле, узнав, что Колокольцев – следователь по особо важным делам. Радостно похлопал его по плечу:

– О, как мне повезло! Мой напарник попал в больницу с осложненным аппендицитом. А я привык работать вдвоем, так рассуждать проще. Я не отвлеку вас на долгие часы, клянусь, – он метнул улыбочку в сторону Агриппины, – просто попрошу немного вникнуть в дело, чтобы можно было посоветоваться. И потом это же российские драгоценности, не исключена связь с русским криминалом, а там вы знаток.

Агриппина слишком хорошо знала своего мужа, чтобы не заметить довольного блеска в его глазах. Оба говорили по-английски, но немец явно уступал Михаилу и вскоре признался: – Я в английском не силен. Хорошо бы работать с переводчиком. Или вы знаете немецкий?

– Ни единого слова, кроме «morgen», – улыбнулся Колокольцев.

– Я могу вам помочь, – услужливо предложила Елена.

На том и порешили, договорившись о встрече на завтра, поскольку нынешний день у супругов был расписан «на водные процедуры».

Елене было очень интересно слушать, как профессионалы разбирали случившееся. Следователь, который назвался Иоганном Мозелем, рассказывал, что узнал во время бесед с сотрудниками музея. Если верить показаниям уборщицы Эмми, которая утверждает, что пришла утром в половине шестого, примерно через час добралась до главного зала, и в это время диадема была на месте, то можно предположить, что драгоценность пропала утром, до двенадцати, когда пустой ящичек увидела Елена Юрьевна. Ночной охранник сказал, что дважды обходил все помещения. Крупные экспонаты, которые глаз охватывает сразу, были на месте, и вообще все было спокойно, как всегда. Алесь признался, что немного опоздал в то утро, но буквально на какие-то минуты. Герхард охранную сигнализацию уже отключил, но его прихода подождал и уходил, когда он уже направлялся по вестибюлю в их каптерку на первом этаже, чтобы надеть униформу. Алесь слышал, как закрывалась дверь за Герхардом. Ему показалось, что минут через пять она вроде снова стукнула, но, скорее всего, этот шум был на улице, где-то рядом. Почти сразу он выглянул – на тротуаре ни слева, ни справа никого не увидел.

Кассирша и директор показали, что пришли за несколько минут до открытия и на второй этаж не заходили. Елена поднималась именно в этот зал, ее видела, когда она выходила оттуда, Эмми, которая кончила убираться и ставила свой инвентарь в шкаф в самом конце коридора. Франц тоже до начала работы был на втором этаже, где с вечера забыл в одном из залов свои темные очки – оставил их на подоконнике, когда вынимал из кармана визитку, обмениваясь с туристом, оказавшимся научным сотрудником музея из Бельгии.

После такой ретроспективы Мозель высказал кое-какие версии. Если допустить, что в похищении участвовал преступник со стороны, то он должен быть в сговоре с кем-то из сотрудников, иначе его бы обязательно обнаружил охранник при входе в кабинет директора, где находится ключ от сейфа с диадемой. Ведь окно там скрыто железной решеткой, а дверь либо заперта, либо открыта, когда директор у себя. Окна второго этажа прочно закрыты, через них пролезть невозможно. Предположим, состоялся сговор. С кем? С Герхардом? Скажем, ключ от сейфа достал он сам, впустил сообщника, и тот совершил кражу после того, как уборщица из этого зала ушла? Либо ее надо было тоже привлечь, и тогда, значит, она дала ложное показание, будто диадема была на месте, когда она убиралась.

А если отбросить версию с посторонним и допустить, что похититель – ночной охранник… Тут все легко выстраивается: он достал ключ от сейфа и вынул диадему после ухода из зала Эмми, либо скооперировавшись с ней.

Колокольцев перебил следователя вопросом:

– Ключ от кабинета директора где находится?

Мозель ответил, что их два: один у директора, другой – на доске, в каптерке у охранников, рядом с ключами от всех помещений, которые запираются. И продолжил:

– Преступление могла совершить уборщица. Все по тому же сценарию. И сказать, что диадема была на месте, когда она убиралась в этом зале.

– Мог совершить его и утренний охранник, – развел руками Колокольцев. – И тоже по такому сценарию. И нарочно сказать, что будто бы хлопнула дверь – вроде кто-то вышел. Мне кажется, что пока на подозрении любой из сотрудников, кого вы опросили. Алиби нет ни у кого. То, что и кассирша, и директор заявили, будто пришли незадолго до открытия, тоже не снимает подозрений. При наличии ключа от сейфа достаточно десяти минут, чтобы подняться наверх и взять диадему. Поэтому надо работать дальше, снова разговаривать с людьми, делать перекрестные допросы. Если будут еще какие-то факты – с удовольствием подключусь. Мои координаты вам известны.

Агриппина даже удивилась, как быстро Михаил вернулся: она приготовилась в одиночку «куковать» до вечера. Обрадовалась, что можно совершить их почти ежедневную длительную прогулку «к Достоевскому». Памятник, выполненный московским скульптором и подаренный российской столицей «почти что родному Баден-Бадену», как шутил Михаил, стоял на верху не очень крутого взгорья, с двух сторон которого поднимались заасфальтированные аллеи среди тенистых деревьев, и все это вместе составляло привлекательный зеленый ландшафт. Достоевский, попиравший босыми ногами постамент в виде земного шара, занимал воображение Агриппины, силившейся понять смысл, заложенный автором. Она сфотографировала фигуру со всех сторон, заставляя Михаила «оживлять» ее своим присутствием в кадре. «Наверное, Федор Михайлович изображен каторжником, когда его обвиняли во всяких грехах, – размышляла она. – Это он пострадал за маленького человека, которого всегда защищал в своих книгах. А земной шар мал перед колоссальной силой его таланта». – «Как ты думаешь?» – вопрошала она Михаила. А он поднимал руки кверху: «Сдаюсь перед силой твоего таланта. Искусствоведческого». Но на сей раз, усевшись в открытой беседке, что уютно расположилась около памятника, Агриппина закидала мужа совсем другими вопросами. Ее интересовало расследование по музею Фаберже. И Михаил откровенно признался, что пока там нет ни одной зацепки, за которой стояла бы хоть крошечная улика. Ни одного отпечатка – все предусмотрительно стерто. «Так что, Гранечка, потерпим до каких-то дополнительных сведений. Если этот Мозель пригласит меня поучаствовать в его беседах, тогда хоть какие-то психологические выводы сумею сделать».

Два дня они спокойно отдыхали, даже успели съездить на гору Меркурий – туда поднялись на фуникулере, а оттуда совершили пешеходный спуск, составивший не один километр длинной дороги, в конце которой оказалась автобусная остановка, где можно было посидеть под тентом и попить охлажденного сока.

Утром, сразу после завтрака, раздался телефонный звонок, и приятный женский голос произнес:

– Доброе утро, Михаил Алексеевич! С вами хочет переговорить господин Прасолов. От имени владельца музея.

– Михаил Алексеевич, приветствую вас, – вежливо пророкотала трубка. – Господин Мозель рассказал о вашем любезном согласии немного помочь ему. Примите благодарность от владельца коллекции. Честно скажу, он навел о вас кое-какие справки, после чего предлагает вам серьезное сотрудничество.

И голос назвал сумму, которая даже в мечтах не приходила в голову известному следователю, правда, не московского розлива, но достаточно хорошо, по российским меркам, оплачиваемому. Михаил сумел остаться на высоте своего профессионального статуса и высказал некоторые сомнения:

– Спасибо за доверие, но мы ведь с женой на отдыхе, и он у нас не такой уж длинный, всего двадцать пять дней, четыре уже прошли. Обратные билеты взяты. Кроме того, есть проблемы с переводчиком.

– Это решаемо, Михаил Алексеевич. Даже отпуск ваш можно продлить, если понадобится. Для этого имеются самые надежные связи. Билеты поменять – вообще пара пустяков. Переводчика наймем профессионального. Единственная проблема, как я понимаю, – ваша жена. Готов вам перезвонить в течение этого часа и надеюсь на положительный ответ.

– Я «за», – кивнула Агриппина, даже не дождавшись объяснений мужа, а только по довольному выражению его лица поняв, что он услышал какое-то лестное предложение.

– Когда узнаешь, как оценили твоего гениального супруга… – провозгласил Михаил.

– Как бы ни оценили, – махнула она рукой, – тебе лишь бы заняться своими обожаемыми преступниками. Они ж тебе милее меня, признайся! Ага, смеешься… А как тебя все-таки оценили?.. О, действительно, не слабо! Тогда я вдвойне «за». Но с условием – все будешь рассказывать.

– Ладно. Я Мозелю в советчики, а ты мне, – улыбнулся Михаил.

Переводчик оказался русским, по имени Кирилл, как их сынок, – потомком тех российских аристократов, которых выдавили из отечества октябрьские события 1917 года. Впрочем, его прадед Николай Николаевич вовремя оказался в Швейцарии, поскольку с молодой женой проводил там медовый месяц. Родители едва смогли сообщить ему о разгромленной усадьбе, и он принял решение не возвращаться, благо кое-какие деньги при себе имел и смог устроиться в Лозанне не самым худшим образом. В Баден-Баден перебрались двадцать пять лет тому назад, когда отец Кирилла женился. «Моя мама – немка, ее родители из Западной Германии. Отец – любимый внук моего прадеда, поэтому они вместе с прабабушкой переехали сюда следом за ним. Мой прадед скончался девяноста пяти лет от роду, в полном разуме и в окружении многочисленного семейства», – рассказывал Кирилл, студент факультета славянских языков. Говорил он с небольшим акцентом, но русским владел безупречно. В Баден-Бадене у его родителей был богатый особняк. Его отец являлся старшим внуком Николая Николаевича – одним из одиннадцати внуков от трех его сыновей.

Елена Юрьевна сожалела о своей «отставке»: было любопытно, как ведется расследование. Теперь ей оставалось довольствоваться лишь собственным участием в «следственных действиях», когда ее пригласили на перекрестный допрос, или «очную ставку», как она окрестила совместный с уборщицей Эмми вызов. Попросили уточнить, в какое именно время Елена, зайдя перед началом экскурсии в зал, где экспонировалась диадема, оттуда вышла. Обе запутались, потому что на часы никто из них не смотрел. Елене казалось, что это произошло незадолго до открытия музея, минут за десять, а Эмми почему-то называла более ранний час, вспоминая, что закончила уборку где-то минут за двадцать пять до начала работы и заметила Елену Юрьевну, когда ставила на место инвентарь. Но, в общем, ни одна из них на своей версии не настаивала, обе доброжелательно улыбались друг другу и разводили руками – мол, такие рассеянные, ничего толком не запомнили.

Следователи попросили Герхарда вспомнить, когда уходила уборщица. Он вообще этого не видел, потому что был обеспокоен опозданием Алеся и пошел в каптерку, где был записан номер его сотового телефона.

Их отпустили, а в дверь уже входили Алесь и кассирша фрау Эльза.

– Нам надо было договориться, – виновато улыбнулась Эмми, – а то неудобно получилось…

– А, какая разница, – отмахнулась Елена. – Если бы мы были виноваты, тогда это имело бы значение.

– Наверное, все-таки имеет, раз такие умные люди интересуются, – серьезно возразила Эмми. И ее слова как-то неприятно царапнули Елену, словно уборщица в чем-то ее обвинила.

Вечерний отчет Михаила Агриппине о прошедшем дне был достаточно лаконичен. У экскурсовода Елены и уборщицы показания расходятся. Обе женщины сетуют на свою память. Дневной дежурный не зафиксировал, когда пришла на работу и покидала ли свое место кассирша в течение определенного времени. Единственное, что знает точно: директор пришел чуть раньше часа открытия и не выходил из своего кабинета до приезда делегации. Но оба – и Алесь, и директор – если и запаслись заранее ключом от сейфа, могли, допустим, сговориться, и дежурный вполне бы успел зайти в зал до начала экскурсии.

– Одним словом, Гранечка, пока версий нет. Вернее, они есть, но подтвердить ни одну не удается. Завтра воскресенье, для Мозеля это святой день семейного отдыха. Для нас он будет таким же: переводчик Кирилл везет нас на своей машине в Страсбург.

 (Окончание следует)

Из архива: февраль 2015 г.