Александр Иликаев. Химик-скелет и бледнокожая Элен

Судьба – это наши мечты

Человечки были, как и он, – одни кости. Еще большее сходство со скелетом Валентину Реброву придавали угловатые скулы и тонкая, как у девушки, кожа под глазами. Он не был робким, скорее, дотошным. Валентин завел особый футляр, в котором лежали аккуратно сложенные обрезки проволоки и миниатюрные кусачки. Очень скоро Валентин мог изготовить каркас чего угодно, хоть гоночного автомобиля. Девочки просили собак и кошек. Но, конечно, самым значительным достижением Реброва стала цепь из алюминиевой проволоки. Только самые продвинутые носили их на школьных брюках с массивными креплениями-карабинами.

Говорят, что характер человека зависит от его телосложения. Но что касается утверждения о том, что хобби человека может объяснить его убеждения, – на этом остановимся подробнее. Это теперь хобби – играть ночи напролет в «Контрал страйк» с одногруппниками и теми людьми без пола и возраста, измененные голоса которых слышишь в наушниках. В лучшем случае милые барышни сидят в социальных сетях. Редко когда из этого выходит что-то путное. Поколение Валентина, последнее по-настоящему докомпьютерное поколение тех, кто родился в промежутке с 1975 по 1985 год, только и делало, что паяло, выжигало, вырезало и склеивало. Это было поколение самоделкиных. Так что на общем фоне проволочное увлечение Реброва смотрелось вполне безобидно. Но если для сверстников это было возможностью занять свободное время (я сам делал из проволоки солдат), то для Валентина – способом выразить свое отношение к действительности. Мой герой, прежде чем обратить внимание на предмет в целом, обращал внимание на его строение, основу. Он как бы начинал плести его скелет из проволоки: определял длину, обрезал лишние куски, рассчитывал места сгибов. Надо заметить, что 70-е и 80-е были раем для собирателей всех возрастов. О бомжах, санитарах современного города, знали только из передач синеэкранной «Международной панорамы» Сейфуль-Мулюкова. Тогда западных немцев жалели. В ходу была фраза из выпуска «Времени»: «Да, легка нынче продовольственная корзинка мюнхенского обывателя». Маленький Валентин искренне жалел людей, живущих при капитализме. Он гордился своей страной, Советским Союзом, – самой лучшей и передовой страной в мире. И действительно, расточительность властей не знала пределов. Булки, молоко, кефир, ряженка, рыбные консервы, крупы – стоили смешные копейки. В столовых громоздились груды недоеденных порций тушеной квашеной капусты с котлетами. На предприятиях половина людей была несунами. Бульдозерист из строительного управления, живший этажом ниже Ребровых, из отдельных деталей собрал трактор. Рабочий из 40-го построил небольшой, но вполне приличный кирпичный садовый домик. Причем он хвастался, что даже две лопаты на улице нашел! Сам Валентин спокойно находил мотки алюминиевой проволоки, а иногда – медной. Теперь, читатель, оглянись окрест, в наше время, и посмотри, много ли по дворам и пустырям лежит садовых грабель и кусков кабеля.

Рассматривая людей, Ребров видел контуры. Из этого рождалось противоречие. Валентин легко проникал в суть ситуации, но только если в ней не были замешаны люди. О природе, веществах, материалах он судил достаточно здраво. Но живые мыслящие существа ставили его в тупик.

Теперь обратимся к семье моего героя. «Главное – не забивай голову глупостями!» – пела мать Валентина. Ребров завидовал пенсионерам. В классе четвертом, когда объявили тему сочинения – «Кем я хочу быть», мальчик написал: «Пенсионером, как дедушка, потому что ему утром не нужно вставать». Дедушка, отец мамы, давно умер, но Валентин хорошо запомнил, что старик был предоставлен сам себе. Только раз в месяц у него с мамой случался крупный разговор «про сберкассу». В ответ на вопрос, исполненный дочерней почтительности: «Ты куда, старый хрен, пенсию свою складываешь?» – дедушка кротенько улыбался: «На похороны, золотце, на вечный упокой души». Мать свирепела: «На постройку пирамиды, что ли? А гроб, наверное, из золота закажешь?» Дедушка пожимал плечами: «Почему из золота? Согласен на палисандровый. И вот еще – по телевизору показывали – там сейчас в Америке что придумали: окошки в гробах-то. Вот помру – буду с того света глядеть на вас в окошко».

Ребровы жили в двухкомнатной квартире на Суворова. Родители – в зале, а дед с внуком – в комнате. Когда старик умер, из его кровати отец сделал детский шкаф. С тех пор Валентин видел сон, как ночью со скрипом открывается дверь шкафа и оттуда выходит мертвый дедушка с проволочными человечками в руках. Мать считала это вредным воздействием пьяных бредней Реброва-старшего и всей его «загробной семейки». Впрочем, у отца, детдомовского, не водилось никаких родственников. Вместо того чтобы успокоить ребенка, Виктория Павловна, металловед по специальности, делала все, чтобы загнать чувства внутрь. Она высмеивала «дебильную фантастику полоумных гуманитариев, главных врагов нормальных людей», грозилась «не купить конструктор». После этого Валентин научился прятать свои переживания. Больше всего он страшился, что мать вдруг возьмет и выкинет его проволочных – далеко не уродцев, а очень даже изящные изделия! – на помойку.

Отец Валентина часто ездил в командировки в Москву. Однажды он привез сушеные бананы, потом венгерские овощные консервы в чесночном соусе. Но больше всего Ребров-старший гордился пятью бутылками «Пепси». Для Уфы конца 80-х это было еще редкостью. На несколько дней Валентин стал героем школы, пока у мальчика из параллельного не появилась настоящая жвачка, «которая надувается».

Тут надо заметить, что Ребров-старший не только не вмешивался в воспитание своего отпрыска, но как бы жил в стороне: приходил вечером, ужинал, спал, утром уходил на работу. Это был человек с внешностью постаревшего мушкетера: тронутые сединой усы и бородка клинышком, глаза с легкой синевой, как небо незадавшимся летом. Ребров старший, ныне снабженец отдела по производству телефонных станций, не любил рассказывать о своем прошлом. Разве о том, как у него на вокзале стащили кошелек или сумку с продуктами. Сюжеты этих историй не отличались разнообразием. Воры были одни и те же – зловещего вида горбун или цыганка.

Виктория Павловна воспринимала чудачества супруга как нечто закономерное. Потом, когда он начал пить, стала проявлять характер. Несколько раз она отправляла своего благоверного ночевать на дачу к своему брату. Для Валентина эти семейные сцены в прихожей, когда за окнами квартиры, словно нарочно, бушевала буря с дождем или мокрым снегом, были настоящим шоком. Однажды шатающийся, в мокрых брюках отец с надетым наспех на голову чужим женским беретом так сильно напугал его, что ему захотелось только одного: чтобы все закончилось.

Правда, были и светлые моменты. Например, утро воскресенья. Отец менялся, начинал повторять целый набор бессмысленных, по мнению жены, слов: «Так и жили, так и жили», «Викусик-Марусик», «был-сплыл». Часов в одиннадцать приходил мамин брат, дядя Вова, рыжеватый, с выпученными зелеными глазами и шрамчиком на крылышке носа, как будто от раскаленной добела скрепки. Виктория Павловна не любила брата за «шаляй-валяйский характер». Дядя Вова приходил к концу лепки, когда, сочась золотистым соком, всплывала первая партия пельменей. Отец обожал родственничка, потому что по такому случаю Виктория Павловна выставляла на стол не только треснувшую пиалу с уксусом, но и свинцово-увесистую бутылку «Столичной». Дядя Вова долго отфыркивался, благодарил «голубушку сестрицу». Он говорил о «рыбинских», о том, кто кого обскакал в очереди в профкоме. Иногда мужчины пускались в политико-спортивные диспуты. Виктория Павловна зажимала уши: «Вот диссиденты без пяти минут на мою голову нашлись! Шли бы на Красную площадь, храбрецы, а не протирали на табуретках подштанники!» Когда отец хмелел, он тащил всю честную компанию в комнату Валентина, брал какой-нибудь кривой рисунок сына и, не без гордости тыча в него, заявлял дяде: «Ты посмотри, как рисует!» Дядя Вова согласно кивал: «Да, настоящий еврейчик». Отец наклонялся к смущенному до смерти Валентину и, хохоча, придурялся: «Ну скажи “трактор”». Валентин говорил, мужчины лопались от смеха, а Виктория Павловна сурово поджимала губы.

Больше всего Реброву нравилось, когда дядя Вова приходил не один, а с дочерью Никой. Вообще-то ее звали Вероникой, но девочка, тринадцатилетняя дылда, сразу заявила, что она – Ника. У девочки было правильное лицо фарфоровой Мальвины. Когда дети играли в комнате, Ребров ощущал себя новым Буратино. Ника возилась с ним, а когда Валентин не слушался – больно щипала.

Однажды Ребров привел домой Руслана, мальчика со двора, – поиграть в машинки. Но Виктория Павловна сразу приметила, как Руслан попытался засунуть одну из гоночных машинок в карман. Юный вор был с позором изгнан, а Валентин пропесочен насчет улицы. С тех пор Ребров-младший стал играть сам с собой. Правда, Ника приходила со своими игрушками – пластиковыми самоварами, чайничками, умывальничками с двумя красными ведрышками внутри мойки. Ника играла горячо, с напряжением, как положено уже обретающей формы девушке-отроковице.

Но так ли все было мрачно? В синие февральские вечера дядя Вова являлся с Никой и ее братишкой Виталиком. Ника соглашалась на роль принцессы, а Виталик – разбойника. Валентину доставалась роль канцлера. Все свободное от ухаживаний за принцессой время сей маг и враг человеческого рода посвящал мерзким алхимическим опытам. Виталик был еще слишком мал, его интересовали вооруженные нападения в коридоре между спальней и облюбованным под дворец залом. А Валентин уже вкушал запретные плоды. Пока взрослые обсуждали в кухне политику разоружения и Высоцкого, он целовался с Никой под столом, занавешенным пледом «с синими занзибарскими пальмами». Ника подставляла мальчику-фавориту щечку. От соприкосновения с бархатной кожей у Реброва пробегали мурашки. «Когда я вырасту, у нас будут дети!» – клялся он.

В один из вечеров, когда отец вернулся домой с портфелем, который был расперт очередным конструктором, мать развеяла Валентиновы фантазии:

– Нельзя.

– Почему?

– Потому что она твоя двоюродная сестра. Вы родственники, у вас уроды родятся.

Кстати, в конце концов канцлер-алхимик был разоблачен, но совсем не по сценарию. Виталик торжествовал революцию в духе «Трех толстяков», а Валентину – его сгубил зоркий глаз дяди Вовы, увидевший, как «пацан присосался к дочке», – предстоял долгий разговор с Викторией Павловной.

Больше всех выиграла Ника, получившая в награду сделанное руками Реброва проволочное сердечко на настоящей цепочке.

*  *  *

Одной из первых в сердце Валентина постучалась Смерть. Была череда пасмурных весенних дней, так напоминающих грядущую осень. Воспитательница старшей детсадовской группы каждый день выгоняла малышей на прогулку. Но в один из дней выглянуло солнце. Какая-то девочка в желтой болоньевой куртке и красных резиновых сапожках принесла мертвого голубя.

– Голубь – как самолет. И он может умереть и развалиться на части, – со знанием дела сказала она.

– Давайте его похороним? – предложил Валентин.

Эта идея была принята с восторгом. Тотчас на мягкой клумбе вырыли ямку, положили туда сизое тельце и заровняли землею. Могилку украсили по периметру осколками кирпича, камешками и цветами мать-и-мачехи.

– Когда мы осенью пойдем в школу, – неожиданно сказал один мальчик, – труп голубя сгниет и от него останется один скелет.

Похороны птицы навечно врезались в память Реброва. В классе третьем мой герой не устоял перед соблазном сделать проволочные контуры маленьких голубей. Взрослые восторженно ахали. Дурацкие поделки сверстников из вырезанных открыточных зайцев и гномиков, приклеенные к заполненной ватой коробке от шоколадных конфет, смотрелись на их фоне особенно жалко.

Какое-то время Валентин был убежден, что смерть касается одних самолетов и птиц. И вот, лет в восемь, выходя гулять во двор, он увидел толпу соседей, которая несла из второго подъезда обитый черным крепом гроб.

– Дядя Никита умер! – гаркнула вороном ему в ухо старуха.

В это же время ударили в тарелки и, жутко фальшивя, завыл духовой оркестр. Кстати, читатели, вы когда в последний раз видели похоронные оркестры на улицах Уфы?

«Дяде делать, что ли, было нечего?» – подумал Валентин. Он решил, что человек, если уж так захочет – может умереть. Но зачем, если жизнь и так прекрасна?

Только с музыкой у Реброва-младшего сложились непростые отношения. Все дело в том, что Виктория Павловна прочитала в «Комсомолке» про уникальную личность химика-музыканта Бородина, – и понеслось. Она вдруг вспомнила, что хотела быть творческой личностью. Для Валентина начались мучения. От природы худой, анемичный, он быстро уставал, а тут еще после уроков в обычной школе надо было бежать в музыкалку. Там его тиранили остроносые злые преподавательницы сольфеджио и вертлявые девчонки, не дававшие списывать ноты. Единственной отдушиной были уроки музыкальной литературы, когда просто ставили музыку, и Валентин, подперев голову рукой, слушал пластинки с «Лебединым озером» и «Русалкой».

Разумеется, сначала никакой химии на горизонте не было. Виктория Павловна, после того как Валентин перешел в третий класс, долго думала, в каком направлении развивать ребенка. Ребров-старший намекал на математику:

– Без математики никуда. А потом – хоть в инженеры или строители.

Авторитет отца стоял на очень низкой ступени, поэтому решающее слово оставалось за Викторией Павловной. Но она махнула рукой. А потом вмешалась судьба. Однажды, роясь в дедовских книжках, Валентин обнаружил учебник по неорганике. На обложке книжечки в потрепанном картонном переплете красовалась подогреваемая спиртовкой реторта. Сама книжечка была напечатана двумя шрифтами – черным и красным. Но от рисунков захватывало дух: громоздились сооружения из колб, баков, трубочек. Химические формулы смахивали на магрибские заклинания.

Валентина охватил зуд экспериментаторства. А тут еще дядя Вова – вот и исполнилась его роль в повествовании – купил в Москве набор «Юный химик». Ребров-младший был потрясен подарком на свое одиннадцатилетие. Это было лучше конструкторов с их нелепыми подъемными кранами и пластмассовыми крюками, больше похожими на дождевых червей: там лежали колбочки, пробирки. Кроме того, имелись баночки с кислотами и щелочами. Имелись щипчики, фарфоровый тигель для нагревания веществ. Но самой ценной вещью оказалась толстенная инструкция – готовая книга заклинаний. Затем, словно нарочно, подоспели выпуски «Юного техника» с полной историей алхимии: Альберт Великий, Парацельс. Материалистический пафос книги «Великие химики» (первый том) не тронул Реброва. Он вознамерился на полном серьезе найти философский камень или вырастить гомункулуса. Однажды Валентин увидел у одноклассника набор для фотоопытов. Там было еще больше пробирок и колб. Объемистый, размером с гробик младенца, картонный ящик продавали в «Старте».

Нет, что ни говори, детство моего героя было не лишено феерических черт! Валентин еще не испытывал муки от невозможности постоянно видеть понравившуюся девочку. Стоило появиться его друзьям, Гавриле Принципу и Диме Рубальскому, как Ребров с легкостью забывал о еще недавно манившем его существе в юбке, какой-нибудь Жанне или Полине. Читатель с историческим образованием, конечно, вспомнит того Гаврилу Принципа, сербского националиста, из-за которого началась первая мировая война и, стало быть, ХХ век. Но мой Гаврила не имел к нему никакого отношения. Имя – обычное для русских, правда, несколько уже устаревшее к концу 70-х, а Принцип… скорее всего, дело было в обычной описке. Сам, например, Гаврила подчеркивал, что правильная фамилия его деда была Принцев, и ее специально исказили в советское время. Но, впрочем, Гаврила считал себя очень принципиальным. Когда стаивал снег и вокруг люков теплоцентралей появлялись первые жгуты мать-и-мачехи, друзья выходили на поиски добычи: свинца, который вытряхивали из аккумуляторов, желтой, как яичный порошок, серы или небесно-синего с беловатым налетом медного купороса. Северо-восточная окраина Черниковки с проходящими по ней железнодорожными путями и тройным поясом гаражей, которые тянулись вдоль Шугуровки и Курочкиной горы почти до горизонта, была словно нарочно создана для юных алхимиков.

Еще в детском саду на Интернациональной, в начале сумеречной первой половины 80-х, когда похороны первых лиц государства следовали одни за другими, Реброва обхаживали две сестры-близняшки. Они помогли пережить горечь от столкновения с трезвой реальностью старшей возрастной группы. Валентин копался себе дома с разобранными на детальки игрушками и никому не мешал. Отец придерживался мнения, что сына надо оставить в покое. Виктория Павловна не могла этого потерпеть: «Ты так ребенка окончательно распустишь!» Мальчик представлял себя огромным свитером, который, нитку за ниткой, распускают. Мать обманом затащила Реброва-младшего в новый детский садик, да еще с бассейном. (Валентин часто простывал, врачи советовали: «Запишитесь в бассейн».) Валентина обманула огромная комната, заставленная игрушками. Там даже имелся детский телевизор с картинкой, на которой был изображен дедушка Ленин, выпускающий из рук голубя мира. За окном был иссиза-черный – словно окна оклеили копировальной бумагой – осенний вечер. А в ярко освещенной золотом электрических канделябров, заваленной коврами и сокровищами пещере Аладдина – никого. Но на следующий день, когда комната наполнилась визжащими детьми, оказалось, что все игрушки давно имеют своих «хозяев». Валентину пришлось довольствоваться просмотром бесконечной телепередачи. Единственным преимуществом было наличие близняшек. Реброву нравилось попеременно целовать их мягкие щечки.

Во время игры в правила дорожного движения, когда мальчики ездили на машинках и велосипедах, а девочки работали в парикмахерских и кафе, сестры кормили мальчика принесенными из дома пирожными. «Это персик», – говорила одна. – Там внутри крем, а вместо косточки – орех». – «А это парашют, и он лучше, чем персик: сверху твердый зефир, а снизу рахат-лукум», – заявляла другая. «Но лучше тебе за ширмой спрятаться, а то сейчас хулиганы понабегут и отберут. Или воспитательница», – соглашались обе.

Когда в 13-ой больнице на Ульяновых Ребров лежал с воспалением легких, с ним возились две старшеклассницы-кобылки в оранжевых с синими цветочками халатах. Зажимая его с обеих сторон, они читали сказки про разбойников. А потом тащили его в столовую смотреть переносной, теперь настоящий, телевизор. От кино, даже если оно про картофель и полуторки, Валентину делалось пронзительно тоскливо, и он начинал тонко реветь. Забегая далеко вперед, скажу, что, когда Ребровы переехали на Менделеева, в Зеленую Рощу, Валентина стала преследовать рослая восьмиклассница. Еще издали завидев Валентина, она кричала во всю ивановскую: «Эй, Ребров, дай я тебе ребра пересчитаю!» Она ходила с толпой девчонок, которые смотрели ей в рот. Восьмиклассница отличалась крепкими кулаками и, по слухам, сломала нос одной своей подруге. Теперь пришел черед Реброва укрываться в чужих подъездах.

Была, конечно, в начальной школе (уже Саманта Смит летела голубем мира к Горбачеву, и рвались красные знамена перестройки на синем ветру) пара одноклассниц. Одна – старательная, туповатенькая Наташа. Сидела рядом, списывала, задавала глупые вопросы. Другая – Жанна, красивая, зеленоглазая, которая жила на улице Розы Люксембург. Валентин частенько шел за ней следом, а Жанна в конце концов пряталась.

Совсем не похожими на других были девочки в длинных цветастых юбках – цыганки. Виктория Павловна не любила цыган, подозревала их в нечистоплотности.

– Я хочу вон ту полосатую конфету! – кричал Валентин, дергая отца за рукав.

Отец виновато косился на супругу.

– Что, возьмем, Викусь?

– Бери, у тебя денег много. Ты же миллионер.

– Да ладно, не начинай при ребенке.

Отец рылся сперва в одном кармане, потом в другом, наконец в обоих. Его смущение усиливалось.

– Мелочь, кажется, на тумбочке оставил.

Мать, брезгливо поджав губы, подходила к цыганке.

– Почем эта у вас карамель.

– Пятьдесят копеек, хорошая моя!

– Пф, совести никакой у вас. Спекулянтка!

И оттаскивала ребенка, объясняя:

– Валентин, ты не знаешь, из чего они их делают: плюнут на сковородку и жарят сопельки свои!

Реброва чуть не тошнило, ведь он уже, по своей привычке, успевал разложить конфету, неодушевленный предмет, на составные части: фруктозу, пузырьки воздуха, волшебство.

Цыгане жили на Ушакова, Одесской и еще нескольких прилегающих улицах. В среде испуганных обывателей ходили легенды о пробитых между квартирами для сообщения кланов коридорах, о зарезанных жестоким способом местных алкашах. И все же Реброва-младшего влекло к цыганам, влекло к их золоту, ярким цветам одежд.

В игрушечном магазине на Вологодской улице, в конце длинного дома-корабля, продавцы ругались при виде девочек-цыганок. А девочки совсем не были похожи на скучных русачек-белянок и знойно-гордых татарочек. Они, как и взрослые женщины, ходили в длинных, до земли, юбках, с проколотыми ушами, сверкающими колечками на пальцах. «Опять пожаловали! Этим больше не продавать!» – возмущалась начальница отдела. Валентина поначалу удивляло, что девочки-цыганки берут сразу по несколько игрушек, – например, такое никчемное барахло, как пластмассовая мойка с миниатюрным мусорным ведрышком в шкафчике. И только потом ему мать объяснила – для спекуляции!

С одной такой девочкой-цыганкой мой герой познакомился благодаря своей руке. Это случилось следующим образом. Валентин, только что закончивший пятый класс, терпеливо дожидался очереди. Продавали модельку сверхзвукового, с футуристически загнутым книзу фюзеляжем, ТУ-144. Хотя минутой назад продавщица объявила, что «остался только один самолет и чтобы очередь – Зин, проследи – больше не занимали», Ребров был спокоен. Собственно, модель самолета ему нужна была для того, чтобы приделать к ней проволочное шасси, а потом распилить и наполнить проволочным каркасом, как после авиакатастрофы. Девочка-цыганка наверняка примеривалась к пользующимся неизменным спросом «пупсикам». И вдруг прогремел гром:

– Самолет дайте.

Продавщица Зина удивленно посмотрела на смуглое личико цыганки:

– Тебе, девочка?

– Моему братику, – нашлась плутовка. – На день рождения.

Валентин чуть не взвыл. Мать приучила его не разговаривать с чужими людьми, тем более не скандалить. Но тут он стерпеть не мог.

– Врет она, нет у нее никакого братика!

Девочка опустила голову.

– Есть братик. Он болеет, я ему подарить подарок хочу.

Зина оперлась о прилавок.

– А почему твоя мама не пришла? Опять, наверное, спекулирует футболками на Кольцевой?

– Да-да, гоните ее в шею, эту грязноногую! – вмешался в дело красноносый гражданин в черном костюме, из кармана которого торчала «Правда». – Оккупировали тут, понимаешь ли, Уфу. В семьдесят шестом нам, работягам с УМПО, девятиэтажки на Ушакова построили. Так эти скоты их позанимали. А что с них взять? Паспортов нет, прописки нет. Вот жили бы, как раньше, в Глумилино своем. И откуда только после войны понаехали?

Юной цыганке, сверкавшей глазенками, пришлось уйти. Валентин получил долгожданный самолет и всю дорогу по Вологодской мысленно преодолевал расстояние до Америки. Но потом, когда свернул в сторону второго троллейбусного депо, у него защемило сердце. На кочке под сенью акации сидела девочка-цыганка и навзрыд плакала. Ребров и не знал, что цыганки умеют плакать. Он уже привык к тому, что они умеют только продавать или приставать с гаданиями. Тут Реброву стало стыдно, так что рука с покупкой сама потянулась к девочке.

Цыганка удивленно посмотрела на Валентина.

– Извини, я думал, что ты наврала про братика, – сказал он, смущенно переминаясь с ноги на ногу.

Цыганка, утерев ладошкой чуть длинный, но совсем не портящий смуглого лица с глазами-угольками носик, снова захлюпала. Ребров, не зная, что делать, положил самолет на землю и хотел уйти.

– Спа… спасибо, – услышал он тихий голос. – А братика у меня нет, но меня мама бить будет, если я ничего не куплю. Она завтра на Ивана Франко пойдет продавать игрушки.

Валентин поднял самолет и вручил его цыганке. Иногда он вел себя как большой и чувствовал себя намного старше своего возраста.

– Да понимаю я все, не маленький уже! А тебя как зовут?

– Изольда. А если по-русски хочешь – Ксанка.

– Почему Ксанка?

– Потому что говорят, что я иногда как девочка Ксанка из кино, белая слишком для цыганки. У меня, говорят, прадед англичанином был. Он очень много для табора сделал, и его в цыгане приняли. Но родители мои оба цыгане.

Они какое-то время посидели под акацией, даже немного на стволе дерева покачались. Ребров узнал, что у Изольды есть старший брат Борис, и он уже живет с красивой девушкой. Иногда девушка Бориса дарит ей колечки из проволоки, но чаще всего наказывает за то, что она «мало приносит товара». Но больше всего Изольде не нравилось таскать с собой тяжелую сумку. Вот в этот раз Борис сделал сестренке подарок – купил пакет с тюльпанами.

– Хочешь, я тебе по руке погадаю? – вдруг спросила Изольда. – Я, учти, обманывать не буду, потому что ты добрый.

Валентин бесстрашно, как с ним бывало в такие моменты, протянул руку.

– Гадай!

– О-го-го, у тебя линия жизни какая длинная! Значит. ты старым умрешь.

– На пенсии?

– Да, будешь дедушкой и… – глаза Изольды сузились, – дети у тебя будут, и у них дети, то есть внуки. Сначала ты одну девочку встретишь. Она без имени будет, вы с ней подружитесь. Потом ты вырастешь и будешь с другими девочками знакомиться. Одна из них тебя предаст. Ой нет, не одна, а совсем другая, с бледным лицом! Ты впервые ее ночью увидишь или услышишь. Сейчас сложно сказать. Но в конце тебя будет ждать что-то страшное! Я вижу место, очень похожее на кладбище, там ограды какие-то упавшие, трава.

– Ладно, значит, в школу больше не надо будет рано утром вставать! – обрадовался Ребров. – А насчет баб и кладбищ – любите вы, девчонки, про всякие сопли рассуждать. Да и как это – девушка без имени? Такого просто не может быть! Ты бы лучше сказала, стану я инженером или космонавтом.

– А летчиком не хочешь стать? – съязвила Изольда.

– Теперь уже нет. Я лучше на тебе женюсь.

Изольда рассмеялась звонким, словно лопающиеся по весне стручки акации, смехом.

– Ха-ха! Да я уже давно знаю, кто моим мужем будет.

Валентин покраснел. Он и забыл, что цыганки рано взрослеют.

– И кто? Борис, что ли?

– Дурак! Он же мой брат, и к тому же у него уже есть девушка. Нет, моим мужем будет настоящий цыганский барон. У него знаешь какой домина? И там настоящая финская кухня!

Придя домой, Ребров, захлебываясь от восторга, по секрету рассказал отцу о встрече с юной цыганкой и о ее дурацком предсказании: о черноглазой без имени, о предательнице, о коварной загробной девушке с бледным лицом. Отец выслушал сына с грустной улыбкой, как будто говорившей: «Ох и погибель для нас эти цыгане!»

История с самолетом получила неожиданное продолжение. Однажды, когда Ребров шел из магазина по Ивана Франко, его внимание привлекла сгрудившаяся под «хрущевкой» толпа. Подойдя ближе, Валентин увидел мертвую девушку. Она лежала завернутая в простыню. Глаза были закрыты, лицо в обрамлении светлых завитых волос – свежо, словно бутон. Реброва особенно поразила вытянутая рука – облачно-белая, с зажатой в застывших пальцах разломанной пополам моделькой ТУ-144 – с той самой, до боли знакомой царапиной на фюзеляже! Подозреваемые в убийстве отец с сыном уже сидели за решеткой желтого «бобика». Усатый капитан терпеливо выслушивал многословные, малосвязные объяснения рябой старухи в платке цвета отсыревшего шифера.

– Кажный вечер одно и тоже: дым коромыслом. Уже устали мы, товарищ милицьонер. И ругаются, и матом кроют дочку свою. Отец за то, что, прости Господи, такой лядью уродилась. Брат – за то, что товарищи в пэтэу проходу не дают, спрашивают, почем сестра берет. А ведь мы тоже измучились. Сколько она хахалей своих водила! Ладно если тихие. А как отца с братом нет – такой придет, и рычит, и пол, думаешь, проломит. И вот, полюбуйтеся. Белье себе я спокойно развешивала, никого не трогала – и вдруг крик такой, аж сердце заледенело. Только высунулась посмотреть – пролетело что-то. Потом вниз глянула, а там – батюшки! Я ведь ее вот с таких лет помнила! Помню, как гоняла метлой, когда они сорили в подъезде. Лежит теперь голубушка – Бог ей судья, отмучилась. Ладно хоть срам прикрыли. Теперь эти звери, – старуха энергично тряхнула головой в сторону «бобика», – свое получат. Вы уж их засудите. У нас ведь подъезд образцовый был. Когда еще Лидия Ивановна жива была, управдом наш, друг человека, «молнию» даже выпускали...

Старуха только зажмурилась, чтобы вспомнить времена, когда была ягодкой, как вдруг какой-то молодой человек в серой куртке с желтой нашивкой метнулся к убитой.

– Дэржи, уйдот! – закричал мужчина в кепке величиной с большой зонт.

Однако это были напрасные предосторожности. Молодого человека еле оттащили от девушки. На все вопросы капитана он отвечал упорным молчанием.

Наблюдательная старуха все это время изнывала от желания сказать.

– Это же Вася из автотранспортного! У него еще брат в восемьдесят третьем в компании в каких-то шахтах в Зеленке погиб! – восклицала она. – Он к ней часто ходил. Я даже слышала: уговаривал перестать мужиков к себе водить, говорил, что много зарабатывает, обеспечит, если надо, и на БАМ поедет. А она только смеялась над ним: мол у меня запросы такие, что ты не удовлетворишь.

Пока взрослые ругали жестоких убийц, Валентин думал о том, что делала моделька его самолета в руках девушки. То, что рано или поздно ТУ-144, этот сконструированный в КБ 60-х годов голубь, окажется собственностью какого-то мальчишки или взрослого коллекционера (находились и такие) не удивляло. Но было совершенно непонятно, что подвигло самолет совершить свой последний полет.

И, кстати, для любопытных, потому что сам Ребров по малолетству и недостатку информации об этом не знал. Первый советский сверхзвуковой пассажирский лайнер начал совершать регулярные рейсы 1 ноября 1977 года. В этот день в Уфе, столице БАССР, в роддоме № 9 родился мой герой.

Из архива: сентябрь 2013 г.