Юлия Камильянова. Завтрак с созвездием

«Симпатичные они все-таки люди!» – думала я и разглядывала потрескавшуюся краску на дверях и окнах, трогала трещинки на старой мебели, проводила рукой по пианино, черной «Элегии». «На нем играло уже несколько поколений в этой семье! Боже, какое тут все старое и симпатичное!» Именно это слово – «симпатичное», – которое я повторяла при взгляде или прикосновении ко всему, что было в квартире, привело меня в себя. «Я же во сне все это вижу! Опять сны с осознанием!» Сон в сознании я стала практиковать давно. Родственники по маминой линии во сне были приветливы. «Какие они милые! – опять подумала я. – А я ведь – всего лишь странница здесь. Пришла на часок и так же ушла».

– Сколько вы уже живете в этой квартире? – спросила я у женщины.

Ее звали Галина.

– Да всю жизнь тут. Ну, лет сорок, а то и больше. Мне шестьдесят скоро будет, а я в этот дом попала… ну да, лет в восемнадцать.

– И никогда не переезжали?

– Нет. Только сюда. Единственный раз.

– Ой, какие у вас окошки, старенькие, не холодно вам зимой?

– Что ты! Смотри, у нас заклеено все накрепко. Мы летом это не открываем. Ну, знаешь, в этом году вот открыли, и сразу неприятность вышла – пол-окна и потеряли.

И тут я понимаю, что Галина говорит правду. Окошко, на которое я показывала, существует только в одной раме. Второй, внешней, рамы, которая выходит на улицу, нет. Такое странное чувство – в меня ударяет струя холодного воздуха с улицы, и я начинаю кутаться. Только кутаться не во что, ведь на дворе была ужасная жара, когда я заходила в квартиру. Было почти сорок, я в светлом легком сарафане, в шлепках, и да – мне совершенно не во что кутаться. Но когда я начинаю покрываться гусиной кожей, Галина выносит мне вязаную пуховую шаль, пушистую и неколючую.

– Накинь вот. Сама вязала.

– Сама? – удивляюсь я.

И опять думаю про себя: «Какие же они симпатичные люди. И вяжут сами. Я за всю жизнь шарфа не сплела. То есть вру, сплела, желтый такой, красивой вязкой из красивой шерсти. Желтый был не нахальный, а бледноватый, очень благородный. Но потом я отправила шарф с другими вещами в Армению – в помощь пострадавшим от землетрясения. Господи, какой это был год?..»

– Да, сама. У меня детей-то двое, и был период, когда муж потерял работу, а я в декретном со вторым сидела. Ну как жить? Я и стала шали плести. Только не то что остальные – крючком обычную шерсть, а мне посложнее захотелось. От бабушки остались запасы шерсти, даже не пропали, чуть только молью были тронуты. Ну, я эти нитки перемотала, расплела, все поеденное вырезала, нашла журналы, где описывалось, как оренбургские платки вяжут. И стала вязать. Вот эти платки и спасли нас. Плела и продавала, то на рынке, то через знакомых. Товар хороший получался, качественный и, заметила уже, совершенно неколючий. Вот потрогай!

– Да-а, – обалдело отвечала я, впитывая теперь уже не только тепло дома, но и тепло вещи, сплетенной моей троюродной сестрой Галиной. – Ну, вы рукодельница какая! Хочу такую шаль.

– Так забирай. Я ее хранила на память о том времени, это одна из первых моих, я ее не стала продавать, подумала, пусть останется… Но мне не жалко для тебя нисколечко. Я когда эти шали вязала, вспоминала Аграфену Абрамовну, твою прабабушку. Тебе, наверное, мама про нее рассказывала.

– Да, рассказывала. Про то, как она в войну всех спасала?

– Да, она уникальная была женщина. Мало того что красавица; ты же знаешь, что ее муж, Лаврентий, замуж взял, когда она на девятом месяце была от другого, который, говорили, вроде на войну ушел. Ну, это темная история, просто Лаврентий-то молодец какой! Ну, такую красавицу и работницу, как Аграфена, грех было не взять хоть с двумя детишками малыми.

– А я вот вспомнила, зачем к вам пришла. Мне мама говорила, что у вас могли фотографии остаться. Может, посмотрите?

– Ой, Юлечка, я бы рада тебе угодить, но фотографий не осталось. Ты ж знаешь, что дом твоих родных сгорел в войну, ничего не осталось, так ведь наш дом тоже не уцелел. Бомбили когда, наш дом и загорелся. Мы, как и Гавришевы, еле спаслись. Просто в этот день мама в городе была, а я с сестренкой в детсаду. Вот и уцелели. Мы с сестренкой из детсада видели, как запылало, как кто-то побежал тушить, но бесполезно все… Вот поэтому и фотографий никаких нет.

– Эх, как жалко!

Тут наш разговор прервался. Синим облаком в комнату ворвалась девушка, красивая, с длинными волосами и шикарным букетом, составленным из сухих цветов. Я поняла, что это моя племянница. Она напомнила мне одну из моих студенток – стильная, рыжеволосая, с яркими губами и горделивыми карими глазами, немного вздернутым носиком, просто прекрасная девушка.

– Сим, вот ты с цветами своими опять! – воскликнула Галина.

– Да, мама, а что не так, господи? – тягучая манера говорить плюс легкое гаканье произвели сложное впечатление на меня: ренатолитвиновская распевность и грудные интонации никак не смогли перебить воронежское диалектное «г», такое южноукраинское, мягкое и веселое.

Я невольно рассмеялась.

– Ой, только не обижайся на меня, Серафимушка, пожалуйста, просто так смешно и ласково у тебя получилось это «г». Я прям в восторге!

– Да ладно… А вы кто?

Вопрос меня слегка отрезвил. Я поняла, что тут так прижилась – в этом доме, в этом сне, – что пора уже объясниться. Кто я и что, собственно, тут делаю.

– Я-я-а, ну… А да, я в Уфе, кажется, живу. Да, в Уфе. Приехала к вам в гости, то есть прилетела ненадолго. Я ваша родственница. Мы с твоей мамой троюродные сестры. Значит, ты мне племянницей будешь.

– А вас как зовут-то?

– Меня… – я опять задумалась. – Юлей, кажется.

– Кажется?

– Ну да, Юлей, определенно.

– Ой, вы странная какая-то. Не помните, как вас зовут!

– Меня на «ты» можно, мы родня все-таки.

– Ну ладно. Нравится мой букет?

– Очень! С огромным вкусом составлен, а главное, я и растений таких развесистых никогда не видела. Ты где их взяла?

И тут я опять поняла, что я во сне и там могут быть всякие растения – даже те, которые я никогда не видела, и те, которые могут расти не обязательно в Воронежской области.

Но Серафима очень последовательна. Она отвечает, что растения эти выращивал в специальной оранжерее ее друг, они экзотические и растут только то ли в Мексике, то ли на Бали. Словом, все логично.

– А почему же он решил отдать тебе растения в сухой букет?

И опять – полная логика.

– Он просто уехал жить в другой город, ну, в Питер, а оранжерею всю распродал и раздал. Вот мне эти растения достались.

– Вот как. Значит, ты хранительница галереи, ой, оранжереи, я все слова почему-то забываю и путаю, – рассмеялась я.

– Да, странная ты родственница какая-то… – также нараспев произнесла Серафима. – Но ты мне нравишься. Пойдем со мной завтракать во двор.

– Я с удовольствием, потому что, мне кажется, я не ела давно, суток пять.

– Ух ты! – это произнес приятный мужской голос. – Это кто это у нас тут не ел пять суток? У нас так не положено. Галка, ты чего гостью не кормишь?

На пороге комнаты появился мужчина – мне показалось, что он выглядит лет на пятьдесят, такой седоватый, с улыбающимися голубыми глазами, крепкий и в то же время изящный, среднего роста и какой-то весь сияющий, радостный. Я поняла сразу, что это муж Галины, Павел. Я так обрадовалась ему во сне! У меня даже сердце стало биться быстрее. «Воздействие мужчины! – отметила я про себя. – Ну надо же, я даже во сне на мужчин реагирую, как на подарок в нарядной упаковке. Но все-таки на мужчин определенного типа», – поправилась я.

Я бы продолжала думать, но Павел в это время подошел ко мне, взял меня за руку, подвел к пианино и сказал:

– Ну, с такими длинными пальцами ты обязательно должна играть на фортепиано. Сыграй уже нам, пожалуйста!

Я растерялась, а потом вспомнила, что когда-то и вправду училась игре на пианино. Не могла же я ударить в грязь лицом перед родными! Села за инструмент и стала для разминки играть гамму. Играла-играла, играла, потом чуть сменила тональность – и вдруг какая-то чудесная музыка просто полилась у меня из-под пальцев. Я не знала ее раньше, она была щемяще-грустная и в то же время обнадеживающая, я точно не знала эту музыку, господи, неужели я придумала ее во сне! Я подумала, что очень хочу запомнить ее, чтобы потом сыграть не в сонном состоянии.

Пока лилась музыка, окошко, вроде плотно закрытое, вдруг распахнулось, и мы все очутились во дворе. Двор напомнил мне послевоенные дворы: там было все так, как будто недавно закончились бои, город был освобожден от захватчиков, а город южный, и поэтому вся его жизнь и радость переместилась теперь во двор. Там стоял большой накрытый скатертью стол, на столе – самовар и чашки, и всякая закуска, которая только могла быть: тут же и блины, и пироги, и бутылка водки, и рыба, и тарелки, наполненные едой, и все-все такое, словно здесь сидели целую ночь и снова собирались сидеть. Запахи еды резко отрезвили меня. Музыка закончилась, зато вместо музыки на небе, чистом и по-утреннему не слишком ярком, прямо надо мной расположилось огромных размеров созвездие, напоминавшее большую плюшевую игрушку. Оно приветливо улыбалось и похоже было на Рака. Я сразу поняла, что это Созвездие. У меня не было других вариантов. Я удивилась, но совсем немного, и решила попить чаю.

Со мной были мои родные, и Галина как раз вернулась к рассказу про мою прабабушку, Аграфену Абрамовну.

– Прабабушка твоя спасала всех в войну: она выращивала кур, варила и носила продавать на станцию, а своих кормила желудками, сердечками, печенками, и еще она шила, всех обшивала, и козочку держала, и мамку твою отпаивала козьим молоком. Мамка была такая смешная – ее звали все Светлана-сметана, такая была беленькая, умора! А бабушка твоя – та королевишна была, на полячку похожая, красивая, статная, она все работала, карточки получала, вот так ваша семья и выживала. Очень жаль было, что так глупо умер муж Аграфены – Лаврентий. Просто съел фрукты какие-то немытые и заболел то ли сыпняком, то ли дизентерией. И скончался в одночасье. Очень он, говорят, был хороший человек. Бабушку твою любил и еще Лику маленькую воспитывал. Ну, ты знаешь же про Лику.

– Да, – отвечаю, а сама пялюсь на Созвездие; оно явно намекает, что я должна налить ему чаю. – Личку я помню хорошо. Бабушка же ее к нам в Уфу привезла, когда дед умер. Личка была, ой, она хорошая была… Ничего не умела, только узоры из открыток вырезать и пол мыть. А меня как любила! Я рядом с ней себя чувствовала маленькой и в то же время старшей. Она меня очень любила. Водянка головного мозга у неё была с детства. Она какая-то надмирная была…

Говорю это, а сама понимаю, что Созвездие мне подмигивает, только похоже, что кроме меня его никто не видит. Я хочу спросить и у них, но не успеваю.

– Да, – говорит Галина, – Личка хорошая была, я ее тоже хорошо помню. Только бабушке твоей тяжело с ней было. Она молодец, конечно, что ни в какой приют ее не сдала, так и жила с ней. Но тяжело… А бабушка твоя книгочейка была, ох, все-то она книжки покупала и читала-читала… Такая была умная! У нас таких и не было в роду. Только она. Жаль только, что не смогла поступить она в летную школу, как хотела. Мне кажется, она хорошей летчицей бы была.

Тут я совсем растерялась, потому что, когда разговор зашел про летчицу, Созвездие вдруг резко спрыгнуло с неба и… молниеносно поцеловало меня в щеку! И так же быстро вернулось на место!

– Ой, вы не видели? – спросила я у своих родных. – Оно меня поцеловало!

– Созвездие-то? Эка новость! Значит, понравилась ты ему. Раньше никого не целовало.

– Так оно у вас тут все время, что ли, живет?

– Ну да,– вступила в разговор Сима. – Это наше семейное созвездие. Оно нам во всем помогает, все предрекает нам. Ну, словом, наш тотем.

– Ой, прям тотем! – я вспомнила свои лекции по литературоведению и улыбнулась тому, как я обычно объясняю студентам, что такое тотем.

– Да, тотем.

В это время Созвездие сделало кувырок и распласталось надо мной, как кошка, животом вниз.

– А какое Созвездие-то это? Мне показалось, на Рака похоже.

– Не, не Рак. Это только так кажется. Вообще это Телец. Оно нам понятнее как-то. Золотой Телец. Всех ублажит и себя не обидит.

«Вот я попала, – подумала я. – Люди симпатичные, мои родственники, да еще и Созвездие держат вместо коровы – не просто так тебе, а Золотого Тельца!»

Словом, я очень обрадовалась. И поняла, что правильно попала. И даже подумала, что нашего семейного Тельца зовут Лика. И я из Уфы не случайно прилетела – посмотреть на своих родственников. Видимо, тут оно и есть – наше семейное лежбище.

Эти мысли я додумывала, уже разлепляя глаза. «Эх, надо ж, как не вовремя проснулась! А так хотелось узнать, что там дальше будет!»

Проснулась. И увидела рядышком с собой золотые волосы золотого тельца, попавшего ко мне в гости, оказывается, вчера. И поцеловала его в щечку. А из-под одеяла выглянул краешек пуховой серой шали, неколючей и теплющей. Она окутывала мне поясницу и благословляла моих родных по маминой линии. Да будет всем счастье!

Из архива: декабрь 2010г.