Александр Пикунов. Моя берлинская танкопея

На встречах с молодежью, с учащимися школ на вопрос «За что получил звание Героя Советского Союза?» – я, бывало, отвечал коротко: «За Берлин». Вот и хочу рассказать о том, что кроется за этим словом, не претендуя на полное изображение картины боев.

Дни героического штурма Берлина для меня не просто исторический факт. Событие это прошло через сердце…

Громя и преследуя отступающего врага, войска 1-го Украинского фронта Красной Армии вышли к 21 апреля 1945 года своим правым флангом к южной окраине центра фашистского логова – Берлина. Танки 3-й гвардейской танковой армии заняли исходные позиции для штурма. И вскоре в серых сумерках весеннего утра окрестности огласились оглушающим грохотом. Одновременно заговорили тысячи и тысячи артиллерийских и минометных стволов. Как грозные карающие мечи, засверкали в воздухе реактивные снаряды наших знаменитых «катюш». Шум и грохот от пальбы множества огнедышащих жерл слились в какую-то страшную громоподобную какофонию. В дело вступили наши бомбардировщики: в воздухе над осажденным городом, затмевая небо, одна их волна, сбросив свой смертоносный груз, сменялась другой. Берлин полыхал в огне. Вверх устремилась почти сплошная завеса дыма и пепла. Враг наконец-то пожинал здесь, у себя дома, то, что посеял там, на просторах нашей великой Родины. Каждый из нас вспомнил в тот миг наши города и села, превращенные в руины, представил себе разрушенные Брест, Севастополь, Ленинград, Сталинград. Наблюдая этот бушующий неукротимый огонь в Берлине, мы с удовлетворением думали, что всем фрицам теперь конец: не смогут оказать нам сопротивление. Но мы жестоко ошибались и убедились в этом, когда танки после команды «Заводи!» рванулись вперед. Едва лавина наших боевых машин стала приближаться к строениям на окраине города, как враг тут же остервенело ощерился, ожил огневыми точками. Отовсюду «заговорили» разнокалиберные пушки и минометы, застрочили пулеметы и автоматы, даже зенитные скорострельные крупнокалиберные орудия были развернуты против наших танков. Вот уже то там, то здесь задымились и наши броневые машины, но остановить неукротимый наш порыв уже ничто не было в силах. Чтобы внести смятение в наши ряды и остановить наступление, немцы бросили в бой свои подвижные и маневренные тяжелые танки «пантера». Эти закованные в броню огневые точки, сделав несколько выстрелов и поразив один-два, а то и больше наших танков, тут же срывались с места, пробирались по задворкам, чтобы опять неожиданно ударить из нового укрытия.

Особенно опасными на улицах Берлина для танкистов были ополчения «фольксштурм», вооруженные фаустпатронами*. Они создавались в основном из юнцов от 12 лет и стариков преклонного возраста. Того и гляди из какой-нибудь подворотни или с чердака наведут этот фаустпатрон на твой танк, и через прожженное отверстие влетят внутрь боевой машины огненные брызги расплавленной брони и весь адский жар сфокусированного взрыва этого бронебойного снаряда ручной наводки. По танкам этим снарядом били прицельно на расстоянии до 150 метров. Немало нашего брата-танкиста пострадало тогда от этой пятикилограммовой «карманной артиллерии», носимой, как винтовка, на ремне через плечо.

Улицы Берлина, которые штурмовал наш батальон, были узкими. Большинство домов – одноэтажки из красного кирпича под черепичной крышей. По таким улицам, как по ущелью, танкам приходилось продвигаться друг за другом растянутой колонной. Головной танк находился «на передовой». Он первым принимал на себя весь вражеский огонь. Но уличный бой в городе – это не поединок дуэлянтов, которые стоят перед барьером, открытые друг другу. Здесь совсем иное: открыта только наступающая сторона, которая продвигается вперед вслепую, не видя притаившегося в засаде врага. Поэтому наш передовой танк начинал медленно, будто ощупью, продвигаться вперед, иногда постреливая наугад, либо резко останавливаясь. При этом экипаж во все глаза всматривался, выискивая затаившуюся вражескую огневую точку. А попробуй-ка с ходу отыщи ее, тщательно замаскированную, скрытую от глаз. В это время неожиданно наносился разящий удар в башню или борт и танк вспыхивал огнем. Наступление не допускает промедления, и взамен подбитого тотчас выдвигался идущий следом. Но картина, увы, повторялась. Наши танки горели. Первоначально выбранная тактика уличных боев в Берлине себя не оправдала. Значит, надо изменить тактику боя, как-то лишить врага преимущества скрытности.

Тогда вспомнилось: после освобождения Польши на границе с Германией командующий 3-й гвардейской танковой армией Павел Семенович Рыбалко выстроил нас, танкистов, и сказал, что мы вступаем на территорию нашего противника – фашистской Германии. Призвал нас не позорить высокое звание солдата Красной Армии, солдата-освободителя, и не вымещать злость на мирном населении, а быть беспощадными только к вооруженному сопротивляющемуся врагу. Он также отметил, что если в начальный период войны мы вынуждены были считать каждый снаряд и патрон, бережно их расходовать, бить только прицельно, наверняка, и это стоило нам многих жертв, то теперь необходимость в такой экономии отпала.

*Фаустпатрон – ручной гранатомет разового действия, снабженный реактивным снарядом не пробойного, а прожигающего, кумулятивного действия. Снаряд в форме округлого ромба вставлялся хвостовой частью в открытый с обоих концов ствол с пороховым зарядом.

Снаряды и патроны в достаточном количестве в тылу производят предприятия промышленности и поставляют на фронт. Об этом надо помнить, идя в сражение. Поэтому, чтобы избежать больших потерь в личном составе, –боеприпасов не жалеть! Памятуя об этом наказе командарма, я выработал свою тактику ведения боя на улицах Берлина (там приходилось быстро соображать, что к чему!). Вырвавшись на своем танке вперед, в устье улицы, я включал башню на автоматическое управление и непрерывно «поливал» из лобового и башенного пулеметов улицу справа, слева и впереди. Одновременно посылал осколочный снаряд вперед, метров за 600-800, второй снаряд следом тут же укладывал ближе, метров за 300-400, посредине улицы. Затем по снаряду справа и слева – в противоположные друг другу кирпичные дома. Затемнив и таким образом перекрыв взрывными облаками всю улицу поперек и ослепив находящегося впереди врага, наш танк продолжал непрерывно «прочесывать» из пушки и пулеметов обе стороны улицы: то справа, то слева, то дальше, то ближе, то посредине улицы, то опять по ее бокам, уничтожая и разгоняя фаустпатронщиков, артиллеристов и всех, кто там находился. Таким непрерывным шквальным огнем я создавал впечатление, что здесь, на передовой, так разбушевался не один мой танк, а, по крайней мере, орудуют несколько таких грозных машин одновременно. Поливая улицу огнем, я время от времени на секунду-две выглядывал из командирской башенки, чтобы мгновенно оценить обстановку, сориентироваться, поскольку изнутри через смотровые приборы обзор значительно более узкий, нежели вне танка. При этом в разгар боя мы забывали о личной безопасности. Этим иногда пользовались снайперы противника: подкарауливали этот момент – и метким выстрелом выводили из строя наших командиров танков. Но об этом некогда было думать. Как только взрывная дымовая и пылевая завеса начинает рассеиваться, наш танк, не прекращая огня, тут же делает рывок на 300-400 метров и вновь начинает «обезвреживать» улицу. И снова рывок вперед. И так до последнего снаряда и патрона. После чего наш экипаж отходил в тыл для пополнения боезапаса, а на передовую шел другой танк. Так мы максимально использовали огневые возможности и маневр своей боевой машины «Т-34».

Должен заметить, что при такой интенсивной жесткой огневой обработке улиц гражданское население, кроме явных зевак, не страдало, потому что под домами были вырыты вместительные подвалы. Как-то, заглянув в один-два таких подземелья, мы обнаружили там нары в три яруса, электрический свет и воду. В этих укрытиях можно было отсиживаться и отлеживаться сколько угодно.

Поскольку, вследствие применения такой тактики ведения уличного боя, мне во многих случаях везло, то командир нашей танковой роты Василий Панов, видно, решил, что наш танковый экипаж заговорен от смерти. А раз так, то почему бы не воспользоваться этим? И он стал чаще выдвигать нас вперед, вне всякой очередности, особенно в «горячих точках», придерживая остальные танки роты. Не мог я этому противиться, следуя уставному требованию, зазубренному еще в военном училище, где говорилось, что приказ командира – закон и должен выполняться беспрекословно, тем более в боевой обстановке.

Слышалось, конечно, недовольное ворчание экипажа: «Товарищ командир, почему мы все время впереди да впереди?» Что я мог сказать им в утешение, кроме как «Потому, братцы, что мы же везучие!». Если все же я вдруг становился на дыбы, ерепенился в поисках справедливости, то командир роты или находил какие-то веские доводы, или упрашивал, мотивируя тем, что наш экипаж успешнее других выполняет задания командования. Снова я соглашался, но с условием, что это «в последний раз». Но такие «последние разы» повторялись. Видно, Панов действительно уверовал в мою неуязвимость и крепко надеялся, что нашему экипажу все по плечу. Пожалуй, он и меня убеждал в этом. Что было, то было. Из песни слова не выкинешь!

Однако и нам везло далеко не всегда. Однажды, когда мы на большой скорости пытались проскочить какой-то перекресток, то нарвались на вражеский тяжелый танк «пантера». Эта железная зверюга, замаскировавшись где-то слева на перпендикулярной улице, охотилась за нашими танками. Как только они выскакивали на перекресток, ловила этот момент и била по ним. Так она подловила и нас выстрелом из своей длинноствольной пушки по нашему левому борту. К великому счастью, увесистый снаряд «пантеры» врезался в нашу левую гусеницу сверху, возле ведущего колеса. С жутким грохотом и лязгом разнесло вдребезги два или три ее звена.

Таким образом, гусеница, приняв на себя всю силу вражеского снаряда, защитила наш танк и экипаж от большой беды. В момент удара нам показалось, будто какой-то великан, ухватив наш многотонный танк за левый борт, резко тряхнул его. Танк, расстилая свою перебитую гусеницу, проскочил по ней и далее без нее метров 10-15 по асфальту на «разутых» левых опорных катках, забирая правой гусеницей влево. С ходу врезавшись в груду кирпича от разрушенного дома, танк резко остановился, накренившись набок. Затаившаяся «пантера», к счастью, потеряла нас из виду на фоне этой груды кирпича и не выстрелила в нас вторично. Обычно поврежденный танк добивают.

Все это произошло в какие-то мгновения. Придя в себя от неожиданного удара, я тут же выглянул и с облегчением убедился, что не горим. А позади танка увидел распростертую по земле, словно огромная толстая сверкающая змея, нашу гусеницу, отполированную до блеска опорными катками. Еще я заметил, как позади справа выскочила из укрытия, отстреливаясь, и поспешила скрыться за домами подбившая нас вражеская «пантера». Развернув башню танка, мы успели вдогонку ей выпустить один снаряд, и она исчезла за домом. Вероятно, наш снаряд не пропал даром. Там, куда скрылась «пантера», взметнулось вверх облако дыма.

Я, оставив свой экипаж восстанавливать пострадавшую гусеницу здесь же, под вражеским огнем (запасные траки-звенья гусеницы на такие вот случаи имелись на каждом танке), принял на себя командование танковым взводом, вместо только что раненного командира. Я перебрался на его танк.

Таким образом, я вынужден был расстаться со своим видавшим виды танком и старым испытанным экипажем, с которым сроднился в тяжелых боях за освобождение Польши, в ожесточенных сражениях на территории Германии и на улицах ощетинившегося огнем Берлина. Оставил я здесь, на полпути к рейхстагу, нашего славного доброго «старичка» Егорина, знающего свое дело, осмотрительного механика-водителя. Этот «старичок», правда, был старше нас всего-то на несколько лет. Но зато был при усах. Оставил я нашего здоровяка заряжающего Степанова – простецкого русского мужика, и нашего совсем-совсем юного радиста Сашу Елисеева. А они не мешкая принялись за починку поврежденной «обувки» теперь уже бывшего «моего» танка.

Новый танковый экипаж у меня был теперь в полном составе. А до этого приходилось быть одновременно и командиром танка, и командиром орудия, и башенным стрелком – вместо раненного в предберлинских боях Василия Фокина.

Наш танковый батальон, пробиваясь по направлению к рейхстагу, достиг Унтер-ден-Линден (улица под липами, как перевел наш командир орудия Коля Фадеев, сносно владевший немецким языком). Эта улица знаменита тем, что с приходом Гитлера к власти она была усажена по обеим сторонам молодыми липами. Теперь они изрядно подросли и, ухоженные с немецкой аккуратностью, красовались в своем изумрудном наряде, выглядели стройными и кудрявыми.

Нам предстояло пересечь эту улицу, которой вновь завладела вражеская «пантера». Замаскировавшись где-то слева на этой самой Унтер-ден-Линден, гитлеровцы держали ее под прицелом. При попытке проскочить через эту улицу были подбиты несколько наших танков. И тут командир роты приказал мне любыми средствами уничтожить эту «вражину», сопроводив свой приказ парой крепких словечек, брошенных в адрес вражеского танка.

«Но где же она прячется?» На этот вопрос командир бросил: «Найди!» Делать нечего, надо искать. Имея уже некоторый опыт от предыдущей встречи с ее «коллегой», в результате которой мой танк был «разут», я не ринулся очертя голову вперед. Приблизившись к опасному перекрестку, мы, не выходя из танка, решили выяснить обстановку. И заметили, что танк фашистов ведет настильный огонь – бьет прямой наводкой по танкам нашего правого соседа, батальона, двигавшегося по параллельной с нами улице. Мы в свете солнечного дня увидели, как вражеский снаряд, пролетая вдоль улицы низко над землей, тянет за собой длинный, вращающийся, воронкообразный шлейф пыли (как струя пара, вырывающаяся из кипящего чайника, которая чем дальше от горлышка, тем шире). Это уже неплохо, когда видно, как проносится смертоносный снаряд. И мы решили «вписаться» своим танком между двумя пылевыми шлейфами – в момент перезарядки вражеской пушки.

После очередного выстрела «пантеры» механик-водитель Василий Литвинов должен был рывком на большой скорости бросить нашу боевую машину на перекресток, на ходу развернувшись влево, навстречу фашисту, и, повалив носом танка одну из лип, укрыться в ее густой зеленой кроне, что он и проделал как ас, с великим мастерством. Но не успела еще листва успокоиться после падения дерева, как «пантера» тотчас, видно наугад, выстрелила в крону поверженной нами липы, где мы скрывались, и достала нас своим снарядом. Но и здесь удача не обошла нас стороной: видимо, башенный стрелок вражеского танка, ошеломленный нашим неожиданным броском и поворотом лоб в лоб к «пантере», занервничал и пальнул, наспех прицелившись. Увесистый снаряд чиркнул по броне нашего танка, срикошетил и ушел куда-то в сторону (спасибо конструкторам за обтекаемость нашего замечательного танка!). Тут же я засек из своей командирской башенки вспышку от выстрела «пантеры» на фоне зелени палисадника, где она маскировалась, выставив свой длинный «хобот» с дульным набалдашником. Я без промедления скомандовал: «Бронебойный! Слева 500, в палисаднике. Танк. Огонь!». «Бронебойный» – это команда для заряжающего, остальная часть команды – для наводчика. Командир орудия Коля Фадеев мгновенно поймал в перекрестке прицела эту «железную хищницу» и нажал на спуск. Но к этому времени на вражеском танке успели вновь перезарядить свою пушку и вторично ударить по нам – почти одновременно с нами, как на дуэли. Но наш выстрел на какое-то мгновение опередил противника. В тот момент, когда наш снаряд, врезавшись в это бронированное чудовище, высек из него золотые брызги расплавленной брони, мы заметили вспышку ответного выстрела. Видно, наш «гостинец» из 85-миллиметровой пушки так долбанул врага, что сбил наводку его орудия, поэтому снаряд вильнул в сторону и миновал наш танк. Тут же мы метко всадили еще два бронебойных снаряда в туловище «пантеры», откуда сразу взметнулся вверх сплошной густой, цвета сажи, дым и появились языки пламени. Танкисты в темных комбинезонах начали выскакивать из горящей машины. Мы торжествовали победу. Фашистская железная махина, этот огнедышащий дракон, на черном счету которого числилось, думаю, немало наших бронированных машин, понес заслуженную кару. Схватка была скоротечна: какие-то несколько секунд решили нашу судьбу и, к счастью, сработали на нас.

Сыграла свою роль наша осмотрительность, слаженность, мастерство всего экипажа, когда механик-водитель точно и быстро выполнил задуманный маневр, а снайперская меткость стреляющего с первого же снаряда пригвоздила врага, и заряжающий в горячке боя не перепутал бронебойный снаряд с осколочным (такая оплошность заряжающего порой дорого обходилась).

После этого нашего победного поединка с «пантерой» командир роты Панов, наверное окончательно уверовал в мою неуязвимость, теперь уже точно старался при случае не обходить меня подобными «почетными» заданиями.

Не забыть эпизод, когда при попытке с ходу овладеть одной из берлинских площадей запылали идущие первыми танки. Впечатление было такое, будто они, вдруг наткнувшись на какую-то невидимую раскаленную преграду, мгновенно вспыхивают и застывают на месте. Момент для командира роты был тяжелым, ответственным – как тут поступить? Под нажимом вышестоящего начальства, пренебрегая потерями, быстрее навалиться на врага всеми силами роты, смять его? Или же попытаться уничтожить его частью сил, не подвергая риску остальные танки, а их всего-то в роте десять, из которых несколько уже пылают?

Командир роты выбрал второй вариант. И заняться этим снова выпало на мою долю. Панов приказал силами моего танкового взвода развязать этот огневой узел. Ничего себе, хорошее задание! Вокруг кипит бой, несмолкаемый его шум и грохот доносятся отовсюду. А там, впереди, перед нашими взорами на площади, перегородив слева въезд на улицу, по которой мы должны двигаться, стоят в ряд наши поверженные танки, устремляя в небо огромные столбы черного дыма. Это те, что уже пытались развязать этот горячий узел и обожглись. А на их бортах видны фигуры не сумевших соскочить на землю и срезанных вражеской пулеметной очередью бедолаг танкистов.

Это жуткое зрелище, понятно, не вселяло оптимизма в души танкистов моего взвода. Но, получив задание, я сказал своему и другим экипажам взвода, что теперь пришла наша очередь (имел в виду очередь попытаться обхитрить и уничтожить врага). Но они, мои танкисты, под впечатлением наблюдаемой панорамы площади с горящими танками подумали, что пришла и наша очередь гореть, и приуныли. Чтобы отвлечь их от грустных мыслей, я тут же добавил, что еще не сделан тот снаряд, который бы подбил нас! Вижу, мои комсомольцы-танкисты на глазах воспрянули духом. Да и сам я под воздействием собственных слов уверовал в то, что произнес только для других. Всем нам очень хотелось, чтобы получилось именно так. Мы, таким образом, психологически уже подготовили себя к тому, чтобы в решительный момент броситься навстречу притаившейся опасности и сразиться с врагом. Теперь уже легче преодолеть себя, достаточно сжать нервы в кулак и – вперед!

Приказ нужно выполнять. Но я, тем не менее, не рискнул необдуманно врываться на эту площадь. Оберегая свои танки и людей, я решил, рискуя собственной головой, сначала разведать месторасположение противника. Взяв с собой трех автоматчиков, я по садам и задворкам, в обход площади, задумал проскочить прямо в расположение противника, то есть пробиться к угловым домам, где полыхали наши танки, а там попробовать сориентироваться. Решение, конечно, было отчаянное: с горсткой автоматчиков, днем, в открытую сунуться почти в логово врага. Нужно было действовать быстро, решительно – время поджимало. Перед выходом на этот «промысел» я оставил во взводе заместителя с наказом: «Если мы самое большее через час не возвратимся обратно, значит, нам каюк. Тогда поставленную взводу задачу немедля выполнять без меня!».

Захватив побольше гранат, боекомплектов для автоматов, без головных уборов, в комбинезонах (чтобы легче сойти за немцев), мы удачно проскочили через простреливаемую боковую улицу и, растворившись на задворках садов, скачками, поочередно перебегая от укрытия к укрытию, успешно достигли цели – одного из угловых домов, где, перегородив улицу, горели наши танки. Заскочив в полуподвал, я по зияющим огромным пробоинам в стене этого дома и сквозным отверстиям в бортах горящих танков понял, что стреляют крупнокалиберные пушки. А совместив взглядом пробоины в стене и бортах танков, определил направление, откуда ведут огонь орудия. Сколько их там: одно, два или целая батарея? Всмотревшись в том направлении, я даже определил, где вероятнее всего могут быть замаскированы пушки противника. Это была основная задача нашей разведки.

На верхних этажах дома были слышны голоса немцев. Видно, там и в доме напротив, через улицу, сидели в засаде фаустпатронщики и, подбадривая себя, громко перекликались, и, наверное, делились впечатлениями, наблюдая наши горящие танки. Но ввязываться в драку с ними нам было нельзя. Нам бы, дай бог, с такими ценными сведениями вернуться назад.

Теми же задворками, знакомыми закоулками мы, задыхаясь и обливаясь потом, снова удачно проскочили к своим танкам. Одному автоматчику, правда, не повезло, – он несколько замешкался, когда мы поочередно проскакивали через простреливаемую улицу, и его ранило. С нашей помощью он выбрался из-под огня.

А тем временем здесь уже самое высокое начальство мечет громы и молнии, «крутит хвосты» начальникам пониже, а те – еще ниже: «Почему застопорилось движение, топчемся на месте?».

А дело в том, что я затеял эту канитель с разведкой самовольно, по собственной инициативе, не известив об этом ни командира роты, никого, кроме своего взвода. Отсюда и такой шум-переполох. Но дело сделано. Теперь уже выполнение поставленной передо мной задачи облегчалось вдвое, поскольку враг страшнее и опаснее, когда он невидим. А если он высвечен, обнаружен, то все преимущества внезапности нападения утрачивает.

Коротко ознакомив экипажи взвода с результатами своей разведки и поставив им задачи, я, как говорится, на коня, саблю из ножен и – вперед! Остальные два танка – за мной.

Ворвавшись на большой скорости на площадь, мы осколочными снарядами уничтожили вражеские орудия. «Обработав» с ходу пушкой и пулеметами угловые дома, улицы, заставив замолчать засевших там фаустпатронщиков, тотчас же проскочили мимо горящих наших танков вперед по улице, ведущей от площади. Оглянувшись назад, я с радостью отметил, что все танки моего взвода целы и невредимы, следуют за мной, пробивая путь моим способом. Дорога для батальона была расчищена. Нам повезло в очередной раз. Судьба нас и здесь хранила.

Но и это «повезло» опять складывалось из нескольких слагаемых: произведенная мной разведка, филигранное мастерство водителя, притормозившего танк в нужный момент для выстрела с короткой остановки и сумевшего впритирку на большой скорости проскочить между углом дома и горящими нашими танками, не запутавшись в свисавших со столбов и валявшихся вокруг телеграфных проводах. И снайперское мастерство башенного стрелка, сумевшего с первых же выстрелов поразить огневые точки противника, мастерство и слаженность танковых экипажей всего взвода. И была, конечно, чуточка самого настоящего везения. Наверное, сам небесный ангел-хранитель в нужный момент отвел своим крылом в сторону от нас смертоносные стрелы, поскольку противник ведь не сидел сложа руки в ожидании, пока мы его уничтожим. Вражеские артиллеристы и фаустпатронщики тоже вовсю палили по нам. В этом я убедился, когда, миновав эту огненную площадь, остановил свой танк. Быстро окинув его взглядом, я увидел, что многокилограммовая скатка танкового брезента, прилаженная сзади на башне, исчезла со своего места. Видимо, вражеский снаряд запутался в этой скатке и унес ее с собой. Или же она была сдута разорвавшимся фаустпатроном. Вражеским огнем был сбит также с борта танка ящик с шанцевым инструментом и все, что находилось на бортах. И даже на стволе пушки и на броне танка были многочисленные раковины, оставленные брызгами и осколками взрывавшихся возле танка «панцерфаустов» и снарядов.

Убедившись, что так счастливо, без потерь, мы вышли из этой смертельной схватки, уничтожив вражеский огневой узел, мы снова двинулись по направлению к рейхстагу.

Танковая армия П. Рыбалко в составе правого крыла 1-го Украинского фронта пробивалась на соединение с войсками 1-го Белорусского фронта, возглавляемого маршалом Г. Жуковым. Белорусский фронт, охватив своими войсками Берлин с востока, севера и запада, продвигался навстречу нам, чтобы теснее сомкнуть удавку на шее агонизирующей фашистской столицы.

Однажды, при попытке в очередной раз выглянуть из командирской башенки, чтобы осмотреться, я еще не успел откинуть крышку люка, как рядом с танком разорвался крупнокалиберный снаряд. Взрывной волной крышку люка башенки швырнуло обратно. Она с силой захлопнулась, крепко стукнув меня по пробковому танкошлему. От удара этой тяжелой железяки я упал на свое сиденье и на какое-то время потерял сознание. Очухавшись, почувствовал, что не слышу никакого шума боя – только звон в ушах. Подумалось, что бой прекратился. Вижу, экипаж мой встревожен: «Что с нашим командиром?» Их голоса через танковое переговорное устройство слышны, будто из какого-то глубокого подземелья, вроде мышиного писка. Тут я понял, что оглушен, контужен. Но в горячке боя мне жалко было покидать свой танк, расставаться с экипажем, с которым пришлось не однажды пройтись по краю пропасти. И я остался. Ведь я же видел хорошо и мог давать команды.

Через некоторое время и слух почти восстановился. Хотя и по сию пору мои собеседники и собеседницы нередко раздражаются, когда мне приходится что-либо у них переспрашивать.

Между тем битва в самом центре логова фашистского зверя не умолкает ни на минуту. Помню, как на одной из тупиковых берлинских улиц был расположен фашистский госпиталь для легкораненых солдат и офицеров. Эти подстрекаемые офицерами-нацистами, помеченные нашими пулями и осколками фрицы, вооружившись фаустпатронами и другим оружием, встретили нас огневой завесой. Но когда мы ответили более мощным, убийственным огнем, снова пустив в ход свои пушки, тут же изо всех окон стали высовывать белые «флаги» из простынь и полотенец – знаки капитуляции. Более двух тысяч этих ходячих, легкораненых гитлеровцев потянулись в наш тыл в качестве военнопленных.

Здесь мы могли наблюдать и радостные взгляды отвоевавшихся, наконец-то, немецких солдат разных возрастов, и хмурое волчье зырканье отъявленных нацистов, бессильных в своей злобе.

Так и прорубались по Берлину наши танки сквозь заслоны, преграды и беспощадный вражеский огонь, прокладывая путь нашей пехоте.

Как ни изощрялись, как ни огрызались фашисты в своей отчаянной попытке сдержать натиск штурмующих войск, все было тщетно. Наш напор был неудержим. Петля на «шее» столицы фашистской Германии – Берлина – сжималась все туже и туже.

Уже 30 апреля 1945 года пленные фрицы начали сдаваться: «Гитлер тодт! Крыг капут! (Гитлер умер! Войне конец!)». А 2 мая наши наступающие войска преподнесли нашей великой Родине, нашему исстрадавшемуся народу огромный праздничный подарок: вражеская столица полностью капитулировала!

Отсечена голова ненасытной, чудовищной гидры, собиравшей кровавую дань со всего белого света.

Из всех домов, из всех укрытий, как тараканы из щелей, начали вылезать, бросая оружие и поднимая руки, гитлеровские вояки. Нескончаемые их серые колонны потянулись в наш тыл.

Так на двенадцатый день штурма столица тысячелетнего рейха, не выдержав всей силы благородного гнева русского солдата, всей мощи его неотвратимого удара, капитулировала. Красное знамя Победы зареяло над рейхстагом, этим зловещим каменным монстром, где освящались все бредовые задумки Гитлера и его компании.

Берлин у ног победителя! Огромный вздох облегчения и всеобщей радости вырвался из многотысячной груди русского солдата. Салютовали из личного оружия. Обнимались и поздравляли друг друга с Победой. Плакали не стесняясь.

Мой танк остановился перед Бранденбургскими воротами на громадной Триумфальной площади, главной площади рейха, где Гитлер принимал парады своих вымуштрованных полчищ убийц, завоевателей жизненного пространства.

Слева еще дымилось здание поверженного рейхстага с полуобгоревшим, полуразрушенным куполом.

Теперь танкисты, да и не только они, расположившись на теплой майской земле, в сиреневом и жасминовом тенечке, в такой непривычной, оглушающей тишине без громовых раскатов боя, могли позволить себе отоспаться. Как говорили танкисты, замкнуть на массу.

Так и не удалось нам тогда побывать в находившемся рядом рейхстаге. Наверное, больше всего это доступно было пехотинцам: автомат или винтовку на плечо – и пошел ставить свою визу на стенах рейхстага. А танкистам было не до того. После боя, немного отдохнув, необходимо было привести в порядок свою боевую машину, устранить течь, заправить горючим и боеприпасами. Тем более что назавтра снова в поход – к нам взывала о помощи восставшая Прага.

Уже после освобождения Праги, в июне 1945 года, в городке Лиса-на-Лабе (на Эльбе), где расположилась наша танковая бригада, вдруг среди глухой ночи мои однополчане, младшие лейтенанты, растормошили меня и сообщили: только что по радио слышали о присвоении мне звания Героя Советского Союза. Также одновременно со мной получили звание Героя командир нашего танкового батальона капитан Яксаргин Василий Владимирович и командир роты старший лейтенант Панов Василий Ефимович.

А друзья, несмотря на ночь, потребовали от меня это радостное событие отметить торжественно – по солдатскому обычаю…

Из архива: май 2011г.