Марат Каримов. Ночная смена

Хочу долго жить[1]

Каждый новый день я начинаю с просмотра свежих газет. Так уж у меня заведено с тех пор, как я стал начальником. Вот и в этот раз прошелся я по оптимистичным заголовкам с первой до последней страницы и по привычке уперся в столбцы некрологов в конце.

Та-ак, посмотрим, что у нас сегодня, кто еще ушел в мир иной. Этого не знаю, но все равно пусть земля ему будет пухом, этот... Стой! Ну-ка, ну-ка! Знакомая фамилия... Да это же мой друг детства, школьный товарищ, столько лет за одной партой сидели. С тех самых пор, можно сказать, и не виделись, наши пути-дороги давно разошлись. Конечно, время от времени я о нем вспоминал, даже узнавал, что он и где. А вот встретиться как-то не довелось, все суета, семья, карьера... Вот так! Живешь, живешь – и нет человека.

В набежавших воспоминаниях всплыло, как мы с ним пацанами бегали, беззаботно озорничали и проказничали в школьные годы. Целая жизнь пролетела. Я вот все живу, а друга детства нет.

Погрузившись в столь нерадостные мысли, я машинально перевернул страницу назад. Внутри газеты была помещена крупная фотография какого-то улыбающегося старика. Чему это он так улыбается, подумал я, в детство, наверное, впал. Тут о вечности надо думать, Я скользнул по тексту, где старик дает интервью журналисту, как он дожил до столетнего возраста.

«Не пил я и не курил, – отвечает старик,– посмеивался, шутил. Смех – вот что удлиняет жизнь».

Ну, тем, что не пьет, не курит, скажем, меня не удивишь. Я и сам уже это дело почти что бросил, курить – так точно. Потому и с работы меня никогда за пьянку не увольняли. Других снимали – повидал таких на своем веку немало, а меня – нет. Ишь ты... Сумел сотню лет прожить, смеясь... Ну, старый хрыч, тут ты меня обставил. Чего не дано, того не дано, чувство юмора у меня всегда хромало на обе ноги.

Другие вон анекдот услышат, так до потери пульса хохочут. А по мне, что рассказали, что не рассказали – хоть убей, ничего смешного не находил. Как по телевизору, где изо дня в день Петросян со своей женой. Столько лет все не мог понять, зачем такому плоскому юмору зеленый свет дают. Да еще смеющийся зал монтируют к передаче. А вот теперь дошло-о! Это же стратегическая программа государства, необъявленный национальный проект. Продолжительность человеческой жизни в России из года в год катится вниз, а тут запустили по каналам какой-никакой юмор, чтобы народ смешить и тем самым эту жизнь продлить. И попробуй потом сказать, что оно, государство, не проявляет заботы о своих угрюмых гражданах. Вон как весело живем!

Прав старик! Надо и мне начинать жить, как он. Раз чувство юмора не дано от природы, значит, нужно заставлять себя. В приказном порядке. Все, решил, буду жить смеясь. И если уж я что решил в отношении собственной персоны – не успокоюсь, пока не добьюсь. Отложил я газетку, взял в руки ручку. Сначала, как водится, надо выработать план, составить инструкцию по воспитанию в себе чувства юмора и претворению в жизнь на ближайшую перспективу. Дело для меня новое, потому пришлось попотеть, пораскинуть мозгами, составляя план.

Так как смеяться? Прилюдно или исключительно наедине с собой? Какой должен быть хронометраж в том и другом случае? Долго хохотать или только тезисно, сдержанно? Теперь такой вопрос: какую форму придать смеху: хо-хо-хо или хи-хи-хи? Или уже раздольно, по-нашему: ха-ха-ха? А рот как – до ушей растянуть или только кончиками губ? Опять же – какие выбрать тембр, громкость звучания, подобающие моему положению и возрасту?

Поломал я голову, но все же инструкцию под себя составил. Если, думаю, по ней теперь жить, стану самым известным в мире долгожителем. И того старикашку обойду.

До этого часто за моей спиной говорили подчиненные, что, дескать, я не поддаюсь на шутки, суховат, и все такое прочее. Пусть теперь попробуют так сказать – увидят, какой у них появился лучезарный и смеющийся руководитель...

На другой день собрал я всех замов и начальников отделов на утреннюю летучку. Обычно она длится не больше часа, а тут затянулась: вопросов много накопилось. А у меня по плану жизни как раз в это время значился двухминутный оздоровительный смех. Что делать? Не будешь же ни с того ни с сего перед сотрудниками хохотать. Не так поймут.

Попросил я их на время освободить кабинет. После этого достал свой хронометр и поминутно прошелся от «хи-хи-хи» до «ха-ха-ха».

Такая процедура у меня была запланирована через каждые два часа. Рабочие вопросы можно и потом решить.

В конце работы ко мне вдруг зашел мой зам. Весь бледный, взволнованный.

– Что случилось? – спрашиваю.

– Да со мной-то ничего не случилось, – отвечает он. – А вот с вами, извините, по-моему, что-то происходит. Почему вы периодически запираетесь в кабинете, и слышно, как над чем-то смеетесь? Люди волнуются, интересуются, уж не сглазили ли вас, не случилось ли чего? Такое в наше время бывает.

– Да ничего со мной не случилось, – отвечаю ему с улыбкой, – все в порядке. Дело в том, что смех продлевает жизнь. Но на практике никто такое средство не применяет. А вот государство это хорошо понимает. Смех, видишь ли... – тут я взглянул на часы – как раз наступило время моей очередной процедуры – и, не дав самому себе договорить, протер пальцами губы, растянул их как можно шире и начал смеяться. Вначале тихо, затем все мощнее и громче, направляя свои рулады на оторопевшего зама:

– Хи-хи-хи! Ха-ха-ха! Хо-хо-хо!

– Странное, однако, дело, – вымолвил он, еще сильнее побледнев. — Смеетесь, а глаза у вас серьезные, не смеются. – Зам встал, медленно попятился и быстро вышел из кабинета.

Мне же странным показалось другое. Вернувшись домой, я внезапно ощутил боль в области печени, затем остро кольнуло в сердце. Весь организм будто пришел в движение. «А может, это конец мой надвигается? – подумал я. – Вот и мой школьный товарищ покинул этот бренный мир. Теперь эта проклятая старушка с косой ко мне подбирается. Как ее отпугнуть от моего порога? Может, недостаточно смеюсь?»

Ни в коем случае нельзя сейчас останавливаться. Более того, надо увеличить нагрузки. Двух минут мало, нужно довести хотя бы до пяти. И уменьшить промежутки между сеансами.

Я решил, что восьмичасовой ночной сон – неслыханное расточительство. Такую прорву времени проводить без смеха – все дневные усилия можно свести на нет.

Установив будильник так, чтобы он будил меня каждые два часа, я повернулся и задремал. Ровно в полночь часы зазвенели. Не сразу сообразив, не в силах подняться, я решил смеяться лежа:

– Хи-хи-хи! Ха-ха-ха! Хо-хо-хо! – усердно выводил я три вида смеха в устоявшейся тишине. Только пошел на второй заход, как жена ткнула меня в ребро:

– Ты что, сбрендил? Повернись на другой бок. То храпел всю жизнь, теперь смеяться начал.

– Спи! Не мешай мне продлевать жизнь, – ответил я и тут же поспешил отсмеяться по пятиминутной программе.

– Ха-ха-ха! Хи-хи-хи! Хо-хо-хо! – раздавалось в тишине спальни каждые два часа. Сверху послышались гулкие нервные голоса соседей.

В четвертый раз, когда я, едва открыв глаза, начал смеяться по уже закрепившейся схеме, в комнате неожиданно зажегся свет. В спальню вошли санитары и остановились возле меня. Оказывается, после моего третьего захода жена вызвала бригаду скорой помощи.

Связав по рукам и ногам, санитары положили меня на носилки и повезли в какую-то больницу. Жена, севшая у моего изголовья, всю дорогу всхлипывала и, утирая опухшие веки, все говорила: «Не думала, что вот так, в психбольницу».

А мне было не до слез. Когда живешь по выбранной системе, главное – это последовательность и регулярность. Я вспомнил, что из-за санитаров недосмеялся целых три минуты.

– Ха-ха-ха! Хи-хи-хи! Хо-хо-хо! – сотрясал я машину скорой помощи, которая неслась по пустынным ночным улицам города.

Ночная смена[2]

Завтра праздник! В предпраздничный день разве думают о работе? Еще часы не успели пробить окончание рабочего дня, как начинается приятная суета. Из портфелей вытаскиваются кружочки колбасы, им составляют компанию различные салаты, заранее припасенные для такого случая. Приготовление закусок – естественно, прерогатива женщин. А на мужчин возлагается более ответственная задача – добыть выпивку. Во всех коллективах так заведено. В том числе и в нашей конторе. А у нас из мужского персонала я один. Представляете, наверно, как опустошают и без того тощий мой кошелек такие вот вечеринки... Поэтому обильных щедрот от меня ждать не приходится. То, что я сейчас принес из магазина, быстро улетучилось. Все же помогло развязать языки нашим женщинам. Сначала они дружно ругали правительство, потом постепенно перешли к своей излюбленной теме – мужчинам. А разговор о них все равно упирается в женщин. Везде так. В том числе и в нашей конторе. Только дай им волю посудачить о товарках – такое наговорят, хоть затыкай уши.

Причиной ожесточенной критики послужила желтая газетенка, в которую в магазине заворачивала мне бутылку продавщица. Надо же такому случиться: на последней странице ее оказались адреса и телефоны девиц, которых в народе окрестили «ночными бабочками». Не зря сказано, что глаза у женщин остры, как у орла: они видят даже то, что не написано, а уж напечатанное – и подавно.

– Распустилась нынешняя молодежь! – начала разговор Хажар, которая давно числится в пенсионерках, но продолжает упорно трудиться вместе с нами. – Мы в их возрасте не осмеливались даже поднять глаза на мужчин. А эти... Тьфу! Сами вешаются. Бессовестные!

Ее осуждения подхватили и другие:

– Наших мужчин развращают. Бесстыдные!

– Нахальство какое! Они свой блуд, оказывается, называют работой! Умереть, не встать!

Пока от осуждающих камней не образовался новый Эльбрус, а дело шло к этому, я тоже решил внести свою лепту в разговор:

– Что им остается делать, бедняжкам? В стране безработица. Вот и выкручиваются, как могут.

Камни, предназначенные для «ночных бабочек», резко изменив траекторию, начали падать в мой огород.

– А-а-а! Вот ты каков! Проституток защищаешь! Наверное, сам их посещаешь!

– Не зря же их телефоны с собой носит!

Я пытаюсь защищаться:

– А что, не правда, что ли? Сколько заводов и фабрик закрылось! Хорошо, что у нас есть где работать.

– Не говори ерунду! Сколько угодно голоногих, которые, как и мы, днем трудятся на производстве, а потом выходят на «ночную смену». Не нужда их гонит на улицу, а распутство! Вот что!

– Истинно так! Я сама наблюдала: стоят по проспекту, что твои телеграфные столбы, и ждут богатых клиентов. Подъезжают одна за другой иномарки, забирают этих бессовестных и увозят куда-то. Видать, на секретные квартиры. Вот такая у них «ночная смена»!

Бдительно стоявшая на охране моральных устоев пенсионерка Хажар хотела еще хлеще пройтись по адресу «ночных бабочек», но не успела. В дверях появилась Сармадия с бутылкой шампанского в руках. Когда ушла, когда успела сбегать в магазин – мы за разговором даже не заметили ее отсутствия.

– Праздник продолжается!– воскликнула она, с шумом поставив бутылку на стол.

Пробка тотчас вылетела и ударилась в потолок. Мне осталось лишь осторожно разлить сей драгоценный напиток по стаканам. Сам упрекаю Сармадию:

– И так зарплата у тебя мизерная. Не надо бы так расходоваться.

– Не беспокойся, я ее купила на деньги, заработанные в ночную смену, – беззаботно заметила Сармадия.

Услышав слова «ночная смена» женщины, поднесшие было стаканы к губам, мигом поставили их обратно на стол.

– Что слышим! Не верим своим ушам. И ты ходишь в ночную смену?

– Хожу. Что здесь зазорного?

Наступила мертвая тишина.

Я, стараясь смягчить напряженность, спросил первое, что взбрело в голову:

– А клиентов много бывает?

Наивная Сармадия, до нее все еще не дошло изменившееся отношение к ней подруг.

– Как не быть! Одни не успевают уехать, их место тут же занимают другие. Аж очереди бывают. Не дают даже вздремнуть.

Что ни говори, в любой ситуации женщину не покидает любознательность. Позабыв о только что объявленном бойкоте, они начали расспрашивать:

– Э-э-э... клиенты, как ты их называешь, все молодые, или старики тоже встречаются?

Сармадия охотно поделилась своим опытом:

– Разные есть, конечно. Мне-то что до их возраста? Платят – и на том спасибо.

– А сколько платят?

– Для всех одинаковая такса. Такой порядок.

– Хоть и неудобно, хотела спросить… – к разговору робко подключилась недавно поступившая на работу Зара. – Не слишком обременительно? В смысле, не тяжело ли?

– Вначале трудновато было, конечно. Но я быстро освоилась. Вот уже месяц, как я начала этим делом заниматься.

Услышав такое откровение, все разом ахнули.

– А муж не догадывается? Не боишься его гнева?

– Чего ему гневаться? Сам меня устроил. Лишние деньги не помешают, говорит. Детей надо накормить, одеть, обуть. Впрочем, чего рассказывать, сами хорошо знаете.

– Так оно так, – вздохнула Зара. – Вот у меня на руках маленький ребенок… Отец от алиментов скрывается. От него никакой помощи. Вся надежда на жалкую зарплату. Но и ее часто задерживают. Вот и подумала: может, и мне выйти на ночную смену? А так на вид я вроде ничего, бог ничем не обделил. И мужики заглядываются.

– Там на кой черт тебе твоя красота? Будь хоть бабой-ягой, в темноте кто тебя рассмотрит?

Чувствую, дружные ряды стоящих на страже морали начинают редеть. Вон и в глазах пенсионерки Хажар зажглись подозрительные искорки. Подавшись вперед, она заинтересованно начала расспрашивать:

– Не боишься подцепить какую-нибудь заразу? Кругом СПИД, сифилис и еще черт те что.

А Зара вроде бы осмелела:

– Чего бояться, если есть презерватив?

– Оно, конечно, так, – задумчиво произнесла Хажар, вроде как самой себе. – Дома у меня от покойного мужа осталось этой штуковины несколько пачек. Храню в шкатулке как память о муже. Когда сильно скучаю по нему, достаю ее из шкатулки и долго-долго вспоминаю нашу совместную жизнь.

– Что-то я вас не пойму, – недоумевала Сармадия. – При чем здесь СПИД, при чем презерватив?

– Не обессудь, что вмешиваемся в твои личные дела. Мы, как говорят по телевизору, за безопасный секс. Заботимся о твоем здоровье. Подцепишь что-нибудь, а потом мужа заразишь.

– Пусть заразит, пусть! – несколько женщин аж вскочили с места. – Так ему и надо, раз свою жену толкает на разврат.

Лицо Сармадии исказилось от возмущения:

– Что вы болтаете? Сторожить ночью машинный парк, по-вашему, это разврат?

Все раскрыли рты.

– Ба-а! Это и есть твоя ночная смена?

– Конечно! Сами знаете, сейчас полным-полно личных машин. Даже во дворах не умещаются. Гаражей не хватает. Какой хозяин оставит свою машину на ночь без присмотра? Вот я и подрядилась ночным сторожем.

Мы остолбенели. Как будто все прикусили языки. Ладно, Хажар разрядила обстановку:

– Прости нас, тупоголовых, Сармадия. Мы черт знает что подумали, – сказала она как ни в чем не бывало. – Проклятые «ночные бабочки» попутали. День – наш, а ночь – их. Мы здесь вели разговор об их ночной смене. А тут и ты о ночной смене говоришь, – Хажар снова стала ярой сторонницей чистоты нравов.

Напряженная атмосфера мигом улетучилась. Под общий смех руки дружно потянулись к отставленным стаканам. Шампанское Сармадии открыло у коллектива второе дыхание.

По покрасневшим лицам женщин можно было догадаться, что они намереваются снова ругать правительство. А после него очередным объектом для злословия, как всегда, выберут мужчин. Достанется, конечно, и мне, не посмотрят, что работаем вместе. Поэтому, не дожидаясь конца праздничного застолья, я решил незаметно ретироваться. По опыту знаю: после мужчин разговор перекинется на них самих. Тогда они не скоро смогут остановиться. Это везде так. В том числе и в нашем коллективе.

[1] Перевод с башкирского А. Терегулова.

[2] Перевод с башкирского автора.

Из архива: июнь 2014г.