Спартак Басыров. Мост

Вот такой же апрель, птичий грай, влажный ветер, первое после зимы настоящее солнышко, под которым стремительно тает черный снег, и набухают почки, мусор, огромные лужи на тротуарах, а на дорогах сухой асфальт. Было таких апрелей на его веку семьдесят пять, но лучше всех запомнился этот — девятый, или десятый, сейчас точно не скажет. Наверное, потому что этот — был не просто апрель, а самый лучший момент в жизни, хотя за столько лет чего только не бывало хорошего и плохого. Но сейчас, если бы волшебник спросил его, в какое время он желал бы вернуться, он тут же заорал бы: в то, ну, когда я кораблик пустил... И волшебник бы его, конечно, понял, потому что сам тогда был там.

Бродил Петя в тот вечерок, после того как покушал, а пришедший к маме дядя Альберт, быстренько улестив его шоколадной конфеткой, бросил сразу: «Иди, Петь, погуляй пока». Дуться на дядю Альберта даже наскучило. Почти через день Петя послушно-безмолвно отправлялся на улицу, полчаса попинать снег, поперепрыгивать лужи — вдоль, поперек и наискось еще, позаламывать назад руки, так чтобы затрещали суставы, пока там дядя Альберт с мамой целуются, хи-хи. После обстоятельного разговора с мамой Петя вроде бы понял ее, но по-своему, с обидой, ревностью. Мама, его такая красивая грустная мама, которую он обещался никому не отдать, никуда не отпустить, однажды сидела себе на табуретке и спокойно рассказывала, что скоро дядя Альберт возьмет их в Москву, и там они будут жить вместе, в большой квартире, почти в центре города. Но Петя непримиримо молчал и супился, скребя ногтем хлебную корочку, пока не услышал, как мама в той комнате захныкала. Тогда он сам чуть не захныкал. Подбежал к ней, все простив, все поняв, лишь бы не слышать эту плаксу, и припал щекой к ее коленям. Пожалуйста, не плачь, умолял он тихо. А она в своем толстом коричневом халате, со светлыми спутанными волосами, босыми холодными ногами, выдавливала из себя жалкие слова: «Петечка, прости меня, я, наверное, плохая мама... Да, я плохая мама у тебя, Петечка. Но мне так одиноко, я не могу быть все время одна, пойми... Я тоже хочу, чтобы меня любили. Я еще так молода. Мне хочется нормальной семейной жизни, хочется мужской опоры... В доме должен быть мужчина, Петечка».

— А я? — обиделся Петя и убежал.

Он не понимал, зачем ей этот дядя Альберт. Им вдвоем и без него хорошо было, они всегда во что-то играли, гуляли в парке, ходили в цирк, в зоопарк, весело было, он не замечал, чтобы она как-то скучала или чувствовала себя одинокой. Пете совсем не хотелось в Москву, потом он сказал ей это, добавив после раздумья, что если она хочет дружить с дядей Альбертом, то так и быть, можно. Но пусть только приходит, а увозить их никуда, даже в Америку, не надо. Жалел сынок свою мамку, и вовсе она у него не плохая, наоборот, самая-самая на свете мама. От ее светлой примиряющей улыбки у него вдруг защипало глаза, старое времечко солнечных дней вернулось к ним, а дядя Альберт — просто нехороший сон.

Петя скучал, на улице надоело, к тому же ветрено. Петя уставился на лужу, что перед ним, и безучастными глазами шарил по отраженным в ней светлому небу и черноте нескольких деревьев, которые уцелели в его дворе, остальные зачем-то спилили. В лужу стекались два ручья, длинных, извилистых, взявшихся аж с того края дома, — там было снегу больше всего. Оно понятно, во внутреннем дворе последнего дома улицы люди почти не ходили. Петя подобрал спичку. Итак, она должна пройти весь путь до конца. Один из ручейков оказался пригоднее для этой цели. Петя подошел к самому его истоку. Брошенная спичка сначала слушалась течения, плывя как настоящая лодка по горной реке, и даже ее обгоревший носик был направлен как надо, вперед. Но Пете расслабляться было нечего. То носком, то пяткой резинового сапожка он расчищал ей загодя путь, потому что не везде ручей был ровен. На самых трудных местах лодка могла и застрять. Только б успеть. Но пока все шло гладко, пусть его лодку носило то боком, то задом и совсем как попало. Главное, попасть в лужу. Петя представил в лодке себя. Он давно уже старый испытанный моряк, морской волк, у него здоровые черные усы, он курит трубку, солидно щурится на солнце из-под козырька капитанской фуражки, и в носу непродуваемый соленый морской ветер, — значит, скоро море, профессиональным чутьем определил капитан Петя счастливое приближение к цели.

В отличие от мамы Петя не страдал от одиночества. Потому что одиночество он любил, уже успел полюбить. Из-за его хилости, маленького роста и застенчивости ребята чурались его, и в их играх он не принимал участия, не мог; он не умел бросать камни и снежки, у него это выходило как-то позорно, по-бабски, он не умел толком пнуть по мячу, не умел драться, поэтому при всякой возможности его просто били. Друзей не было. Была одна девочка из соседнего подъезда, которая училась в параллельном классе, и судя по всему, тоже забитая, Лена. С Леной они иногда играли во что-нибудь, но чаще просто разговаривали об оценках, о кошках и собаках, о кино (Лена очень любила страшные фильмы), но это было тоже редко, когда они встречались во дворе. Это были странные дети, ненормальные. Дети разведенных родителей. Дети, которые были уже взрослыми, как им казалось. Лишь однажды они повели себя друг с другом совсем уж по-детски. Лена заметила ему, что он все время чешет ухо, отчего оно становилось красным и делало Петю смешным, — с одним-то красным ухом. А он, разобидевшись, выпалил ей, что она тоже смешная, потому что у нее нет одного переднего зуба. «Вырастет!» — ответила громко Лена, чуть не плача. «Не вырастет!» — торжественно пропищал Петя и поставил точку, манерно удалившись. На следующей неделе парочка щебетала друг с другом как ни в чем не бывало.

А дальше появился волшебник. Появился, не подошел. И голос его за спиной был особенный: чистый, сильный и плавучий, такой голос невозможно было слушать не открыв рот, потому что в каждом его слове чувствовались и сила, и мягкость, вместе называемые добротой. Мальчик повернул голову, это мгновенье, ему показалось, длилось уже долго-долго, не один час, а еще было жалко оставленную спичку. «Как она там, добралась до лужи?» — подумал он с легкой досадой. Волшебник говорил медленно, внятно, стараясь, наверное, запечатлеться в Петином сердце, потому что это были серьезные, важные слова, как сразу понял Петя по мягкости тона, подобающей волшебникам. Это же был и добрый волшебник. Но даже если бы был злой, Петя все равно не испугался бы. Любопытство страх победило бы. Хотя чего там бояться? Дядя как дядя. Как сейчас стоит перед глазами — серенький, поношенный, добродушное лицо в пепельной щетине, одна штанина замызгана лужами особенно, в руке пакет, в пакете просвечивают зеленые и коричневые бутылки, а волшебник потому, что тощ, длинен, в плаще и шляпе, все серое, замызганное, но, может быть, из-за солнца. Дядя говорил:

— Петь, обрати внимание на эти ручейки, как они весело играют и поют. А потом погляди на эту лужу, где они кончаются. Она словно море, правда? А ручейки — реки. Реки впадают в моря. В школе проходили? Молодец. Вижу, ты любопытный. Я на улице постоянно торчу, можно сказать, живу, а вот чтобы кого-нибудь интересовали такие мелочи, это впервые. Обычно на них обращают внимание, когда переступают, и смотрят на них не иначе как на преграду, с опасливым недоверием. А между прочим, какая прелесть видеть небо под своими ногами, как будто это окошечки туда, понимаешь, Петь? Не знаешь? Неважно, главное, что чувствуешь ты именно так. Я сам был таким... Даже простаивал у луж, представляя себе, что парю в небе как птица. Море — это небо. А небо — это другая жизнь. Потом поймешь. Но кто тебя знает, Петя. Может быть, ты сам мне все это рассказал бы, только слов пока еще нужных не знаешь. Но — чувствуешь, значит, знаешь больше, чем какие-то слова... А что такое ручейки? Это мы. Вот посмотри на него. Он стоит или бежит? И то и другое. Так и мы. Впадаем в море, а сами — не море. Наверное, нельзя сказать точно, что мы что-нибудь одно. В том-то и фокус...

Мальчика не удивило, что дядя знает его имя; в том, что он волшебник, уже не было сомнений, и все же для лишнего подтверждения Петя задал вопрос:

— А вы волшебник, да?

Дядя страдальчески усмехнулся.

— В данный момент — да. Но лишь благодаря тебе, Петя. Для тебя лично, да, я — волшебник.

Петя смешался. Как это для него лично? Тот прочитал эту мысль и ответил:

— Потом поймешь. Если не забудешь.

Петя не забыл, но так до конца и не понял. Или не хотел понять?

Дядя-волшебник сказал, что ему пора. Жаль было Пете. Он хотел еще послушать. На прощанье дядя сказал самое удивительное и неожиданное:

— Сделай кораблик, настоящий, с парусами, да пусти его по настоящей реке, близко ведь. Там уже вовсю половодье.

Развернулся и, гремя бутылками, ушел. Как слепой, не различая дороги, строго прямо. Оттого и штаны так запачканы, догадался Петя. Теперь ему, конечно, ясно, что дядя был пьян.

Кораблик, кораблик.

Мама, мама.

Петя зашел домой за корабликом, вернее, он еще не знал как, из чего, но кораблик должен быть сделан сегодня же. Поэтому Петя торопился, и поэтому мама, открыв ему дверь, удивилась, чего он такой. Петя, снимая сапожки, ответил деловито, что он сейчас пойдет на мост, кораблик запускать. Мама молчаливо шмыгала, терла глаза. Дяди Альберта не было.

Петя шагнул в кладовку. «Ти-ти-ти», — напевал он мотив одной веселой песенки, — «та-та-та». Мама захлопнулась в ванной, заработал душ, кажется, у нее было заплаканное лицо, плакса. «Ти-ти-ти». Петя отложил молоток. Взгляд беспомощно блуждал по творящейся в кладовке помойке, надо разгребать ее полчаса, пока найдешь что-нибудь подходящее в этом завале старой одежды вперемешку с пустыми банками, лыжными палками, санками и всем-всем. Один молоток. Петя начал отчаиваться. Песенка натурально скисла. «Мам!» — заорал он, когда душ перестал и дверь отворилась. «Мам!» Петя вышел. Мама стояла в прихожей перед зеркалом с полотенцем-кукишем на голове. «Как мне быть?» — «А что случилось, сынок?» — «А с тобой что случилось, мама?» — «Мы не поедем в Москву, Петя, потому что дядя Альберт к нам больше не придет». — «Поссорились?» — «А-га». — Она нервно хихикнула. Ти-ти-ти, подумал сын, та-та-та. «Ну а у тебя что?» — спросила мама праздно. Петя пожаловался: ему никогда не сделать кораблик. Какой кораблик? Обычный, с парусом. Он хотел выпилить из доски конус, а для мачты пойдет и рейка, или хорошая ветка, но главное, парус. Он хотел, чтобы кораблик был виден издалека. «Парус», — тоном мечтательной девушки проговорила мама. Она предложила сделать кораблик из клея и ватмана, потому что инструментов в доме не было, да и проще так. Можно из газеты. Петя газету отверг. Подумав, склеенный ватман тоже, потому что клей на воде долго не протянет. Тогда вырежем кораблик из коробки, перепредложила мама. А этот вариант Пете понравился, он мигом сбегал на помойку за коробкой, самой большой и чистой, чтобы кораблик так кораблик, чтобы долго-долго наблюдать его с моста. Мама тоже увлеклась, сказала, что пойдет с ним. Петя: «Ура!» Она держала коробку, он вырезал продолговатый конус, немножечко кособокий, но «шикарно», как оценила она. В кладовке нашлась оконная реечка. Ножом они ее немного пообтесали, укоротили, мама держала. Вставили мачту осторожно в осторожно продырявленную палубу. Для паруса сгодился, конечно, ватман. Они его, конечно, тоже дырявили. И выгнули, чтоб был похож. На самом верху мачты Петя придумал флажок, на котором аккуратно красным фломастером вывел «РОССИЯ». Мама надолго расхохоталась. Петя засомневался, правильно ли написал. Правильно. Она о своем. На улице она еще похихикивала, приговаривая сквозь тихие светлые слезы: «Петя, ты у меня такой умница, дай я тебя чмокну». И чмокала, и прижимала к себе. Это была его мама, вот такая она, какая есть. Польщенный, обалделый Петя гордо нес перед собой свой, их кораблик. Гордо вел за собой красивую маму, распустившую по ветру свежие свои золотые волосы, звонко стучащую высокими сапожками и то и дело клавшую ему на плечо руку с браслетом, и острым ноготком пошевеливавшую мочку его уха. И казавшееся внимание толпы было ему подарком.

Заречная полоса начиналась в пятнадцати минутах ходьбы от города. Они и раньше часто гуляли туда, ходили на мост, который был неподалеку от пляжной зоны, иногда брали с собой термос с бутербродами, и с набитыми ртами усаживались на береговых валунах той стороны (их любимое место), наблюдали, как солнышко клонилось в закат, покрывая цветным бархатом деревья, траву, камни и волны.

На мосту было людно. Площадка перед ступеньками загромождалась машинами. Дети сновали в зарослях, оборванные вербочки весело слонялись букетами, веничками. О перила моста облокачивались молодежные пары. Тут же были поддатые рыбаки со спиннингами. Один такой, увидав Петин кораблик, одобрительно воскликнул: «О!» Мама с Петей озорно переглянулись.

Река располнела. Как обрывки бумаги, плавали в ее черной воде пластинки льда. Ветер дул в лицо свежестью проснувшейся земли, воды. В перистом небе ворона преследовала ворону, прибрежные чащи жили сплошь птичьими заботами. Под мостом кружила одинокая чайка, и ее тень в рябой воде отражалась летучей мышью. Мама закурила сигарету, ее взгляд был отвлечен синими холмами горизонта, и все же она нетерпеливо бросила: «Ну же!» Петя хмурился на ветер. Он боялся, что не получится. Кораблик может упасть не так. Он тихо высказал это. «Тогда с берега», — спокойно предложила она другой вариант. Петя рассматривал его еще на улицах города. Он сказал, что это хуже, что кораблик так и останется у берега, не уплыв никуда. Мама согласилась. «Подожди, кинешь, когда ветра не будет», — сказала она. И вот ветра не стало. Не теряя времени, Петя отпустил кораблик за перила. Было жалко чуть-чуть, но только пока кораблик не опустился на воду как надо и тут же поплыл, носом вперед, как надо.

С моста раздалось дружное «о!». К самой кромке берега подступили мальчишки с вербочками и раскрыв рты глазели на кораблик как на самое удивительное чудо. Среди них Петя углядел одноклассника, который, тоже углядев Петю, махал ему приятельски рукой. Это был рыжий Юрчик, задира и большой хулиган, его побаивались учителя, это от него Петя совершенно безнаказанно мог в любой момент получить зуботычину или подножку, и все же там был именно он. Петя замахал в ответ. В этой гурьбе, кажется, был еще кое-кто, высокий, в сером плаще и шляпе. Неужели волшебник? Да нет, просто показалось.

Кораблик особо не пытался плыть, но держался правильно. Но вот новый порыв ветра, и Пете почудилось, что это все наблюдавшие за ним подталкивали его вперед, словно рыбацкий поплавок. Пете нравилось, что все болеют за его кораблик, а теперь он понял, знал, что маме нравилось болеть вместе со всеми за Петю.

Он умолял реку, чтобы кораблику не помешала ни одна льдинка. Если б плыть все время так, мечтал он, то можно, наверное, и до моря какого-нибудь добраться. Вот он уже метров на десять ближе к морю, вот на один... Новый порыв ветра слегка повернул кораблик вправо, и парус вмиг очутился в воде. Ветер нес его теперь как дохлую рыбу. Потемневшая изнанка явила себя взорам, теперь уже ухмылявшимся. Теперь уже не кораблик, теперь это всего лишь неровно вырезанный из контейнерной коробки лист, на котором легко можно было прочитать буквы и цифры, а средь них увидать дырочку, которая нелепо заткнута палочкой на нелепой привязи к белой намокшей бумажке, не говоря о другой, поменьше, с нелепым красным автографом нелепого мальчишки. Петя загорюнился очень. Мама только пожала плечами и заторопилась докурить. «Пошли», — сказала она погодя. Это было жестоко. Жестоко было уйти сразу, как будто сдался, как будто предал. «Не-е», — сказал Петя, мотнув насупленной головой. Он умолял реку, ветер, всех болевших за него, чтобы свершилось чудо. И оно свершилось. Подуло снова, и кораблик поставился обратно. Ветер встречный, вот что. Но стих он, и прежнее теченье, спокойное и важное, вернулось. Какой-то дядя щелкнул фотоаппаратом. Да, это стоило отдельной фотографии. Это стоило и другого фотоснимка, в голове, чтобы в старости им полюбоваться. Наверное.

Петя теперь совсем один. Мамы давно нету, жена Люська тоже в земле — черные роды. Земля им пухом, думал старик, скоро и мой черед. Но как-то скоро все это, грустил он, только и жил он в одном городе, одной квартире, зная мир по одному телевизору, скучно-однообразно получая свою заводскую зарплату, потом пенсию и тратя все денежки тоже скучно-однообразно. Были у него друзья и подруги, враги и врагини, праздники души и тела, слезы и страхи с надеждами, и сейчас все это есть, но меньше, но всегда, как одиночество, постоянно. В последнее время он часто просиживает штаны на скамейке во дворе. Апрель. Вот бы, мечтал он в благодушном настроении, умереть в это время, красота!

— И чего расселси, чемодан? — послышался окрик с балкона второго этажа соседнего подъезда, надоевший до колик старушечий задир.

Петя недовольно поднял голову, на балконе седая старушка с лейкой показывала ему язык.

— А тебе, старуха, все неймется? — крикнул он.

— А то, сколько живем рядом, и ни разу ты меня, обормот, не совратил, — крикнула Лена в ответ, — только обещал, подлюка.

Петя хыкнул, но нашелся:

— Уж больно очередь длинна была, пока до меня дошло, ты и скукожилась уже, а теперь ищи дураков.

— Пошляк и хам, — продолжала Лена, — я ведь тебя одного-то всю жизнь и любила, грешник ты адский.

— Ну-ну, — только и ответил Петя.

— Ладно, чего ты, надулся, что ли? Не любила, не любила, шучу. Такого и любить-то грех...

— Вот вздорная баба, — заворчал Петя, — всю жизнь как была, так и осталась. — И крикнул еще: — Ладно, победила, спускайся, посидим-потрещим, как в старые, в добрые времена, смотри, погода ах какая.

— Ах, соблазнитель, — мяукнула Лена, улыбнувшись, то есть сморщившись, — так уж и быть, спущусь. Но чтобы...

— Чего чтобы?

— Чтобы потом чай у меня. Я как раз пирог спекла.

— Лады, — согласился дед.

Старуха скрылась. Ти-ти-ти, та-та-та. Какой-то пацан шаркал сапогом в дворовой глубокой луже. Петя только что заметил его.

— Эй! — кликнул он его, — пацан, хочешь скажу одну интересную вещь? Нет?

«Ну и дурак», — беззлобно подумал Петя и вздохнул. Не волшебник.

Из архива: ноябрь 2008г.