Сергей Матюшин. В конце сезона

И.П. Максимову,

крестьянину и поэту

Охоту в этом году открыли поздно: я как-то слишком долго прособирался, но наконец уехал-таки на озёра под Аул. Маленькая деревушка, затерянная в лесной глуши, называлась Аул. Там жил в одиночестве мой старый знакомый Игорь Павлович Максимов, спецпереселенец. Он говорил, что Аул – это не от башкирского «село, деревня», а потому, что сколько ни кричи, ни аукай, никто не услышит. Деревни спецпереселенцев одно время сообщались с райцентром посредством узкоколейки, но лет семь назад её растащили на металлолом лихие люди, и теперь добраться сюда можно было разве что на лошади. Так я и добирался, арендовав лошадку в райцентре.

От городка до Аула было километров десять неудобьями – распадки, разнолесье, урёмы, пара речушек по колено; вода в них, конечно, была чудесная. В верховьях одной имелась часовенка, там, слышал я, лечились от болезней кожи. Посещал я её; особенно удивил смотритель ключа, долговязый юноша с длинными волосами, больше измождённый, чем худой. Юноша Спартак сочинял рассказы, героями была всякая лесная нечисть. Он и Игорь Павлович изредка посылали свои сочинения в журнал «Речные излучины», столь же изредка рассказы печатали. Вроде даже иной раз присылали наногонорары.

Вечерком после баньки мы посидели с Игорем Павловичем за бутылочкой и самоваром, хозяин угощал груздями, я – шпротами и сыром.

Максимов редко ходил на охоту, ноги уже слушались неважно. Добывал косуль и делал солонину.

– Тебе, Юрка, чего? Жрать, что ли, нету? Ты же не бедный, вон какое ружьё изукрашенное, аж три ствола. Ты лучше рыбу лови.

– Да я что, Игорь Павлович, разве косуль или кабанов стреляю? У меня в патронах пуль нету, дробь одна. Так, уточек на твоих озёрах. Для отдыха и развлечения.

– Ну да, – хмурился Игорь Павлович, – отдых придумали, птиц убивать.

Надо упомянуть, что Игорь Павлович последние несколько лет внезапно стал набожным. В красном углу имелась иконка на картоне «Умиление», теплилась лампадка.

– Смотри, Юрка, сколь угробишь утей, всё там, – вздел он кривой палец к потолку, – всё-о посчитают!

Словом, какой-то мутноватый разговор у нас получился.

Утром, ещё туман не осел, я уже был на берегу лесного озера. Заросли камыша, осоки. Болотистый бережок. Нашёлся сухой бугор, где и устроился. Пойнтер Веста нашла в осоках крякву и подняла. Летит она прямо на меня, убил легко. Кряква летела как-то странно, иногда падая в осоку. Я догадался: это чтобы собаку отвести от выводка, от своих детишек. Веста бегает, ищет. Вдруг вижу – из осоки ко мне на траву моей кочки выковыливает небольшой утёнок. Веста принесла утку, положила у ног. И села, смотрит на утёнка, склонив голову, понюхала, лизнула его бок. Утёнок приковылял ко мне, присел и, словно котёнок, прислонился к бедру. Потом отошёл к убитой утке, к матери мёртвой своей, и глядит на меня глазками-смородинками. Утка, видимо, остыла, утёнок опять приковылял ко мне, забрался в большую вязаную шапку и всё глядит: то на меня, то на собаку.

Так, в шапке я и принёс его в избу Игоря Павловича.

Тот положил шапку с утёнком на печку, насыпал какой-то мокрой травы.

Собака сидела на полу, задрав морду, поскуливала, иногда вставала и, опершись лапами о бок печки, пыталась поглядеть на утёнка. Тот слабенько клевал Весту в нос, она смешно чихала и оглядывалась на меня.

А где остальные? – спросил Игорь Павлович.

– Там, – пожал я плечами. – Где-то в осоке.

– Ну, ничего, другие ути пригреют. Если лиса не сожрёт. Вот говорил я тебе, Юрка. Не послушал. А теперь сам понял... Ну, не переживай, эту уточку тебе там не зачтут.

– И то ладно.

Сквозь тусклые стёкла сочился ранний вечер.

Подпихнув под крыло голову, спал утёнок. Спала и Веста, вздрагивая всем телом.

Вообще я планировал провести в желанной глуши недельку. Однако утром собрал рюкзак.

Выйдя на крыльцо, я обнаружил, что лошадка моя уже под седлом. Немного отъехав, я оглянулся. В окошке домика Игоря Павловича еле мерцал огонёк зелёной лампадки.

Из архива: июнь 2015г.