Александр Иликаев. Мои итальянские похождения

УФА. АНФИСА

Любой кошмар начинается с женщины. Мой вояж не стал исключением. Нет, я думал о поездке за границу: хотелось удостовериться своими глазами, что люди там также ходят по земле и едят ртом. Но я бы еще долго продолжал блаженствовать на уфимском пляже, если бы не знакомство с блондинкой Анфисой.

Целую весну мы планировали поездку. Потом нам затянули оформление визы, потом «виновница» путешествия призналась, что не рассчитала свои финансовые возможности. Впрочем, перспектива топтать дороги Италии в одиночку меня не смутила. В голове был сплошной Тинто Брасс, и соблазняла перспектива быть плененным богатой вдовой из роскошной виллы. Конечно, я спутаюсь с ее юной дочкой, приехавшей на каникулы. Дочка, стройная блондиночка вроде актрисы из фильма с Делоном, окажется влюбленной в Достоевского или, на худой конец, Довлатова и соблазнит меня…

Итак, прощай, Родина! Не без трепета покидаю маленький и сонный уфимский аэропорт и поднимаюсь в салон «боинга». Он мне кажется несколько игрушечным; когда самолет отрывается от земли, я даю себе слово больше не летать. Стюардессы-турчанки приносят завтрак, больше напоминающий обед: в пластиковых контейнерах – слоеный пирожок, тушёные овощи, сыр. По-русски говорит только семейная пара, занявшая соседние кресла. Женщина, плотоядно косясь на меня, а вернее, на моё кресло у окна, ругает своего благоверного за то, что тот взял «плохие места».

СТАМБУЛ. ГАЙНЭ

Через три часа я в Стамбуле, православном Константинополе. У меня трансферт, то есть пересадка на вечерний рейс в Венецию. Сложно устоять перед соблазном исследовать город. Однако страшновато вот так доверяться бойким туркам. На мое счастье, у стойки авиакомпании скапливается небольшая группа русских. Сразу отмечаю красивую черноволосую девушку. Она летит в Македонию к друзьям и тоже хочет посмотреть Стамбул. Вскоре к нам присоединяется семейная пара, у них тот же трансферт, что и у меня. После короткого совещания решаем воспользоваться услугами одной из туроператорш, её зовут Дада. Без акцента говорит по-русски и тут же заказывает такси.  

Экскурсия напоминает молниеносный рейд по тылам вражеской армии. Мы видим проносящиеся в окнах микроавтобуса ветхие стены древнего города, пальмы, ослепительно синее Мраморное море, огромные, как снежные горы, океанские лайнеры. Улочки Стамбула узкие, витрины магазинов могут громоздиться до третьего этажа! Почти бегом идём к храму Святой Софии. Он огромный. Жалко, что у входа змеится длинная очередь, а у нас мало времени. В глаза бросается обилие туристов. Женщины-мусульманки в чёрных хиджабах. Интересно, как они еще не сварились под ними? Дада поясняет: «Это не местные, а из Арабских Эмиратов». Действительно, турчанки очень европеизированы. Одеты так же, как русские, но при этом все яркие и милые. У каждой по роскошному сералю в глазах. А мужчины местные – хмурые и бойкие, заняты переводом рублей в лиры, а лир в доллары и евро.

Я фотографирую достопримечательности и себя стараюсь запечатлеть на фоне исторических пейзажей. Помогает мне в этом моя черноволосая попутчица. Кстати, ее зовут Валентина, она из Абакана и мать четверых детей. Мы с Валентиной то и дело отстаём от общей группы, и нам кричат: «Где вы там? Скорее!» Гонки со временем заканчиваются у набережной. Она укреплена огромными каменными глыбами. Здесь мы ненадолго переводим дух. Это мой первый выход к морю. Я любуюсь его прозрачностью, солёные брызги летят в лицо. Валентина уже внизу, на валуне, мочит руки. Дада боится, что Валентина может поскользнуться. Я спускаюсь вниз, и мы делаем несколько снимков. Когда мы едем на очередную достопримечательность, вдруг застреваем в пробке. Я сразу начинаю ощущать себя в Уфе. Дада говорит, что у нас есть время купить сувениры, но страшит перспектива опоздать на рейс, поэтому я настаиваю на возвращении в аэропорт. В аэропорту мы решаем пойти в буфет попить пива. Наши спутницы отказываются составить нам компанию и остаются караулить вещи.

Улыбка бойкой турчанки Гайнэ опьяняет нас еще до того, как она успевает открыть бутылки. Но когда девушка говорит, что знает по-русски только одно слово «горячо», мы, как по команде, расстегиваем верхние пуговицы рубашек. Перед самым вылетом успеваем взять по бутылке пива для себя и наших спутниц. Правда, вначале у точной копии Гайнэ из кафе на втором этаже не оказывается мелких купюр, прямо как в кассах уфимских магазинов, но потом, когда мы размениваем евростольник, нас вознаграждает её музыкальный голосок, который, как рулады, выводит: one battle, two battle…

ВЕНЕЦИЯ. ДЖОРДЖИЯ

В венецианском аэропорту Марко Поло посещает мысль: здесь не просто заграница – место рождения современной цивилизации. На выходе в меня ударяет волна духоты. Но, к счастью, на тротуаре водитель автобуса уже выкрикивает: «Венеция!» Я осведомляюсь: «Автобус идет до Piazzale Roma?» Водитель кивает: «Si». Билет стоит шесть евро, я пробиваю его и запрыгиваю в прохладный салон.

Десять минут езды по насыпи, соединяющей Венецию с материком, и я уже в царице Адриатики. Иду к речному вокзальчику. Беру в кассе билет до остановки Сан Самуэле. Местный проспект – это Гранд-канал. Я смотрю во все глаза на торчащие прямо посреди воды соборы, дворцы с позеленевшими медными куполами и лестницами, скатывающимися в море. Всюду торчат подгнившие деревянные столбы для причаливания гондол и катеров. В целом – ничего особенного. Представьте затопленную улицу Ленина, ну, может быть, застройка погуще, парочкой-другой старинных развалюх побольше, вот вам и Гранд-канал.

Поиск хостела, то есть недорогой гостиницы, занимает совсем немного времени. Пройдя несколько метров, оказываюсь на вожделенной Calle del Orbi. Но тут меня ждёт неприятный сюрприз – записка на двери гласит: «Буду через двадцать минут». Я терпеливо жду администратора и изучаю дворик. На противоположной стене надпись по-русски: «Мы были здесь». Кто бы сомневался! Чуть не наступаю на собачье дерьмо. Да, не похоже, чтобы здесь тротуары шампунем мыли. Наконец появляется улыбающийся… негр. Его зовут Норд, он оформляет меня и тут же неприятно радует известием, что – тысяча чертей! – согласно постановлению муниципалитета я должен заплатить налог в три евро. Но вот формальности улажены, я получаю ключи, и Норд провожает меня в номер, находящийся в соседнем здании. Комната оказывается крохотной, как кладовка.

Перед сном я отправляюсь на прогулку. Акварельное небо бледнеет. Здесь, в Венеции, оно никогда не бывает насыщенного цвета и как будто подсвечено. Возле моста через Гранд-канал небольшой садик, густо заросший высокими туями, померанцем, магнолиями. Одно исполинское дерево похоже на иву, но я не знаю его названия. Теперь не так жарко, как днём. Ветер с моря делает прогулку по вечерней Венеции приятной. На мосту музыкант играет что-то беспомощно местное. Бесконечные туристы фотографируют, как сумасшедшие, это начинает раздражать. Много молодёжи, но не меньше степенного вида пожилых англичан и американцев с морщинистыми женами. По каналу плывут гондолы с довольно уродливого вида русскими женщинами. Далеко впереди на фоне тёмно-лилового неба вырисовываются исполинские купола древнего собора. Огромная багровая луна висит над ним. Я вспоминаю Бродского, который умер в Венеции, и мне делается страшно.

Потом я иду на Campo S. Stefano. В центре площади, как это принято в Венеции, невысокий шпиль, увенчанный золотистой фигуркой крылатого льва. На балконах домов развеваются флаги Италии, Евросоюза, но над всем кошмарным исполином полощется венецианский стяг с изображением царя зверей.

От тесноты, запаха плесени и нечистот в каналах мне делается дурно. Я начинаю фантазировать: что если сейчас каким-то чудом вернуть билеты и свалить в Россию? Однако, поняв, что ловушка захлопнулась и никто меня из Италии добровольно не выпустит, я грустно выпиваю два бокала холодного розового вина. Мне прислуживает вежливый итальянец. Я приучаюсь слышать универсальное prego (добро пожаловать, готово, пожалуйста) и в конце говорить grazie.

Утро начинаю с осмотра города. Норд уже заправляет на кухне. Завтрак оказывается бутафорским: кофе, молоко, галеты, мармелад. Я рассчитывал, по крайней мере, на яйцо или бутерброд с сыром. Оставшееся до вечера время решаю потратить на прогулку до площади Святого Марка.

Лабиринты из старых, пропахших плесенью домов навевают мысли об исторической части Уфы. Чем дальше, тем чаще звучит русская речь. Вот и первые гондольеры. В одном месте – настоящее скопление лодок. Они блестящие, с сиденьями из красного бархата для туристов. Гондольеры, как и положено, – в соломенных шляпах канотье, с чёрными лентами до плеч.

Дорога занимает совсем немного времени, хотя я не сразу привыкаю к местным табличкам с названиями calle (улиц). Во-первых, они не на каждом доме, как у нас, во-вторых, буквы выбиты в камне, и поэтому нужно присмотреться, чтобы понять, что это за calle. Наконец я у цели, на площади Святого Марка, средоточии богатств ограбленной в крестовом походе Византии. Там я вижу двух итальянок. Девушки ничем не примечательны: обычные подруги сидят на скамейке и болтают о своих делах. Я обращаюсь к девушкам с просьбой сфотографировать меня. Одна сразу соглашается. Она черноглазенькая, веселая, её зовут Эмануэлла. Подружка же не настроена на общение и тянет Эмануэллу за собой. Оказывается, эти подлые ухватки свойственны не только уфимским чаровницам! На набережной с роскошным видом на Isola di Santa Giorgio Maggiore фотографируюсь с Аурелией и Авророй. Они на цокколи (туфлях на высокой платформе), в платьях с кринолином и масках; в руках – веера и зонтики.

Устав от жары, толкотни, духоты, возвращаюсь кружным путем в хостел. Придя в номер, принимаю душ, ложусь отдохнуть… И вдруг сквозь сон слышу, как открывается дверь. Я встаю и вижу перед собой рассерженного итальянца. Он говорит, что я должен был съехать ещё в десять утра. Быстро собираюсь и ухожу. Решаю медленно продвигаться в сторону железнодорожного вокзала Santa Luсia. По пути останавливаюсь на площади Campo1 Santa Barnaba и заказываю бутылку местного вина. Ничего особенного, такое и у нас в сельпо продают. Лазанья, равиоли – копия того, что есть в любом московском кафе.

Но наградой за гастрономическое разочарование становится знакомство с официанткой… Джорджией. Это одно из самых популярных имён в Италии. Джорджия – коренная венецианка. У неё бледное личико, чёрные глазки и хитренький носик. Она почти не говорит по-английски, но нескольких слов достаточно, чтобы завязать разговор. Часы на башне собора отбивают два часа, и над Венецией звонят колокола.

1 Campo – поле. Название площади, именуемой в Венеции не «пьяцца» (площадь), а «кампо» (поле) или «орто» (огород), потому что некогда венецианцы действительно использовали почти все незастроенные участки земли для аграрных нужд.

Прибывают клиенты, и Джорджия носится от столика к столику. Она тут же, за стойкой бара, завтракает чашечкой кофе и круассаном. Всё у неё получается быстро и весело. Она торопится унести остатки моей лазаньи (забыв об этикете, я оставил в тарелке нож и вилку). Но я не собираюсь уходить. Подзываю Джорджию под разными предлогами, заказываю сущую ерунду вроде стакана воды. Пытаюсь объяснить, что я – русский писатель. Она не понимает. Тогда говорю: «Пиноккио, книга». Личико моей венецианки тотчас озаряется: «Si, si! Я читала Pinokkio!» Она становится немного похожей на задорного мальчишку. Я показываю ей мой импровизированный план Венеции, и Джорджия отмечает точкой набережную в районе Дорсодуро недалеко от того места, где мы находимся. Я спрашиваю, была ли она за границей. «Шанхай, – признаётся Джорджия и добавляет почти без акцента: – Домодедово». То есть у неё была пересадка в аэропорту Домодедово. Я тотчас начинаю рекламировать Уфу и красоты Южного Урала, приглашаю в наш чудесный город. Джорджия смеётся.

Моё время выходит, я прошу Джорджию написать свой ник в «Фейсбуке». Она с радостью исполняет мою просьбу. Когда она прощается, моё имя в её устах звучит райской музыкой.

РИМИНИ. ФРАНЧЕСКА

Благополучно покидаю Венецию на электропоезде. В Римини мне предстоит провести восемь дней. Вначале проезжаю лагуну, уйму каналов, красавицу По – самую большую местную реку. Несколько станций мне приходится ехать стоя. В вагоне становится тесно, мне кажется, что я еду в Ашу. Много горланящей молодёжи. Компания итальянских парней и девчонок невыносима. Они говорят так громко, что у меня начинают болеть уши. Дальше – хуже: итальянцы сперва пьют пиво из стаканчиков, потом (даже девицы!) хлещут водку из горла. Какой-то недоумок колотит в стену тамбура то ли палкой, то ли своей башкой, отчего перегородка, к которой я прислонился, ощутимо подрагивает. Мне кажется, что я или оглохну, или меня завалит свалившимися с верхних полок чемоданами.

Римини встречает меня ночными огнями и неграми, торгующими розовыми шляпами на площадке за вокзалом. Праздная толпа бежит, как каша из кастрюли. Молодые итальянцы, не стесняясь, справляют малую нужду, отойдя в кусты. При этом они весело переговариваются со своими подвыпившими друзьями. Меня оглушает атмосфера сплошного карнавала, и хочется только одного – принять душ и лечь спать.

Хостел оказывается хорошо освещённым трёхэтажным зданием. Я подхожу к стойке администратора. Меня встречает добрая китайская улыбка. По рассеянности вместо «загранки» протягиваю внутрироссийский паспорт, отчего китаец улыбается ещё шире. Получив ключ, поднимаюсь в номер. В комнате настоящий кавардак. На одной кровати склад пивных банок, на окне сушится нижнее белье. В номере душно, как в парилке. Кондиционер отказывается отвечать на попытки пробудить его. К счастью, есть вентилятор. Но, когда я включаю его, он начинает раскачиваться с такой силой, что я опасаюсь за сохранность своей черепной коробки. Духота в конце концов валит меня с ног, и я впадаю в состояние перманентного бреда. На пути к коме я слышу голоса: кто-то включает свет, потом вентилятор. Я не в силах пошевелиться, но чувствую, что в комнате делается холодно. Мне кажется, что идёт снег. Уже замерзая, я догадываюсь натянуть на себя бесполезную простыню и кое-как доживаю до утра.    

 Первый день прихожу в себя: сплю до десяти, потом отправляюсь к морю. В Римини полно туристов, особенно русских. От толп наших сограждан рябит в глазах. Кажется, что никуда не уезжал из Уфы. Запах плесени больше не преследует меня. Я приближаюсь к морю, оно сразу за парком Федерико Феллини. По пути вижу несколько вилл с чудовищного размера липами и кипарисами. Обилие русских женщин постепенно лишает меня надежды на романтическую интрижку. Само море не производит впечатления: большая мутная лужа до горизонта. Русские женщины визжат: «Ой, какая тёплая вода!» Я нахожу, что Белая ничем не хуже. Правда, она не такая солёная. Решаю вернуться на пляж вечером, чтобы не обгореть, а сам поворачиваю к речке Мареччии.

Если судить по одолженной в хостеле бесплатной карте Римини, идя вдоль набережной, я могу добраться до моста императора Тиберия. В одном из дворов вижу итальянку: вот-вот оседлает скутер. У меня появляется горячее желание запечатлеть новую Аннунциату. К моему разочарованию, итальянка решительно отказывается позировать. И зачем ей два раза подряд повторять «нет»? Как будто одного раза недостаточно! По дороге к мосту Тиберия меня чуть не сбивает микроскопический автомобиль. Однако это не умаляет моей решимости пройти чеканным шагом римских легионеров по мосту, который помнит Христа. И вот я на другом берегу Мареччии. Углубляюсь в парк. Он оказывается точной копией «Гастелло». Даже выкрашенная темно-зелёной облупившейся краской трансформаторная будка та же. За будкой кусты, в которых местное население удобно справляет нужду. Деревянные скамейки потемнели от сырости и вросли в землю. Напротив – колонка. Три крана в кирпичной стене, как у нас на какой-нибудь турбазе. Если не считать растущих свободно диких слив, то создается полная иллюзия присутствия в Уфе.

Второй и третий день я посвящаю изучению достопримечательностей. Как назло, ни одной матроны в поле зрения. Но хуже всего другое: Римини оказывается до такой степени забит русскими, что нет никакой надежды произвести впечатление своей принадлежностью к родине Толстого.

Площадь Кавура оказывается сплошной барахолкой. Итальянские матроны торгуют китайским тряпьём. Тучи русских тёток с детьми и хмурыми круглолицыми мужьями, русские девушки, жующие макароны в ближайшем кафе, – от моих фантазий о родине Верди и Феллини не остаётся следа. Единственная отрада –  фонтан, который воспел Леонардо.

Предполагаю пообедать устрицами. Надеюсь наконец понять таинственную фразу из «Мёртвых душ»: «Я знаю, на что устрица похожа!» Прихожу в ресторан, делаю заказ. Официант возвращается через десять минут с пристыженным лицом: «Тут с устрицами проблема. Их поели».

Вечером я ужинаю в ресторане. Меня обслуживает невысокая, смуглая до черноты девушка. Её зовут Франческа. Она совсем не напоминает Джорджию. Просто хорошая девушка, на такой бы жениться и зажить спокойной жизнью. Рядом со мной – русская пара. Девушка сказочной красоты. Её лицо смуглое, глаза большие, как на византийских фресках. Спутнику чаровницы лет сорок, весь какой-то потёртый, больше похож на папика, говорит вполне дружелюбно, но мало, с татарско-кавказским акцентом. Пара очень много заказывает, и одна порция спагетти с жёлтым сыром и ветчиною даже возвращается официанту. Выгибая густые, будто насурьмленные, брови, девушка оценивает итальянок: «Лица у них очень даже ничего, но вот фигуры плохие». Потом сия ожившая спустя века византийка мягко корит своего спутника за то, что тот не заказал ужин на террасе. Не выдержав небрежного упоминания о моих милых итальянках, я вежливо вступаю в разговор, говорю о местных достопримечательностях, советую посетить Венецию. Потом речь заходит об аппетите Гоголя. Мужчина поражен тем, что русский писатель мог съедать до двух порций макарон за раз. Моя византийка не без удовольствия замечает, что Гоголь не был толстым. Я еще раз убеждаюсь в порочности женской натуры. Мне кажется, что девушка, не осознавая этого или уже автоматически, исподтишка флиртует со мной...

Два последних дня в Римини я провожу большей частью на пляже. Наблюдаю за девушками в купальниках. Сильно раздражает бесцельное хождение туристов вдоль берега. Парад старых вешалок-англичанок и мужиков с отвисшими животами. Особенно нелепо выглядят их поясные кошельки, притачанные к узеньким плавкам. С десяти утра это настоящий проспект! В воде стайками резвятся девочки. Налетает волна, и девочки кричат: «Грандиозо!» Я думаю о том, как было бы странно услышать слово «грандиозный» в устах русской отроковицы.

Мимо моего расстеленного полотенца пробегает целая стайка высоких стройных девушек. Одна, в ослепительно белом бикини, с золотыми волосами, тонким боттичеллиевским носом и синими, как вода в Мраморном море, глазами, чуть не засыпает песком.

Как в любом курортном городишке, настоящая жизнь Римини начинается с вечера. Улицы наполняются народом, неграми-торговцами с целыми башнями розовых шляп. На Америго Веспуччи, как и у нас на Спортивной, девочки продают разную дрянь: игрушки, детские книги. Товар лежит прямо на асфальте. Я подхожу к одной из юных продавщиц и кладу палец в раскрытую пасть пластмассового крокодила. Губ итальянки касается очаровательная в девственной стыдливости улыбка. Позвольте мне сказать хотя бы пару слов об итальянских отроковицах! Самое замечательное в них – глаза. Они как будто подведены природой; легкость летит с них, обсыпает как сладкая пыльца. Они могут гореть восхищенным огнем, могут быть чернее тени, прозрачней кристалла, но притом глаза итальянок всегда сосредоточены, так что в первую очередь виден, словно подведенный резцом, зрачок. С возрастом эта особенность только усиливается, будто само яркое солнце, обилие резких в классической прямоте архитектурных линий, роскошная южная природа стараются усовершенствовать то, что уже совершенно. Даже самые жгучие русские очи кажутся водянистыми, нехарáктерными.

РИМ. АННА

Рано утром 14-го июля еду в Рим. Местность на пути в столицу Италии, то есть южная часть Тосканы и Лаций – гориста. Горы вроде наших Уральских в районе Белорецка. Кое-где это просто масса густо наставленных округлых холмов. Холмы голые, схваченные мелким кустарником, деревцами, с оскоминами камней. Город встречает меня в сумерках широкой, мощенной булыжником, фрагментами замазанной асфальтом, Via Marsala. В римском вечере, влажном, душном, есть что-то древнее. У вокзала Termini на тротуаре сидят полчища негров с пластиковыми тарелками. В тарелках индийский рис, карри, голубиный горох и прочие прелести вегетарианской кухни. Кто-то из мигрантов спит на картонках. Смятые одноразовые стаканчики, словно комья снега, смутно белеют на фоне насыщенно фиолетовой мостовой. Впопыхах я теряю направление и следую в противоположную сторону от своего хостела на Via Solferino. Сначала я довольствуюсь расспросами прохожих, пока мне на помощь не приходит официант уличного кафе со смартфоном. Он в мгновенье ока находит мою улицу, и я благополучно следую в заданном направлении.

На Via Solferino поднимаюсь на первый этаж. Подхожу к стойке администратора. Девушка терпеливо объясняет, как найти номер и воспользоваться магнитной карточкой. Я очень устал и не вслушиваюсь в ее слова. А зря. Замок оказывается с секретом: как только загорится зеленая лампочка, карточку необходимо вынуть. После этого раздается писк – и можно дергать за ручку. Мне приходится несколько раз воспользоваться услугами посторонних людей, прежде чем до меня доходит нехитрая последовательность действий. В номере четыре двухъярусные кровати, но сама комната преогромная. На потолке даже остатки лепнины.

15-ое июля. Первый день в Риме высыпаюсь всласть. Уже 11. Презрев платный завтрак, умываюсь, перекидываю сумку через плечо и отправляюсь на осмотр города. 35-градусный зной меня давно не смущает. Летний климат Уфы теперь может соперничать с итальянским. Римские улицы в массе своей достаточно широки, наверное, постарался тот же Муссолини, которого здесь чтут. В витрине магазина рядом с нарядом римского легионера выставлена фашистская форма для девочки: шортики из грубой материи, носочки, гольфики. Рядом – бутылка с вином «Че Гевара».  

По дороге на Палатинский холм, где волчица вскормила Ромула и Рема, я пробую жареные каштаны. Они оказываются чем-то вроде водянистых грецких орехов, но с еле уловимым ароматом сырого леса. Палатин поражает грудой развалин. По существу, в центре Вечного города ничего не осталось от древней столицы цезарей. Отдельные колонны, обломки камней. Зато музей, возвышающийся над городом, за статуей короля-объединителя Виктора-Эммануила, – поражает. Я одним махом пролетаю зал Рисорджименто и спускаюсь в отдел античного искусства. Меня пленяет строгость Афины. Какой-то англичанин в изумлении щупает пальцами мраморные складки её одеяния. Он не верит, что это камень. И я не верю. Даже головы со сколотыми губами и те улыбаются. Кажется, что богиня вот-вот посмотрит на тебя, протянет руку… Иллюзия настолько полная, что перед некоторыми изваяниями готов стоять часами. Но больше всего мне нравится головка юной девушки. Я еле удерживаюсь от желания поцеловать ее. От мягких черт римлянки как будто исходит мягкий неслышимый свет. Ее уста сжаты в мечтательной полуулыбке, а глаза смотрят в прозрачную даль.

На следующий день я посещаю Колизей, а потом задумываюсь о том, как разнообразить географию моих похождений. В хостеле нет компьютера, и я вынужден идти на соседнюю улочку, в Интернет-кафе. Оно набито чатящимися африканцами. Хозяин-индус относится ко мне с уважением, как к белому человеку. Он настолько привыкает, что даже дарит бесплатный час. В «Википедии» вычитываю римский адрес Гоголя. Это Via Sistina 126, бывшая Via Felice – Счастливая.

Фасад гоголевского дома – настоящая хрущёвка в пять этажей – облупился. Памятная доска установлена в 1902 году силами местной колонии художников, и ещё с ятями. Никаких следов заботы российского правительства о дорогом месте я не наблюдаю. Прошу русских туристов сфотографировать меня возле дома, спрашиваю: «А вы в курсе, что это за место?» – «Нет». – «Головушку-то лень поднять?» Следует изумленный вопль: «А… ничего себе, мы тут сто раз проходили и не видели!» Однако же на первом этаже – ресторан «Gogol».

Вернувшись в комнату на Via Solferino, я забываю свою электронную карточку, стучу в дверь. Мне открывает симпатичнейшее создание. У девушки легкие, летящие кудри, светло-оливковая кожа и взгляд зеленоглазой испанки. Это Анна из Бразилии. Она оказывается очень разговорчивой: учится в Сан-Пауло на океанографа. Я говорю: «Рабыня Изаура», Анна не понимает. Тогда приходит на помощь зрительная память: «Esclava Isaura». Лицо Анны озаряет улыбка. Хвастаясь Уфой, я показываю Анне фотографию галереи «Х-макс». Девушка удивляется красоте нашего здания. Я приглашаю ее как-нибудь посетить Уфу.

В этот же вечер у меня появляется соперник – шпарящий на английском китаец из Гуанчжоу. Парень притворно жалуется Анне: «Я очень плохо говорю по-английски». Пока я пытаюсь представить страну, «где много диких обезьян», он предлагает бразильянке посидеть с ним за компанию в кафе. При желании я бы мог перебороть ситуацию в свою пользу, но я слишком измотан пешими прогулками по Риму, да и с девушками всегда непросто.

НЕАПОЛЬ. РЫЖЕБРОВАЯ

18-го июля я отправляюсь в Неаполь. Утро начинается с душа и… лихорадочных поисков магнитного ключа. Оборотная сторона пластиковой карты белая. Очень хорошо сливается с крышкой унитаза. Потом, когда мне приходит в голову несчастная мысль отложить ключ в сторону, я забываю его в комнате. Я стучу сперва робко, потом сильнее, еще сильнее и… виденье предстает предо мной в виде заспавшейся, в коротких белых шортиках Анны. У нее глазки будто в песке, но она через силу, бедная, извиняется. Мой добрый ангел, не стоит! Это я должен просить прощения, что потревожил твой чудный девственный сон. Сколько зим ни промчится и как ни буду я стар, а буду помнить эту чудную сцену в Риме в хостеле на Via Solferino 9!

В Неаполь я влюбляюсь сразу. Это самый лучший город Италии. Забавляют плакатики с изображением сытого Севера – покрытое мышцами основание сапога, и нищего Юга – голая кость со ступней. Несмотря на испепеляющий зной, в Неаполе хорошо дышится. Обилие старых зданий, роскошных статуй-фонтанов (впрочем, обветшалых и не работающих). Я сперва иду узкими улочками по Corso Umberto I. На мостовой стоят эмалированные тазики с мидиями, устрицами, рыбой-мечом, скатами, гигантскими осьминогами. От уложенных на лед креветок, а то и просто в ведро сваленных, несет крепким запахом рассола. Дома обшарпанные, чувствуется недостаток финансирования. В некоторые переулки лучше не заходить – мусор, сложенные чуть ли не из шлакоблоков стены местных бараков вот-вот развалятся.

Наконец меня выносит на Via Marinella. Слева вздымается исполинским пузырем Везувий. И все же он не кажется кошмарно высоким, как на рекламных проспектах. У меня в распоряжении всего несколько часов. Я к морю. Огромное зеркало прозрачно-голубовато-зеленоватой воды бьет в глаза. И – первое разочарование. Интернет не врал. Побережье усыпано огромными валунами. К тому же это грузовой порт: доки, подъездные пути. Я, рискуя попасть под колеса многотонных грузовиков, иду мимо морского вокзала. Хотя солнце светит прямо в глаза, решаюсь сфотографироваться. Вижу светлокожих парня с девушкой. У девушки рыженькие брови. Парочка разговаривает по-русски. Подхожу, прошу запечатлеть меня. Парень странно начинает коситься, девушка сразу соглашается.

У Piazza Vittoria обнаруживаю небольшой спуск к воде. Народу много, но даже на этом пятачке есть место, где сложить вещи. Наконец-то я вхожу в неожиданно прохладные по контрасту с раскаленным воздухом воды Тирренского моря! Вода прозрачнее слезы Мадонны. Положительно здесь, не вылезая из воды, Вергилий мог написать всю историю про ревность Юноны и карфагенскую царицу. Конечно, на этом же пляже встречаю рыжебровую с парнем!

Возвращаясь назад, не в силах стерпеть жары, подхожу к тележке с холодным чаем и крендельками. Цены бешеные, как сто солнц. Но за прилавком милая голубоглазая старушка. Может, в ее жилах течет кровь норманнских завоевателей 13 века? Я плачу неимоверно щедро за какие-то наперстки влаги и кусочек высохшего теста. Ну почему нас должны водить за нос женщины обязательно во цвете лет?

СНОВА В УФЕ

Усталый, но радостный оттого, что завтра наконец свалю из Вечного города, я возвращаюсь в хостел. В комнате меня ждет неприятный сюрприз: какая-то … убрала мои вещи на стул. Вернув их на место, я ложусь в кровать. Тут открывается дверь и входит Анна. Пока она расчесывает волосы, мы с ней мило беседуем. Я показываю фотографии Уфы, девушка выражает умеренные восторги. Я уже начинаю думать, что мне предстоит шанс утереть нос нагловатому китайцу из Гуанчжоу, но меня гнетут сомнения. Я наведываюсь в рисепшен. А вдруг они выписали меня раньше времени? Администратор как ни в чем не бывало говорит «дифрент рум», то есть они мне меняют комнату за ночь до отъезда. Просто грандиозно! Я подозреваю, что все дело в заехавшей парочке, а одного постояльца, конечно, всегда можно перебросить. Так что мне не дают даже толком попрощаться с Анной. Кстати, моя новая комната оказывается… без вентилятора! Положение спасает только широко открытое окно.

И вот утро. Элегическое, тихое римское утро, как в фильме «Апассионата» 1974-го с юной Орнеллой Мути. Я сдаю ключ и иду на вокзал. В одиннадцать я на станции «Венеция-Местре». У меня возникает соблазн повидать Джорджию. Но интуиция подсказывает, что даже если я ее застану, максимум, что мне светит, – поесть еще одну порцию халтурных равиоли. На пути в аэропорт с грустью осознаю, что мой первоначальный план давно развеялся дымом. Но пора в Россию! Я уже чувствую себя почти на Родине. От этой мысли сладко замирает сердце, я начинаю испытывать неземное блаженство. Скоро мне не придется никуда бежать в жару, больше не придется глазеть на бесконечные памятники.

Уфа встречает меня пасмурной холодной погодой. В расхлябанной маршрутке, пропахшей куревом, я возвращаюсь на Спортивную. Какой неожиданно просторной кажется она после итальянских улочек! Глаза вдруг помимо воли наполняются слезами счастья. Я чуть не падаю и не целую губами грязный асфальт. Несколько дней мне снится один и тот же сон, что я еще в Италии, что я еще никуда не уезжал. Душная римская ночь накрывает меня с головой, я вскакиваю в ужасе и… о радость! за окном родные хрущобы! Что еще остается досказать? Зайдя в «В контакт», я узнаю, что Анфиса уехала отдыхать в Абхазию. Джорждия так и не ответила на мою заявку в «Фейсбуке». Зато Анна Элиза Алмедиа Айрес – добавилась. Вот теперь думаю: «А что, если съездить в Бразилию?»

 Из архива: октябрь 2012г.