Маргарита Лейдина. Летаргия

Две тысячи … года весна повернула назад. Солнце, всходившее над еле видимым горизонтом, уже не светило, только робко пробивалось бледным мертвенным кругом, слабея день ото дня. Дни и ночи стали темнее от плотно затянувших небо туч. Тонкие нежные рябины, растущие по краю леса, с едва пробудившейся россыпью почек, стали твердеть от заледеневших своих соков и хрустко ломались от случайного прикосновения. Вход в лес стал легок. Наст твердел к утренним походам. Савватий, когда-то в позабытом своем служении бывший местным батюшкой, теперь сам себя называющий вслух Саввою, дабы не забыть звука человеческого голоса, ходил в лес ежедневно, искал ранние посылки появления первых грибов. Это всегда были тускловато поблескивающие ягнячьим руном головок рыжие сморчки.

К первому прикосновению воскресшей зимы Савва отнесся с легкомыслием. «Марток, одевай семь порток». Играть еще и играть редким морозам до апрельских ручьев. Но однажды утром, толкнув тяжелую, разбухшую от домашней влаги дверь, Савва увидел, как тучи спустились с неба. Во дворе, на старом поле, до горизонта, насколько хватило взгляда, лежал почерневший снег. Савва замер при виде мрачного покоя лишенного красок мира.

Холода становилось много, земля, уставшая от зимы, торопившаяся пропитаться скрытою под ноздреватыми сугробами влагою, стала твердеть, замыкаться, как чужая. Савва давно уже не сажал огорода, жил первобытно, сбором и рыбалкой. Оставшись единственным сторожем забытой всеми деревеньки и небольшой, построенной еще при несохранившемся монастыре церкви, он уже много лет привык принимать все происходящее с ним как должное. Давно-давно, он и сам не мог бы вспомнить когда, как и не помнил, сколько ему лет, Савве дали приход. Отдаленный, в самом преддверии уходящей в недосягаемое горной цепи. Здесь не прокладывали трасс, поезда шли за пять деревень отсюда. Вместо проводов, лежащих на колоссах-опорах, несущих свет и тепло, в деревне работала старенькая дизель-машина, тарахтящая на краю мелкой, с галечными берегами, речушки. Верующих было немного, но посещали церковь почти все жители. Постепенно деревню постигала общая участь. Уезжающие молодые и уходящие старики оставляли сироты-дома. Уехал и молодой дьяк, с женой и двумя детьми. Вот уже несколько лет Савва служил в пустой церкви «воскресную» и «праздники», даты которых не столько помнил, сколько чувствовал.

Весна все не начиналась. Вместо долгожданного тепла наступили невиданные морозы. Рваные порывы ветра выстужали огороженный забором двор, пробирались в дом. Топить приходилось беспрерывно. Ледяные березы с потрескавшейся, сухой от мороза корой не давались топору, Савва грыз их стволы, как строганину, слой за слоем, один тоньше другого. Береза горела быстро, но давала лучший жар.

К вечеру он ложился на печь спиной, животу легче было сохранить тепло, отдавать его понемногу тяжелеющему воздуху комнаты. Глушил тревогу, благодарил Господа за прожитой день и все чаще читал молитву оптинских старцев, хотя раньше не любил ее, считал мирской. Когда печь остывала до могильной каменности, он сползал вниз, стараясь не ступить на чугунный лист, положенный на пол возле печи для шальных выпадающих искр. Заготовленных дров не хватало, и Савве приходилось снова идти к ближайшим деревьям. С каждым разом его походы удлинялись. Тропки протаптывал насвежо, по старому, покрытому хрупкой коростой пепельному снегу.

Маятник его походов раскачивался, принося все скудеющие плоды. Видел, что скоро топор уже не сможет грызть окаменелое мертвое дерево. Точить его днем Савва не мог, свел к минутам домашние хлопоты, чтобы не тратить время ходок. Знал, если пропустит, наступит не рассчитанный, необратимый час холода.

Простуда выела почки. От жидкой еды, от короткого рваного сна начали его мучить видения. Голова была не его. Он давно уже сдался и мерил время не сутками, а короткими промежутками, от похода к походу. Каждый раз, толкая примерзшую дверь всем телом, он чувствовал, как бок обжигает боль. От почек он и стал мочиться против воли. Сначала чуть-чуть. Брюки сверху смерзались в стеклянный ком, и он разрывал старые простыни и прокладывал их между ног. Потом сушил эти тряпочки, раскладывая по растрескавшимся кирпичам печи, и они дымились едким запахом аммиака.

Не дождавшись тепла, погибла пасека. Ульи с примерзшими пчелами Савва ломал стамеской, сберегая топор. Мертвые пчелы липли к доскам, к летку, к решеткам рамок. Он не счищал их, и они потрескивали на огне крошечными факелами.

Спать ложился рано. Сны приходили, казалось, мгновенно. Он улетал в ту, прошлую жизнь, которая теперь сама казалась сном. Савва рано женился и рано овдовел. Плохо помнил свою жену, робкую подругу юности, успевшую кое-как обжить старый, белого кирпича домик при церкви. Новый большой деревянный дом сгорел еще при прежнем батюшке, и потом больше не строились. Жена подарила ему дочку, белоголовую смешливую Ксению, и вскоре, едва кончив кормить грудью, слегла от тяжелого легочного воспаления. На дворе и в храме, стоящем на ровном насыпном холме, окруженном со всех сторон озерцами-заводями, не просыхающими до середины лета, даже в солнечные дни господствовала прохлада. Воздух для больной был нездоров, и она, прокашляв месяц, однажды просто не встала с постели. Савва овдовел, но приход сохранили.

Долгая молодая осина, выросшая на самом краю дороги, петляя крепкими корнями по коричневому, мраморному от прослоек ледяной слюды склону, поддалась Савве не сразу. Пила скользила по мокрому стволу, осинка тряслась и стонала как живая. Ветки ее, сваренные в талом снегу, который он с трудом находил свободным от серого налета в ямках небольших овражков, дарили ему горький вкус пустого чая. Зверя было много, но не живого, бегущего от выстрелов его ружья (охотился он и раньше редко, постился, да и не был мясоедом), а мертвого, лишенного, как и он, своей привычной еды. По цепочке умирали мирные и хищники. И наступил день, черный, как и все остальные, бессолнечный, холодный, когда он, превозмогая подступы тошноты, содрал шкурку с найденного крупного линялого зайца. Мертвый оскал зверя был похож на улыбку.

Что-то он пропустил. Солнце заполняло день жаром, томило тяжелые стебли желтоголовых пижм, растущих у спуска к реке, и они падали душной волной на тропу. Серая земля от сухости шелушилась жесткой пылью, забивалась между пальцев ног. Савва шел к реке, напрасно желая спастись от зноя. Давно уже река как могла пересохшим своим ртом ловила редкую тень прибрежных ив и не давала прохлады. На камне, наполовину утонувшем в реке, сидела Ксения. Он увидел русалку с витой легкой косой, лежащей на тонкой длинной выемке спины, нежную кожу бедер и маленькие погруженные в воду ступни. Нечаянно ему открылась ее необузданная, языческая красота, и он задохнулся от страха. Вмиг понял он весь ужас ответственности своего отцовства.

Вечером спросил Ксению, ласково, как мог:

– Веруешь?

Она смотрела на отца, не понимая.

– Мама молится за тебя на небесах.

Когда настала пора смениться так и не наступившей весне летом, Савва понял, что это навсегда. Сбившая с оси Земля больше никогда не вернется на прежнее место. Много лет не покидал он своего обжитого гнезда, отвыкнув от хлеба, научившись обходиться малым, не желая ничего мирского, суетного, грозящего потерями. Впервые ему стало страшно без людей.

Грезил теплом. Влажным жаром молодых еловых лап, раскиданных по полу бани, квасным духом выпарившегося тумана, бьющего из-за чугунной заслонки печной трубы, куда он плескал из дубового ковша.

Когда уже не смог терпеть прилипающие от слабого, нездорового пота к спине и груди нестираные рубашки, решил прибавить «теплого» времени суток. Сил его и старенького, с зазубринами на лезвии топора больше не хватало на деревья. Он взял сани и побрел в сторону кладбища, где много было еще деревянных крестов. Когда-то в этих санях-развалюшках по той же дороге он вез свой бесценный и безнадежный груз. Могилу копал тогда три дня, сам. Острый угол наточенной лопаты едва пробивал мерзлую землю. Ксения, взяв от отца сильную, упругую волю и вкрадчивый, тяжелый взгляд карих глаз, от матери взяла слабые легкие. Она лежала в дальней комнате, в междуоконном пространстве, укутанная одеялами, и сердито молилась, кашляя и вздрагивая при каждом слове. Он поил ее жиром, растопленным в пареных отрубях, соленой водой, прикладывал к ногам горячие бутылки и ждал.

На отпевании был весь его приход. Рыжий мальчик-подросток, оставленный родителями, уехавшими на заработки, под попечительство отца Савватия, и две старушки, вечно спорящие, злоязыкие сестры-погодки, вдовые, живущие одним хозяйством. Одна из них цепко маленькими морщинистыми руками держала кастрюльку с кутьей. Сливались в единый радужный свет огни в подсвечниках, поставленных накрест у гроба, когда Савва поднимал глаза, прерывая чтение Псалтиря: «Помяни Господи Боже наш…».

День он проводил на ногах, на воздухе, стараясь как можно реже заходить в избу, чуть спасенную от холода брошенными в печь редкими полешками. Труднее всего приходилось утром, когда нужно было вставать с лежанки. Старая печь, выложенная беглецом-дьяком, была крепка, жара ее хватало на весь просторный дом, но Савва топил только кухонную печурку с короткой лежанкой, на которой когда-то смешливая поповна сушила бесконечные травяные венки. Он и сейчас, продлив лежанку ящиками от старого комода так, что мог вытянуться во весь рост, чувствовал ночью, далекой памятью, умершие запахи трав: сладкий липовый; мягкий, чуть прелый аромат душицы; и холодок мяты. Утро он скорее чуял, чем видел. День и ночь не спорили уже своими светилами, солнце и луна сравнялись в серой копоти небес, редко-редко сыпал снег, то жидко-стеклянный, то черный пухлый. Казалось, где-то длился, жил вечно не потухающий пожар.

Болезнь нагнала его в один из походов за дровами. Сел в снег и не поднялся. Ползти до дома было всего ничего, на счастье, ушел он недалеко. Спасли брезентовые брюки, полученные им в наследство от вдовых сестер-погодок. Мужья их были крепкими пьющими стариками, побивающими своих женок от случая к случаю. Некрасивые, из единого многодетного корня с соседней деревни, но долго еще после их дружной, в один месяц случившейся смерти сестры делили свое несостоявшееся счастье. Каждая считала, что больше повезло сестре.

К утру распухшие ноги не влезли в ссохшиеся от еженощного прожаривания на плите серые чесанки. Савва срезал голенища до щиколоток, но и это не помогло.

Теперь его походы заканчивались во дворе церкви. Деревянные части ворот, двери, полы, все, что смог он раскрошить топором. Когда варил залетевшую случайно в лишенный двери притвор мертвую на второй день сороку, понял – и так можно жить.

Небо, потеряв солнце, лишило Савву времени. Он чувствовал, что прошел День Святой Троицы, но когда это случилось – неделю или месяц назад, не мог понять.

Осознание неизбежности конца приходило вместе с усталостью, и он уже не разделял эти чувства. Тело требовало еды, тепла и покоя. Савва пытался читать Библию, старую, с чеканными накладками на желтом кожаном переплете, но буквы двоились, сливаясь в пляшущих жучков, и он понял, что глаза тоже сдались. Текст батюшка знал наизусть, однако приходило на ум только одно: Откровение Иоанна Богослова. И еще Дионисий.

Однажды решившись, он начал готовиться. Сердце билось ровно, как перед сном. Забил оставшимися дровами печурку до отказа, выпил горячего кипятка с припасенной мятой: немного, чтобы можно было долго не подниматься, и лег, укрывшись всеми одеялами, какие нашел в доме. Молился об освобождении и о том, чтобы не проснуться, когда зима завоюет последний крошечный оплот – его когда-то уютную, вынянченную женой и дочерью маленькую кухоньку с чудом сохранившимися, теперь уже серыми занавесями на окнах. Ждал, почти с нетерпением, того состояния, когда шагнет через хрупкую границу между мирами и соединится с любимыми и любящими, вечно живущими, и возвестит, что на покинутой им земле наступил конец света. Нестрашный, одинаковый для всех. Холодный.

Из архива: ноябрь 2012г.