№5.2026. Камиль Гремио. Простреленная зима

ЗАГОВОР ПОЕЗДОВ

Вокзалы не бывают заброшены и пусты,

Они вечно освещены и болезненны.

Поезда шипят и кусают свои хвосты,

Оплетая Землю тугим железом.

А города бывают заброшены и пусты:

Вместо газонов и парков везде кусты,

Их сердца успевают к зиме остыть.

Вагоны несутся мимо

И разливают во тьму желтоватый свет,

Которого в сердце города больше нет.

И он остаётся там. Не записан и не отпет,

Из зим пропадая в зимы.

Чёрные точки погасших когда-то звёзд.

Мы пролетаем законченные орбиты.

Необитаемы и забыты

Полянки в цветах и надгробных плитах

С датами и фразами не всерьёз.

Колёса гремят, шпалы сделаны из костей.

Кости крошатся под воздействием скоростей,

Ах, планета, пожалуйста, опустей!

Но поезд несётся дальше.

Каждый тоннель – это сломанная душа,

Камни точат её, коверкают и крушат.

И вот она аккуратна и хороша,

В ней нет ни стыда, ни фальши.

Но песен ей петь теперича не дано,

Как будто её укололо веретено.

Сума ли, тюрьма – душе уже всё равно:

Важна только форма, одна лишь форма.

Обрывки её осыпаются на пути,

И мчится она, притяжению супротив,

Не спев, не раскаявшись, не простив,

Куда-то вперёд упорно.

Захмелев от скорости да совсем простыв,

Ты стоишь такой на подножке шального мая.

И доходит, насколько по-разному всех ломает,

И что твоя душа тоже теперь немая,

И что люди бывают заброшены и пусты.

ИГРОК

Баден-Баден.

Беден-Беден.

Игрок.

В Аде-Аде.

Едет-Едет.

Не впрок.

Всё – на стол,

На карту да на рулетку,

Так, постой!

Нет. Пусть побеждаю редко,

Но – на постой в полупустой

Отель Вегаса.

Телега вся –

В ссылках на казики.

Так, в каждый по разику,

Клик! – наказаны.

Но прыгает Crazy Monkey,

И в покер играть нам – не с кем.

На шее – нэцкэ.

На завтрак – две ложки манки.

И новый слот: Dostoevsky.

0945

Старые фотокарточки красивее современных. Люди из той эпохи, наверное, были лучше. Через не мытые с осени окна пробиваются майские лучики и падают россыпью вниз, разбиваясь о стены.

Мёртвые смотрят красивыми лицами из-под стёкол. Я вытираю на полке пыль пару раз за месяц. А дед, между прочим, медаль получил за мессер, низко летевший над нашей землёй, словно чёрный сокол.

Я буду глядеть на портрет, вспоминать, хотя помню не очень. Улыбчивым был стариком – это помню, и шляпу носил. А здесь – ещё мальчик совсем, ещё полон стремлений, сил... И подвиг его ещё чист, но уже бессрочен.

Я рад, что теперь тебя нет, потому что мне стыдно и горько. За ленты в помойках, за клоунский драп мавзолея, за то, что беспамятством гиблым в хронической форме болеем, за то, что не будит с утра «Пионерская зорька».

А ты не узнал и теперь ничего не узнаешь об этом. Остался ты утренним хлебом из детства и кителем синим, винилом, в который, конечно, вселилась душа клавесина... Остался со мной идеальным советским портретом.

РЕКВИЕМ № 2

Которую ночь отчего-то не спится, не спится.

А смерть в полумраке прокуренном вяжет на спицах

В полоску носки моему нерождённому сыну,

Которому кто-то однажды не выстрелит в спину,

И, шаль на прозрачные плечи небрежно накинув,

Она позовёт не тебя, я прошу – не тебя.

И сколько б ни пил, почему-то не спиться, не спиться.

А смерть, сидя в кресле, старательно вяжет на спицах

Носочки из душ твоему нерождённому сыну,

Который кому-то однажды не выстрелит в спину,

И, сгорбленный дом в одиночестве гордом покинув,

Она заберёт не тебя, я прошу – не тебя.

Эхо моё в городском растворяется шуме,

Тускло мерцает металл фронтового ружья.

Кажется, в этой квартире в тот день кто-то умер.

Кажется, кажется, кажется, это был я.

АУТОСКОПИЯ

О себе или плохо, или никак.

Что покоится в моих ледниках

И будет иногда возникать

В ваших новостных лентах

В виде мыслей, эквивалентных

Вашим сокровенным идеям?

Не надо спрашивать, где я.

Существует один ответ,

И да будет он мною спет:

«Я дома».

И где бы я ни был, не может быть по-другому.

Здесь дымными струйками всё пронизано:

Мой кухонный коммунизм,

Ночи со вкусом вермута,

Что каждым из дней опровергнуты.

И воздух,

За окнами созданный

Берёзами не спеша,

Душа,

Которой у меня нет,

Беспроводной интернет

И свет,

Рождённый сотнями огоньков.

Смотри:

Я – таков,

И мне уже тридцать три

Или ещё тридцать три.

И мой депрессивный трип

Заходит так далеко,

Что мне и не передать,

Что звёзды садятся на провода,

Как птицы, чтобы одной из моих гирлянд обратиться.

Я живу на границе

Между сейчас и потом,

Смотрю вам в глаза котом

И всё понимаю.

И вы понимаете, что я понимаю,

Но сущность моя немая,

И ни апреля во мне, ни мая:

Одна простреленная зима я.

Иногда вы остаётесь у меня ночевать,

Чтобы запить крепким кофе ночь и отчалить в жизнь.

Кто-то, бывает, ложится ко мне в кровать,

Но и для них остаюсь я непостижим.

Сыреет порох, ржавеют мои мечи.

Я становлюсь одновременно и злей, и добрей,

И резаное сердце реже теперь кричит.

Я – богатырь на печи или старик на смертном одре?

И что остаётся мне?

Я вбиваю запрос поисковый,

Спотыкаясь на каждом слове:

«Как продать душу Иегове».

Да. Иегове, не Сатане.

ЛЕТО

Трепет часов настенных,

Света косые пятна,

Облако на антеннах

Сонных домов распято.

Руки твои, как лозы

Нежного винограда.

И ничего не поздно!

Это ли – не награда?

Пряный кофейный запах,

Утро прохладой дышит.

Солнце пойдёт на запад

Прямо по нашей крыше.

Выбежав из прихожей,

Мы растворимся в лете.

Больше ничто не гложет,

Больше никто не встретит.

Бусинки звёзд на гладком

Зеркале речки спящей,

Маленькая палатка

Спряталась в синей чаще.

Яркой дорожкой лунной

Мы поплывём куда-то,

Где будем вечно юны,

Счастливы и не святы.

МОРЕ

Город совсем остыл.

Вместо людей – холсты.

Дни, как глаза, пусты,

Ночи – как души.

Ты же совсем одна

У горизонта сна,

Но всё равно верна

Замкам воздушным.

Море укроет сон.

Будет же бог спасён.

Это ещё не всё,

Мы ещё дышим.

Вздохи ночной волны

Нашей любви полны,

Мы соединены

Четверостишьем.

Да, пусть ненастен мир,

Руку мою возьми

И улыбнись восьми

Смертным грехам ты!

Нам посвятят восьмой –

Быть на пиру чумой.

Голову вскинь и смой

С шеи бриллианты.

НА ЛИНИИ ВОДЫ

Звёздное небо достигшего зрелости лета.

Воздух остыл, замолчала война за рекой.

Самый последний припадок всегда незаметный.

Выстрел в висок – настоящий поступок мужской.

Телом нагим я разбил зазеркалье речное,

Умер и выполз на сушу с другой стороны.

Можно, пока ты не видишь, я страшно повою

На нерождённый обломок безглазой луны?

Твердь костяная мои рассекает подошвы,

Бриз вырезает оскал на дублёном лице.

Ставлю я крест деревянный над сказочным прошлым,

Как над последним бойцом пожилой офицер.

Падаю мордой в щебёнку на берег пологий,

Бьюсь о планету разодранной в кровь головой

И зарождаюсь из худших твоих патологий:

Голем войны. Не бессмертный, но снова живой.

Птица ночная надорванно в сумерках плачет.

Пепел упал, на предплечье оставив волдырь.

Спутник планеты, искусственный, полупрозрачный,

Мимо промчался на шлейфе подбитой звезды.

Ночь холодна. Ночь пуста. Ночь пьяна и помята.

Ложь пробивает как ток до зубов коренных.

Я инстинктивно сжимаю цевьё автомата:

Кроме тебя, у меня не осталось войны.