№4.2026. Наталия Санникова. Снегопад в конце апреля

молитва

что нашептать в родное запределье,

в новоапрельский переходный воздух,

в сияющую Светлую неделю,

в невидимую ближнюю надзвездность?

на выдохе

хотелось бы так много,

так высоко,

как может птица,

флейта,

а я стою пред болевым порогом,

где Белая зимой впадает в Лету –

бесшумно, не антично, так по-свойски,

для тех, кому Эллада и не снилась,

но отблески ее, но отголоски,

рассыпанный зернисто нейроснимок

из около-земного-ноосферья…

что нашептать в раскидистую крону?

любви,

надежды,

веры и доверия –

извечных средств

воздушной обороны

пошли нам, Господи.

уфимская ворона

скрипит ворона нотой соль

на проводе троллейбусном,

кошмарный смотрит краткий сон –

свои вороньи ребусы.

и думаю я: каково

уфимской быть вороною,

когда мороз, и мерзнет хвост,

и коротит нейронная?

какие птичий интернет

с утра приносит новости?

что корма нет, и кармы нет,

и поводов для гордости,

что держит Иггдрасиль с трудом

гнет тупиковых веточек,

что жизнь похожа на облом

и только небо – светочем.

ползет рогатый элефант,

нахально тычет бельмами

и вынуждает нотой фа

висеть меж параллельными.

с точки зрения пчелы

и если мир наполнен пустотой,

то это пустота внутри кифары,

где обнимает струнный травостой

пчелиный гул частиц элементарных.

я – резонатор, в чем-то древний грек,

терзающий издерганные струны.

как будто можно преуспеть в игре,

усилить пустоцветные лакуны.

ну, сбацай, кифаред, полёт шмеля,

чтоб рой желаний отозвался песней,

сближают нас магнитные поля,

да здравствуй, древний грек,

я – твой ровесник.

я помню, плохо кончил наш Орфей,

но смерть его отозвалась менадам,

а в нашей струнно-духовой Уфе

таких страстей не слышно и не надо.

летит под купола цветущих лип

симфония еще голодных ульев,

звенят перерождения мелисс –

слепой любви воркующие пули,

и, кажется, отчасти выдает

высокие божественные тайны

непостижимый музыкальный мёд,

послушай – вот он – в воздухе витает.

о чем стрекочут кварки на лугу,

трепещут грациозные бозоны?

что там еще любви скрывает гул?

спросить бы Публия Овидия Назона.

так лодка тянется к воде, рука – к веслу,

фотоны строятся в божественные соты.

у пчёл, должно быть, идеальный слух –

дар слышать зов и заполнять пустоты.

Снегопад в конце апреля

Затейлив воздух, словно кружево,

на стареньком трюмо салфеточка.

Я навсегда обезоружена

любви черемуховой веточкой

и смерти весточкой сиреневой,

гвоздиковой да незабудковой,

и оттого любой сирены вой –

насквозь, навылет,

и как будто бы

стою в полях, весеннепленная,

у мировой души в заложниках,

от снегопада поколенного

прикрывшись смелым подорожником.

Буранским кружевом уловлена,

я ожидаю подкрепления

неуловимого, условного –

прорваться из оцепенения.

Дрожит весна в ажурном платьице,

а я пред ней дрожу предателем.

И обо всем ранимом плачется

на уменьшительно-ласкательном.

Так прежде мама в косы ленточки

вплетала доченьке, а я в летах

слова плету, как Юра Деточкин

в несоразмерной роли Гамлета.

И что-то в этом есть игривое,

с цыплячьей прытью одуванчиков.

А в небесах зеленых мальчиков

несут лошадки белогривые.

Геопозиция

что геопозиция? дым, –

язвит рулевой блаблакара.

сойдут цифровые следы

нестойким уральским загаром.

сквозь квантовый термоажур

мерцает созвездье старлинка.

а я за былинки держусь –

до были крепчают былинки.

так холодно, мокро, темно,

все наскоро, все наживую.

мерещится: заново Он

проводит черту круговую

по бездне, явившей лицо

под хлесткой метлой вдохновенья.

а в комнате: цок-цок-цок –

сошли с водопоя олени.

ветвится в лучах календарь,

ковром расстилается местность.

багровая схлынет вода –

жизнь снова покажется пресной.

шепчу, возвращаясь домой,

в трехмерное тысячелетье:

пусть катится за меловой

из бездны глядящая третья.

вид из окна

вид из окна стоит лет ипотечного рабства:

лес над обрывом – дремучие ели да сосны.

вид из окна принимаю в ночи как лекарство

от набежавших процентов тоски високосной.

ставки растут не в пример убывающим силам.

клином осенним ушла в облака ключевая.

глянешь в окно – неужели и это приснилось

так же, как снилась годами судьба кочевая.

люди как вид склонны к суицидальным раздорам.

тысячи лет пролетают как облачко были.

манят гордыню ковровые рвы коридоров.

щит на проспекте снобит: «На вершине нет пыли».

тайные виды на скользкие склоны Олимпа.

пыли, быть может, и нет, но и воздух разрежен.

всех ураганом снесло на окраину лимба,

где через стеночку – стоны, и вопли, и скрежет.

пыль я овражная или же виды имею.

может ли быть расколовшийся к жизни пригодным?

я из потемок гляжу на круженье метели.

и сквозь лимбический мрак светит дух новогодний.

На весу

мои владенья – кухня в пять квадратов,

где, стоя на одной ноге, пляшу,

как дерево, забритое в солдаты

любви земной, в ее призывный шум,

в фантомной кроне –

встречный танец жизни

ветвится, заплетаясь в нейросеть,

а в зеркале окна – вторичный призрак,

корявый палимпсест.

все в ближнем круге принято на веру,

аукается дальнее родство,

а в трех шагах бушует атмосферный,

шлет молнии в мой телеграфный ствол.

перевести в слова – как хвою в листья,

но говорлива лиственная суть.

и если женщина молчит, картошку чистит,

то лиственница шепчет что-нибудь.

по осени заропщет флейтой Пана

об ужасе живьем деревенеть,

о том, как тащит ветер пятипалый

кленовую листву во вторчермет,

как энтице из выдуманной расы

невыносимо в сумрачном лесу

всей без пяти минут бумажной массой

удерживать часть речи на весу.