Нина Ягодинцева. Человек человеку…

Ольге Никифоровой

 

*  *  *

 

Тает воск от лица огня,

И за воздухом, как за тканью,

Жизнь таинственная меня

Опаляет своим дыханьем.

 

Золотится её пушок

Над высокими тополями.

Прикасаешься – словно шёлк,

А вдохнёшь – и взлетает пламя.

 

Светел храм, где свеча свечу

В тишине узнаёт по свету,

По молитвенному лучу,

Нисходящему словно сверху

 

И вплавляющему во плоть,

Ненадёжную, восковую,

Всё, что мыслил во мне Господь,

Всё, что я в небесах взыскую.

 

 

*  *  *

 

Но говорим-то мы не с ангелами,

А с воздухом, где трепет крыл

Ещё не стих, – и разве сами мы,

Те, кто пока не позабыл

 

Пыльцу, со звоном облетающую,

Мерцающую на листах, –

Не плачем в наших обиталищах,

Где глухота – извечный страх,

 

Вернее, страж? И что ж мы выведали,

Глаза восторженно закрыв,

Когда за вдохновенье выдали

Гул воздуха, где трепет крыл

 

Уже стихает, но, истаивая,

Смущает слух ещё сильней?

Какая странная история.

Как страшно говорить о ней.

 

 

*  *  *

 

Тоске не выискать обновы –

Ну разве что среди полей

У края полога льняного

Увидеть журавлей,

 

Домой летящих бездорожьем

Весны небесной и земной…

О Господи, как осторожно

Ты говоришь со мной

 

О неизбежном и суровом,

О неизбывном и родном!

Не словом, Господи, не словом,

А словно сном…

 

Так заслоняют лёгкой тканью

Свет, обжигающий глаза –

И не бывает проще тайны,

И разгадать нельзя.

 

 

*  *  *

Над аэропортом Красноярска кружит боинг с трещиной в стекле.

Яндекс-новости

Время слишком яростно и ясно,

Холодно и в ласковом тепле…

Над аэропортом Красноярска

Кружит боинг с трещиной в стекле.

 

Больше ничего о нём не знаю,

От путей небесных далека.

Зависает строчка новостная

На страничке поисковика:

 

Бытовой, уже привычный ужас

И какой-то гиблый интерес…

Открываю снова: так и кружит,

Видимо, заправлен под обрез.

 

Господи, Тебе и так несладко –

Каждый миг таранят высоту…

Боже, разреши ему посадку

В красноярском аэропорту!

 

В высоте Твоей штормит, а ниже

Мечется, взрывается, горит…

Господи, прошу Тебя, прими же

Самую простую из молитв:

 

Пусть он приземлится! И кому-то

Станет на мгновение ясней

Вся Твоя немыслимая мука,

Музыка и мука этих дней.

 

 

*  *  *

 

Человек человеку – такая печаль

Неизбывная, Господи!

По лукавым речам, пересохшим ручьям,

По мерцанию в голосе

 

Приближаемся к небу, где всё на просвет –

Даже горы и крепости.

Человек человеку... Печальнее нет

Сей невидимый крест нести.

 

Занимается сердце: боли, но вмещай

Всё, чем жили – да бросили...

Человек человеку такая печаль

Неизбежная, Господи!

 

Невозможная, Господи! Всюду темно –

А иду как с лампадою.

Что мне в этой пресветлой печали дано,

Коль иду, а не падаю?

 

 

*  *  *

 

Первый заморозок. Сны

В глубине согретых комнат.

Так далёко до весны,

Что её никто не помнит.

 

Над долиною речной

Гаснет лучик обречённый,

И травою-тишиной

Зарастает двор мощёный.

 

А проснёшься поутру –

И глаза открыть не хочешь:

Дождь полощет на ветру

Рваный плащ осенней ночи,

 

И плывёт сквозь потолок,

Нарастая в нежной силе,

Голубиный топоток,

Шелест лёгких шестикрылий…

 

 

*  *  *

 

Две машины с глухой тонировкой.

Что внутри, что снаружи – черно.

Проходящие как-то неловко,

Ненароком глядятся в окно.

 

Выпрямляют усталую спину,

Поправляют прозрачную прядь…

Эти две непонятных машины

Остаются у дома стоять.

 

Почему-то никто не увидел,

И от этого чуют беду, –

Выходил пассажир ли, водитель,

Хлопнул дверцей, курнул на ходу…

 

Ничего, кроме чёрного блеска.

Одиноко звенит тишина,

Белым флагом летит занавеска

Из раскрытого настежь окна.

 

На секунду отвлечься, и снова

Обернуться – а там никого…

Словно вестники мира иного,

Угольки от пожара его.

 

 

*  *  *

 

Наша встреча назначена на тысяча девятьсот неприметный год.

Если что-то пойдёт не так – впрочем, так оно всегда и идёт –

Остаётся сентябрь, студенческий лагерь, где до сих пор

Тридцать лет уже под берёзовым листопадом горит костёр.

 

Кормит огонь с ладони Лена. Она одна.

Десять лет спустя она утопилась в реке, и лишь у самого дна

Узнала этот костёр, листопад, плывущую краем тьму...

Но почему огонь под водой не погас – неведомо никому.

 

И вот она собирает на ощупь ветки, ищет посуще и покрупней…

Когда-то на свет выходили мы все, а сейчас выходит Андрей.

Когда-то Лена пела нам, а теперь она молчит невпопад:

Хорошо, что огонь горит. Под водой костры не горят.

 

Андрей выходит из вязкой тьмы – на тысячи звёздных вёрст

Нет ничего вокруг, только бездна чёрных тяжёлых звёзд,

Негде сердце согреть, да и сердца-то больше нет –

Но что-то же умудряется выводить в темноте на свет.

 

И вот они уже вместе, уже вдвоём, и огонь плывёт на ветру,

И Лена твердит Андрею одно и то же: я знаю, я не умру!

Андрей слушает сердце, но сердца нет, и пламя вместо него.

Андрей отвечает Лене: а что, больше из наших здесь никого?

 

Я никого не жду, – повторяет Лена. – И тебя не ждала.

Просто сижу у костра – и приходишь ты. Такие дела.

А знаешь, мы всем курсом были тогда в тебя влюблены…

Знаю, – говорит Андрей. – Давай пока посидим одни.

 

Пой, а я послушаю, или просто так с тобой помолчим,

Тому, что они ещё не пришли, миллион прекрасных причин.

И мы могли не встретиться – но костёр ещё не погас…

Да, – отвечает Лена. – Он дожидался нас.

 

Кто-то хранил огонь, время от времени подбрасывая дрова,

Вверху шумели берёзы, бесконечно падала с них листва.

Вспыхивала в пламени – и пеплом летела вверх, исчезая там,

Где начинается гулкое небо наших печальных тайн.

 

 

*  *  *

 

Была весна, из первых, неприкаянных,

Покуда незнакома, но светла.

Земля зазеленела на проталинах

И в воздухе над ними зацвела,

 

Как будто колокольчик вверх подбросили,

Высоким звоном сердце обожгли –

И из семян, раскиданных по осени,

Леса полупрозрачные взошли…

 

Но ступишь в их зелёную распутицу,

Где мята, зверобой и череда, –

Случится жизнь, и больше не забудется,

Как прежняя забылась навсегда.

 

Мне было пять. Небесною громадою

Стоял весенний день передо мной,

И мне казалось – я лечу и падаю

В какой-то золотисто-рыжий зной…

 

Светлела просыхающая улочка,

Чернел, освобождаясь, палисад…

И ни следа младенческого ужаса,

Бессмысленно зовущего назад.

 

Мне было пять. Над буквами и числами

Ещё довлели крепкие замки.

Но ясно было всё, чему учиться мне

И чем душе спасаться от тоски.

 

 

*  *  *

 

Всё рассеется, выгорит, сгинет,

Вмёрзнет намертво в каменный лёд –

А она только голову вскинет,

Улыбнётся – и мимо пройдёт.

 

На траву, на бетонные плиты,

На кровавую крошку стекла

Молча падают, словно убиты,

Те, кого она не позвала.

 

В белой лодке постели больничной

Уплывая от яви и сна,

Вдруг увидишь её – непривычно

Незнакома, беспечна, нежна…

 

Паутины забвения липки,

Но не крепче, чем узы любви.

Ты узнала её? – Так окликни,

Только имя её назови,

 

И она обернётся. И, взглядом

Оплавляя нетающий лёд,

На секунду задержится рядом,

Улыбнётся – и мимо пройдёт.

 

 

*  *  *

 

Всё ничего, а позовёшь – не вскинется,

Ресницами тебе не дрогнет встречь

Печальница, молитвенница, схимница,

Спасительница речь.

 

Не пожалеешь – глянула бы пристальней! –

И смутный век за мимолётный взгляд!

Она стоит у жизни, как у пристани,

Где корабли горят,

 

Где светит через алое и чёрное

Глубокая морская синева,

Где не спросить: о Господи, о чём же я? –

Слова, слова…

 

Стоит и смотрит сквозь завесу дымную

Туда, где строчку держит горизонт…

И сколько ни живу – живу и думаю:

Она спасёт.

Из архива: январь 2015 г.