№1.2026. Айрат Еникеев. Зима отчаянно честна

Домашняя судьба

1

Ушедший запах городских квартир,

что пахли поимённо, пофамильно,

где аромат стоял по стойке смирно

и охранял свой пограничный мир.

Здесь государства втиснуты в пенал…

Сравнения, увы, – для местной прессы,

что, мол, в гостиной споры, как в конгрессе,

а коридор дымится, как вокзал.

Из кухни тянет, будто из избы

забытой богом, но родной деревни,

а над комодом, безнадёжно древним, –

лекарственные запахи судьбы.

2

Как навести порядок в комнате,

когда в ней прожил много лет?

Здесь память сваливают комьями

на лаком блещущий паркет.

И вот победы, испытания –

что им валяться неглиже? –

приобретают очертания

подушек, стульев, стеллажей.

И то, что раньше было голосом

и грохотало по земле,

теперь звенит тончайшим волосом

над головою в хрустале.

Уже не разглядеть паренья

сквозь штор слепую полумглу

и не узнать судьбы прозренья

в серванте, запертом в углу.

Вот снова что-то тащат в двери.

Когда же это надоест?

Лишь остаётся ждать и верить,

что скоро грянет переезд…

Десятый класс. Мороз

Замёрзли в небе облака.

Окно, как полынья, дымится,

и свет нырять в него боится,

и в классе сумрачно пока.

Десятый класс. Моя родня.

Привычных запахов гербарий.

Здесь мир глазами полушарий

всё смотрит, смотрит на меня…

Кино

Мы словно смотрим старый фильм

под стрёкот киноаппарата,

что снят для сонных простофиль,

судьбой обманутых когда-то,

про время карточных раздач

по рангу послужного списка –

кому тенисто-скромных дач,

кому роскошных обелисков.

Под вечный песенный мотив

весь мусор, падающий с неба,

занёс швейцарский объектив

на пленку производства «Свема».

Любви, отваги, правды, лжи,

обид и боли – слой за слоем

в коробке смотанный лежит

горючий старый целлулоид.

Что сценарист недосказал,

что там редактор недоправил,

я вновь спускаюсь в тёмный зал

себя увидеть на экране.

Пусть это будет сон. Во сне

две трети жизни я оставил.

Не оттого ль так больно мне,

что это всё случилось в яви?

Переплетённых кадров сонм

в уставшей памяти хранится…

О, как прекрасен этот сон!

Всё остальное только снится.

Тюменская элегия

Неудавшийся знахарь колотит реторты,

разрывает на части лицо лицедей,

бестолковые ангелы сходятся с чёртом,

чтобы чокаться звонко сердцами людей.

Я был самый бездарный на свете влюблённый,

не умеющий душу подстреливать влёт,

чтобы падала вниз на асфальт раскалённый,

как пылающий в небе большой самолёт.

Оставалось надеяться только на чудо!

В мире стоптанных песен и высохших слёз

неоткуда ему было взяться, но чудо

вдруг взяло и взялось!

Над уставшей Тюменью кромешная темень,

я глаза закрываю и вижу во мгле,

как мы снова с тобой покрывало расстелем

на продрогшей весенней земле.

Только здесь нам с тобой, где ни сна, ни уюта,

корни могут отдать свою горькую кровь.

Ну скажи мне, любимая, разве не чудо,

что трава понимает любовь?

Что возможна и в воздухе смерть от удушья,

что слеза и в жару превращается в лёд,

что над спящей Тюменью всё кружит и кружит

и не падает мой самолёт.

*  *  *

Скорей бы уж прийти зиме!

Её прозрачные угрозы –

что у метелей на уме,

что там задумали морозы –

всегда прямы, как ствол берёзы,

и в Питере, и в Костроме.

Она, как искренность, остра.

Не то что эта врунья осень,

её лукавая сестра,

которая то в холод бросит,

то вновь согреет у костра,

чей жар по-летнему несносен.

Зима не терпит сладкой лжи

о том, что молодость вернётся,

что чувство вздрогнет и проснётся

и луч обманутого солнца

по спящим жилам побежит.

Зима отчаянно честна

и непривычна к суесловью…

Но всей своей остывшей кровью

ты точно знаешь, что с любовью

к тебе торопится весна!

Победители

Моему деду Хасану Еникееву,

павшему в 1941 году в боях под Москвой

*

Из года в год одно и то же,

засыпал мирный сытый быт...

Но не стихает жар под кожей

от пули, что он был убит!

*

Я всякий раз, когда придёт Победа,

отлично вижу, словно он живой,

мной никогда не виденного деда,

который сгинул где-то под Москвой.

Он молод так, что я уже и старше,

что я теперь и дедушка уже…

Но вот он – на своём последнем марше,

да, вот он – на исходном рубеже.

Вот он навстречу вражескому танку

под крики «Стой!» товарищей штабных

спокойно поднимается в атаку,

навек оставив близких и родных.

– Как я теперь один? – кричу я следом,

но он не слышит среди пульих стай.

Ещё я не родился, картатай,

и далеко ещё до дня Победы…

Нас, маленьких, они не брали в руки,

подросших, не ругали без вины,

мы все живём, убитых дедов внуки,

и нас ещё покуда полстраны.

И в день, когда бахвалится столица

салютами и шагом строевым,

убитых дедов проступают лица,

чтоб стало чуть полегче нам, живым.

Ничего…

Ни манки в треснувшей тарелке

ни тряпки на горячем лбу

ни кипятка в дырявой грелке

ни жалоб бабки на судьбу

ни звона дедовых медалей

ни гуда пчёл среди жары

и ни песка внутри сандалий

и ни услады от игры

ни солнца что блестит из лужи

ни окон светлых до зари

ни счастья что всегда снаружи

ни горя что всегда внутри

ни мамы в выцветшем исподнем

ни света бьющего в глаза

ни клятв которых не исполнил

ни слов которых не сказал

КОЛОКОЛ

Хирурги оттяпали ногу

И от госпитальных ворот

Шагает – как будто тревогу

Размашистый колокол бьёт

*  *  *

Новый год никогда не стареет. Он перчатками старыми греет. Он как сломанный калорифер. Как давно не заточенный грифель. Он как влага от девичьих губ, тех, кому уж давно ты не люб. И не жди от него ничего, кроме знанья про ВСЁ твоего. И лишь только немного тепла у стола, где судьба протекла. Новый год никогда не стареет. Он, придуманный старым евреем. И, как этот премудрый еврей, не старей, мой родной, не старей! Ты останься, любимый, останься, на одной из заплутанных станций. Там фырчит по ночам скороварка. И не холодно всем и не жарко. Там никто никогда не стареет. Там слова, словно бабушка, греют. Обнимают тепло и невольно. И сегодня от этого больно.

Деревья

1

Вода, по жилам глиняным сочась,

несёт кореньям мощь своих молекул.

Зачем стволам, подобно человеку,

считать по пальцам – «завтра» и «сейчас»?

И вот, пастух, за всё тебе оплата –

пусть и хотят, не бросят никогда

твои зеленорогие стада

тех берегов, где выросли когда-то.

А я, устав над временем трястись,

почувствую с тоскою незнакомой,

как прикипают ноги к чернозёму,

в нём вечную угадывая жизнь.

2

Внутри ветвей живительная слизь

расталкивает воздух по листочкам.

Пока ещё не время ставить точку,

себя опять оценивает жизнь.

В прохладе ночи остановлен сад,

зелёный месяц вытянут из ножен.

Покуда путь до неба не проложен,

оглядывайтесь, яблони, назад…