Вадим Кулаков. В блестящем фантике светло

***

Люди ходят под дождь, люди ходят под серые тучи.

Засыпают под вечер цветы, осыпаются, не попрощавшись.

Растворяться по-взрослому детям не хочется – скучно,

и в машине ржавеющей песня играет про счастье,

подмосковное небо спокойно, и связь нам сегодня не глушат,

значит, будет созвон, пожелание ночи спокойной;

ты вернёшься домой, словно в мультике старом, игрушки,

может, зубы почистишь и в сон устремишься достойно,

может, чистить не будешь: чуть-чуть поболит – стоматолог –

ничего бесконечного нет... Умирают вдали одноклассники.

Ты приедешь сегодня? Наш путь будет страшен и долог.

Ты приедешь сегодня. Останься на майские праздники.

***

Расцветает в дожде первомай,

пролетарские призраки сонно идут на субботник,

проверяют, чтобы никто ничего не сломал,

инвентарные цифры не стёрлись, труд вышел счастливым и плотным.

Эти стоны – от них, это их леденящий сквозняк,

без потомков совсем тяжело, бесприютно и не о чем петь под гитару,

только слушать голодный скулёж пробегающих мимо собак...

Под прозрачными граблями зелень вздыхает устало.

***

Родина пишется пятнами, по мелочам:

плачет соседский кот, просит пустить погреться,

лёд покрывает дороги, сосульки молчат,

косятся зло; в темноте растворяются рельсы,

школьная ёлка, на батарейках свеча,

страх темноты, чей-то голос, забытый к лучшему.

Дети взрослеют, бросают озорничать,

будут губить друг друга ради забавного случая.

Пишется медленно, пятнами, по мелочам:

корм дорожает, соседи петляют в запое,

надо уволиться... Утро, снежинки кричат,

но есть ты – моё пятнышко, тёплое и цветное.

***

Контролёрша, качаясь, плывёт через всю электричку,

чёрной юбкой привычно стирает леса и болота,

подгоняет стада. На лице молодом, безразличном,

нашей Горьковской веточки скука, густая дремота.

Не бывал в Петушках, и, признаться, не очень-то хочется...

До аванса дожить, не уснуть бы ни пьяным, ни трезвым.

На студенческом стёрлись, как прошлое, имя, фамилия, отчество.

Спи. Весна доезжает до Дрезны.

***

В коридорах московского вуза

автоматы с едой и кофе,

заплетается в мертвый узел

ожидание катастрофы,

как в учебнике, Красная площадь

горделива в абстрактной близи.

Наше нищее небо полощет

камуфляжную куртку – носи,

всё в наследство от деда, от прадеда:

безразмерный, простой, перештопанный….

Снова марши пускают по радио,

марш становится искренней шёпота,

сам сливаешься с общим биением,

забываешь учёбу, зарплату...

Но спасает прогулка весенняя

с милой девочкой по Арбату.

***

Сквозь апрельскую стойкую ночь

проступают слезинки аллергиков,

ты мечтаешь меня растолочь

сонной нежностью. Вновь опровергнута

шаровидность Земли. На посту

ночь хитрее колдуньи-царицы:

если долго бежать в темноту,

в неё можно совсем провалиться.

Долго копится звёздная пыль

под российской скрипучей кроватью,

слышно: ветер могучий простыл;

ты готова сейчас разорваться.

Ночь меняет указ и число,

громыхают потёртые латы,

и волнуется, бьёт о стекло

хищной лапой кустарник мохнатый.

***

В блестящем фантике светло,

его по улице несло

и положило на траву.

Сопит и думает: "Живу,

пропитан солнечным лучом,

теперь и ветер нипочём,

останусь в этой красоте..."

А больше света нет нигде.