№11.2025. Наталия Санникова. В листопад

вот бы помнить

с морем можно договориться

(песни севера нашептали)

если долго живешь бок о бок

и сквозь явное светит тайна

если ворон сильней чем птица

если рыба больше чем пища

если дух твой не мал не робок

на границе и на исходе

можно с морем договориться

говорят надо ранним утром

осознать себя древним утлым

(проницательным и бездонным)

на восходе идти навстречу

по воде или как сумеешь

гладить море ладонью правой

с ним делиться теплом и речью

обмирая почти немея

(как наверно умеют травы)

пряный ветер глотать восточный

повторять я не сплю встречаю

в проницаемой бездне ночи

животворный свет изначальный

этим светом я жив до боли

я всегда буду жив с Тобою…

надо помнить о нем ночами

вот бы помнить о Нем ночами

Письма в Египет

«Посмотри, в какое рабство ты попал. Вспомни о жемчужине, ради которой ты послан в Египет...»

Из гностической поэмы «Гимн жемчужине»

Сны – будто письма, отправленные в Египет.

Трепет незримых крыльев, невнятный шелест

должен прочесть сновидец, не то погибнет.

Во тьме египетской спрятался как в траншее.

Напрочь забыл, зачем и куда был послан.

Послан был точно зачем-то – такое чувство.

Сердце ли заманило на полуостров,

на аромат бензина с цветной ро(а)бустой?

О потерявшем память вздыхает притча:

послан был за жемчужиной, но втянулся

в круговорот житейский, в свое обличье,

в сны наяву, в чудное биение пульса.

Стал заморочен, заворожен, заболтан.

Ждет у погоды – моря, у края – хаты.

Мечется от заботы и до субботы.

А воскресенье было, но лишь когда-то.

Вот и письмо скукожилось в оригами.

Больше не пышет жаром – чадит огарком.

Но приглядеться если – родной Гагарин

невозмутимо светит с почтовой марки.

в листопад

«память о павших» звучит как «память опавших»

древо коряво раскидисто и обломно.

глушит стихия стон похоронных маршей

больно неспящим больно опавшим больно

память всегда болезненна и тягуча

цепкие корни тянут с фантомной силой

шепчут в земле родимой покойней лучше

быть унесенным ветром невыносимо

лист распластался в темную воду брошен

дождик его оплачет река омоет

память опавших слагается общим прошлым

слезы о павших стекаются черным морем

реликтовое

каждый раз к четвергу я не знаю, бежать или прятаться –

нарастающий гул переходит в хтонический рев.

это бьет в основание матрицы горькая пятница

и в гортани горит маринованным имбирем.

я глаза закрываю и облако эфироносное

опускается с вышнего неба на пышный тимьян,

снова хаос по слову становится солнечным космосом,

и летит конь-огонь, и наездник от огненной пьян.

каменистые степи шутя переходят в ковыльные,

в родиолах рифейских воркует ветров хрипотца.

я пытаюсь поглубже вдохнуть это бегство посильное

в заповедное, где любоваться, дышать, нарицать.

может, я – как реликт лисохвост – настроения сизого,

приходящего вместе с желаньем пуститься в бега,

помню: дух ледниковый носился, грозил и пронизывал.

но шептал о бессмертии брат по степи – астрагал.

колосится созвездьями звучная геоботаника,

воздух сладок целительной крепостью в сто авиценн.

степь растет на камнях, воскресает рассвет над тимьянником,

чтобы в толщу времен ледяную уполз плейстоцен.

пугало

на квантовых полях созрела рожь

над пропастью раскинулся закат

а мне ночами снится черный дождь

бездонная багровая река

смеясь резвятся дети на краю

не замечая близости беды

а я вороньим пугалом стою

и слушаю нашествие воды

не удержать не вскрикнуть не сморгнуть

стоять раскинув руки и смотреть

на медленно ползущую волну

не видеть очевидной рифмы

Смех.

Пусть будет детский смех в кромешной ржи.

Пусть квантовы поля и тверди нет.

Но что-то там, за кружевом межи…

Но что-то там, на страшной глубине…

в разрезе

солнце – костер и дрова – водород.

в круговороте чудесных даров

наша звезда ежедневно нова

и древней древности старше.

что я сама извела на дрова –

некогда думать и страшно.

страшно представить, что в сердце кипит

космос гагатовый и лазурит,

гелий течет, застывая смолой, –

прошлого крепкий орешек.

станет само себе солнце мало.

резвое сердце опешит.

вон как спешит на последний рубеж.

белого карлика черную плешь

с Марса, быть может, оплачет Земля

после багровых видений

вспухшего неба и станет с нуля

вечный творить понедельник.

так для чего неизбывный азарт

не отводящих от солнца глаза,

весь термоядерный синтез любви,

протуберанцы вселенных,

если, приняв человеческий вид,

Веном сочится по венам?

пишет нейронка роман «Симбиот»

или не пишет, а – наоборот.

я же сквозь веки на солнце смотрю,

словно на сердце в разрезе.

невыносимо, но благодарю

и водород, и поэзию.

на краю

в окне палаты брейгелевский снег

тот самый Вифлеемский невозможный

вдруг стал дождем

январской нервной дрожью

слезой надежды в постнаркозном сне

внезапным проблеском по тусклому зрачку

так кисти взмах бросает в небо птицу

внизу река и гладко дурачку

спиной на санках к проруби скользится

беспомощным дитем на тонком льду

где край картины обломился веткой

а где-то рядом по воду идут

ползут на перепись соседи и соседки

срубили дерево на крест ли на дрова

бредут через сугробы в чем-то черном

сквозь снегопад прорвался караван

через запруду самообреченных

не видно лиц но если взгляд сместить

на самый край за снежную завесу

то можно до сознанья донести

дары волхвов

и миновать чудесным

нездешним образом

и прорубь и провал

почувствовать затылком

детским лимбом

тот снегопад слепой не миновал

но на краю картины светит нимбом

над Богородицей с Младенцем и людьми

и хлев заснеженный по смыслу больше рая…

– Не спать! – сестра каталкою гремит.

– Проснись, красавица, глаза не закрываем!