№9.2025. Римма Романова. Последний поход

В августе писательское сообщество республики пережило для многих неожиданную и уж точно для каждого горестную утрату. Ушла из жизни Римма Романова – добрый пример сочетания мощного поэтического дара и светлейшей души в одном человеке. Жизнелюбивая, всегда лучащаяся доброжелательностью ко всем и всему вокруг, она и сейчас моим сознанием воспринимается исключительно как живая. Уверен, именно такой в памяти всех, кто её знал, она останется на долгие годы.

Евгений Рахимкулов

*  *  *

В деревнях зажглись огни. Вечер.

Смотрит звёздами на них Вечность.

Ожерельем дорогим окна.

В черном бархате дома. Осень.

Там уже пошли топить печи.

И неспешные вести речи.

А мы с удочками всё у речки.

Нам пора уже собрать вещи.

Напрягая в темноте фары,

Нас везёт грузовичок старый,

Может, час, а может – жизнь. Липнут

К запотевшему стеклу листья…

Задарила нас краса-природа:

Свежий воздух. Ясная погода.

Васильков пучок. В кульке – рябина.

Запахом опят полна кабина.

Рыбы нет. Пускай в реке резвится.

Словно лики золотятся лица.

Песня осени – фонарь, лужи.

И предчувствие огня стужи.

В деревнях дымы – белей снега.

И по ним течёт земля в небо.

Август. Песня огородника

Мирные звуки мажорного лада –

Пилит сосед за забором дрова.

Топится банька кому-то в усладу –

Дымом пахнуло. Жара. Синева.

Дергаю лук за пожухлые перья,

Косы плету – золотой хоровод.

Чтобы в студёное зимнее время

В кухне моей веселился народ.

Пел, разговаривал, горечь напитка

Сладостью лука в себе укротив…

Косы плету и суровою ниткой

Этот в себе закрепляю мотив.

Вон кабачки-толстячки словно хрюшки

Спать завалились, уняв разговор.

Млеет капуста в серебряных рюшках,

И от жары покраснел помидор.

Бархатцы светятся яркими углями,

Словно жар-птицыны перья в траве.

И георгины толпятся за ульями,

И гладиолус стоит во главе.

Позднее лето. Погода ласкает.

Радует жизнь. И стою, и гляжу…

Тихо на землю меня опуская,

Облако-сердце садится в межу.

Детство

Там, где щавель поспел,

Там, где лес зашумел,

Белобрысый мой свет,

Мой приход, мой предел.

Босиком по ковру

Травяному. Свежо!

Щавель ем… Хорошо!

И с добычей – травой

Или с ягодкой – вестью

Мчимся к ночи домой

С верным Тузиком вместе

К дыму – мягкою лапой

Машет он над трубой.

…С керосиновой лампой

бабушка надо мной.

Стол с белёсой клеёнкой.

Стены тоже ползут,

Когда лампу уносят,

И с собою зовут.

Суп в тарелках дымится.

В самоваре зрачок.

Золотистые лица.

Зеркало. Сундучок.

Пробираюсь тихонько

На крылечко с луной,

Что-то нежно и тонко

Шелестит надо мной,

Ночь стоит безмятежно.

Нет в деревне огней.

И сияние бездны

Всё сильней и сильней.

На глазах моих слёзы…

Я смотрю на Луну.

Вот шагну прямо в звёзды

И поймаю одну!

Как подпрыгну на месте!

И в ладошках – пожар…

…Прилетал ко мне в детстве

Конь крылатый – Толпар…

«Турью» 80-х

Остановка по имени «Память».

Запах сена. Дощатый забор.

На платформе убогие, пьяные,

А вдали – очертания гор.

Сколько раз выходила на станции –

Две минутки стоял «паровоз»,

С рюкзаком, нет, с крылами в пространстве я

Исчезала по кромочкам звёзд.

Так леталось, так радостно пелось мне

Под гитару в лесах, на горах.

И земля под ногами вертелась,

И блестела звезда в волосах.

Как в воде, развиваясь, икринки

Постигают свои рубежи,

На неведомых этих тропинках

Постигали мы, юные, жизнь.

Прикасались к понятиям старым,

Искушались отравой вина

И смотрели на первые раны,

Примеряя их, как ордена.

Ощущали ль вы ток ликования –

Это всё миражи, миражи...

Ведь доподлинно только страдание,

Смерть доподлинна, призрачна – жизнь.

Я её воскрешаю и радуюсь,

Что ещё сохранён антураж,

Где порхала я птицею раннею,

Где мой призрак с реальною раною

До сих пор «украшает пейзаж».

Кадр случайный мне высветит память –

Гениальный она режиссёр, –

Где с надеждами-листьями палыми

И с разрушенными идеалами

Догорает прощальный костёр.

Последний поход

Иду по Таганаю с рюкзаком,

Вдыхая аромат лесной травы.

И шапочку дурацкую рывком

Срываю с моей лысой головы.

Причёску эту сделал эскулап,

Пытаясь побороть мою болезнь.

Ещё таится где-то хитрый враг,

А я иду по луж голубизне.

И молоток гремит в моей груди,

От встречных слышу: «Здравствуйте! Я – за!»

И «Белый Ключик» где-то впереди.

И незабудки прыгают в глаза.

Я тоже наполняюсь синевой,

И зеленью, и радостью листвы.

И облака сияют надо мной,

Касаясь моей голой головы.

Какая есть…И в этом я права.

Пусть обрастает белым голова.

Ослабла плоть. Я духом обойдусь.

И к Перьям ненаглядным поднимусь.

Природы готика – небесный чистый храм.

Слезинки счастья катятся к губам.

*  *  *

Мы останемся во Вселенной

потому, что душа – нетленна.

Потому, что нетленна память,

потому, что нетленны мысли.

Потому, что навеки – радость,

и страданье – оно навеки

продолжается в человеке

от момента его рожденья,

когда тело ещё во чреве,

но уже началось рожденье.

А потом будут слёзы-слёзы,

а потом будет радость-радость,

что так много ещё осталось

перечувствовать на планете.

И дышать ещё столько-столько

ветром весен и ветром славы,

горьким-горьким и

сладким-сладким.

И делам научить руки,

и к труду прочить разум,

и добру научить сердце,

и любить, и любить столько!

И кому-то хотеть в жертву,

и чтобы приняли эту жертву.

И принять самому жертву.

И от этого стать Богом.

Мы останемся во Вселенной,

даже если умрём мгновенно,

и глаза будут нараспашку,

и в губах затвердеет слово,

не успевшее опериться.

Потому, что нетленны Души.

Потому, что нетленна Память.

Потому, что мы были Боги.