№8.2025. Алина Гребешкова. Разберёзить эту жизнь

*  *  *

В бирюзово-березовой дали,

где встречаются Сура и Ветлуга,

где бессмертная белуга

в небе водит плавником,

размываются границы

между смертью, между сном.

Берегиня хребтом поводит,

распуская ветви вширь,

обвивая льва виноградом,

по кисельным берегам

растревожилась избушка

позабытых египтян.

Деревянный мир уходит,

пластилиновый застыл,

на окошке дремлет кошка,

под окошком снег лежит,

мне бы мудрости немножко

разберёзить эту жизнь.

*  *  *

Снится: в детстве трава зеленее,

убегают дома мачтой вверх,

подпирая небесную твердь,

с парохода кричит звонко мама:

«всех свистать! моряки, на обед».

Одуванчиков море колышет,

закружит в полудрёме июль,

моряки превратятся в пиратов,

кем захочешь, вырастешь – будь!

не хочу покидать мир иллюзий,

я останусь травой до зари,

в предрассветной дымке теряя,

пароходные мачты-мечты.

*  *  *

нарисуй ромашку, загадай меня,

чтоб приснилось лето,

как из янтаря,

мы смогли найти в водах Балтия.

нарисуй снежинку, вспомни обо мне,

спят рыбешки в Волге, спят на самом дне,

белоснежный лёд, синий небосвод,

будто был день, но настала ночь.

нарисуй развилку, выбрал бы меня,

я уже не там, я уже не та.

*  *  *

синица в руках – ветер,

но, в небе свободно паря,

не станет журавлём

синица

никогда, никогда, никогда.

панельке снится дом

бесконечно,

там столько людей и судеб,

их больше никогда не будет,

над дымом проплыл закат.

и пахнет дом хлевом,

и пахнет дом хлебом,

наяда плывет в заитилье,

взмывая в небо крылом,

панелька становится птицей

*  *  *

Помнишь вишни?

Белый облачный сад устремлялся к нёбу,

если и был когда-то эдем,

то он был вишнёвый,

и на вкус, как вишневый компот или варенье,

с множеством косточек,

сморщенными ягодами,

вкусом детства.

Этот мир я осязала сама и сама создавала,

взрослые тогда были живы, и я тоже.

Теперь смотрю на мир чужими глазами,

ощущаю его шагреневой кожей,

но иногда мне чудится запах прелой вишни,

и тогда я счастлива, только тогда я счастлива.

*  *  *

Золотые носили косы, да обносились,

с панками дружили, друзей хоронили,

на рассвете – лютики, на закате – дни,

впереди бежали – годы позади.

Вырастали скучные, будто не вчера:

ехали, приехали, вылезай, братва.

Кладбище-горо́дище. Налетай гурьбой –

прошлое покатится, мысли за рекой.

Дни летят, не спрашивай, выросла,

смотри! Хоронили молодость,

завтра не спросив. Хоронили водкою –

выживешь с утра? Я уже не взрослая –

выросла вчера. Я уже не малая,

горько мне просить:

сбереги всех выживших,

только сохрани.

*  *  *

Если жизнь – это всего лишь шаги

к пропасти, вечности, аду, раю,

почему я тогда не летаю?

Подаёшь за труды и веру,

за благие дела, Всевышний?

Почему в этом мире я лишний?

Поисковый запрос не найден.

Не ропщу, не стенаю, не дрейфлю,

каждый шаг прохожу, как первый,

каждый шаг –

к пропасти? краю?

раю.

*  *  *

когда случится остановка –

сменится череда рюкзаков и пакетов,

ботинок и ботиночек всевозможных размеров,

шапок, ушанок, балаклав и пр.

до конечки доедет лишь фантик.

кто были эти люди – некому и спросить,

да и зачем это спрашивать,

если бог – водитель этого автобуса,

то контролёр – ангел.

*  *  *

голое слово – шутки для бога

мир голосист, наг и убог

ты голословен, сломлен, размолот

ветер уносит оружия дробь

черный причал, паруса заалели

в темных аллеях – холод и мрак

прелые яблоки, поле пустое

в мире без мира – заброшенный сад

*  *  *

Расхристаны деревья над холмами,

уходит город спать, задёрнув шторы,

война к волне вскипает ночью море,

зацепит рыба сон большим серпом:

несётся тройка, уходит под откос,

и видит ту страну, что паровоз,

и видит ту страну, что теплоход,

и видит ту страну, что электричка

проклятьями и горечью полна,

и рокот космодрома ей не снится,

а снится гробовая тишина.

*  *  *

Когда Боженька выключит свет,

в каждой комнате,

тапками шоркая,

вытирая с истории пыль,

мир закончится.

Ты меня спросишь,

как же так?

В планетарии, помнишь,

нам твердили, что бога нет,

там сказали, что Вселенная –

это скопище звёзд и планет.

По спирали движется время,

между точками А и Б,

верю я, возвратится Гагарин,

пролетев световые года,

верю я, не умрем с тобой мы,

превратившись в прах и пыль.

В черных дырах рубашка Бога,

заплетается прошлого нить,

заигрался сынок немного,

рассмеется, сотрет мелованный

нарисованный

Млечный Путь.

*  *  *

Желтопузое яблоко – сочная кровь лета брызгает в разные стороны, липкой струйкой стекает по подбородку. Утираю рукавом рубашки. Никто не видит. Яблоки и груши падают в тишину сада, скользят по веткам, застревают, шуршат, но путь их – к земле и в землю, чтобы преть, разлагаться, притягивать к мёртвому телу живое и жаждущее, пусть и мерзкое, а затем уйти в черноту, высохнуть, привалит листьями, собратьями, либо же соберут в мешки и выбросят: вот и всё.

Август – урожай мыслей. Первое сентября – когда-то начало, колесо крутится, год прошел. Выкинуть из себя мусор, запастись силами, попрощаться с птицами, разнотравьем, речными свободами, но как только смиришься, выпустишь лето из объятий, оно обидится и ещё долго не вернётся.

Влажные синие сумерки отдают костром, пробираются под тонкую одежду. Пора укутываться, доставать спрятанные в темных углах шкафа свитеры, толстовки, разноцветные махровые носки, вынимать из обуви газеты прошлого, читать новости, волновавшие будто недавно, пружина губ вытягивается стрункой и тут же собирается морщинами в уголках рта: ирония.

Накинуть теплый плед, всматриваясь в одеяло звёзд, низко висящих над головой, будто упал в сугроб, будто в детство, а над – бездонность, но не пугающая, а искрящаяся.

– Вот Малая Медведица, – говорит большой голос.

Веришь. Достать бы ладонью, но рукава полны снегом, давят тяжестью, лежишь дальше, пока большие руки не поднимут, не отряхнут и не поведут домой, протянут кружку с чаем, пар превращается в космическую туманность.

Садовые качели скрипят, возвращая в август сего дня и года. Лес достает головой до черного неба, вдали протяжничает городская электричка. До зимы ещё есть время.