№3.2025. Константин Комаров. Яблочный воздух печали

*  *  *

Пространства вязаная язва,

пунктирный синтаксис такси

прекрасны, чтоб в себе увязнуть

и тесто текста замесить.

Подлёдный оползает полдень,

сочится холодом мистраль,

и беглый день собой не портит

надвременную магистраль.

И уксусным саднит укусом

слов совестливый известняк,

и озеро воды искусно

озарено сплошным никак.

Пусть взорван колизей коллизий,

панельный пепел вверх опал

и нервный бой неравных чисел

примяла верная стопа.

Пусть воздух гибнет от цирроза

и тишиной тошнит глаза,

но прорастает дикой розой

сквозь нёбо светлая гроза.

И ты, нащупывая ноты,

как смерти ценное сырьё,

заходишь в пагоду погоды

и не выходишь из неё.

*  *  *

Нелепая картина

глядит в моё окно:

как будто Буратино

зашёл в «Бородино».

В себе не обнаружась,

я кое-как держусь.

Испытывая ужас,

на гнутый стул сажусь.

Я пережил, наверно,

желанья и мечты,

гудят лишь внутривенно

моменты немоты.

Всё пети да валеры,

потрёпанный район –

густое, как варенье,

тягучее враньё.

Но хиленькие сосны

и кисоньки мур-мур –

настолько мне несносны,

что весь я не умру…

*  *  *

Разрывает миной

немоту гардин

просверк молний мыльных

с дюжиной дождин.

Птицы, как питомцы,

лезут в мир ничей.

В тёмных лужах бьётся

свет иных лучей.

Ноты тонут в ванне,

плановой вполне.

Плавных слов нирвана –

с ними наравне.

Мотыльком метельным

замер и замёрз

вечности смертельной

недопитый морс.

И блокнот, не мучась,

принимает весть,

что пора бы участь

новую учесть…

*  *  *

Крошится пенье, как печенье,

просыпав сепию слегка.

В тебя я дважды, как в теченье,

вхожу, хотя ты – не река.

Мигрень мигрирует стабильно,

как руки по краям креста:

то замерцает серой пылью,

то замерзает, как кристалл.

Но я ещё немного выжду:

компресс – не лучший компромисс.

Восстали виджеты и виждут

вовсю. И рядом яд завис.

Тепла и пепла сплыли волны,

и ветер невозвратный стих

от столкновений от любовных –

неотвратимых. Лобовых.

*  *  *

Гнилое яблоко

бесцельных дрязг,

их дребезг якобы,

а может – лязг.

Но весть неложную

несёт мне спец:

жизнь неотложную

живи, слепец,

пускайся в плаванье

со всех сторон –

узнаешь главное

и дёрнешь дёрн.

Срывайся заново

в полёт, как пух.

Уголья заревом –

в углу, как дух.

От эха этого

оглох конвой,

и ухо Летовым

орёт – живой.

*  *  *

Тучи идут, как солдаты,

неразличимы для слуха,

светит табличкой sold out

серых небес развалюха.

Длится зимы деспотия,

ворон гоняет варана,

и снеговик дистопийный

напоминает тирана.

Свет этот слеплен вслепую,

аляповата лепнина,

облаком ржавым целует

ветер балконную спину.

И возвращается паром

в рот – от дыхания злого

где-то пропавшее даром

невыносимое слово.

Вечер прошёл по верхам и

сгинул в прошедшее лето.

Только строкою Верхарна

лунная жжёт сигарета.

Спят, словно после аборта,

Марс, и Сатурн, и Юпитер,

и многоточьем оболган

каждый удачный эпитет.

Пусть тишины сталевары

дальше куют нам устои.

Вечность не устаревает,

вечность вполне нас устроит.

И толерантен коряво,

и театрально нечаян

явочный этот порядок,

яблочный воздух печали.