Сергей Игнатенко. Стихи без названий

«В русской поэзии в ХХ веке было такое направление – обэриуты, близкое, между прочим, к художнику Павлу Филонову. От игры в мир поэты постепенно пришли к прозрачной глубине в понимании мира. И моё личное ощущение: Игнатенко идёт по тому же пути… Для него существенны противопоставления добра и зла, Бога и беса, созидания и разрушения, красивого и безобразного. Важно то, что последняя пара во многом синонимична первой. Стихи Игнатенко тематически близки его полотнам, они – суть его живописных размышлений, их живописность конкретна и лаконична…»

                                                                                              Александр Касымов,

                                                                                               литературный критик

*  *  *

Патриархи, землепашцы и цари –

Каждому свой посох уготован.

Срублен ствол, трёхгранный гвоздь откован,

Серебром мерцают алтари.

Вы, как дети, на одно лицо –

Выдох от веселья до печали.

Лишь вчера вас матери качали –

Вот уже выносят на крыльцо…

Все мы дети на одно лицо.

*  *  *

Садились птицы на песок,

И крест давил, как крест могильный.

Смаковниц урожай обильный

Забытый на ветвях засох.

Стекалась в предвкушенье чуда

Толпа из золочёных врат,

Где каждый третий был Иуда,

А каждый пятый был Пилат.

И только мать стояла молча,

Ещё не веря до конца,

Что всё свершится этой ночью

По воле Сына и Отца.

Как камни, падают минуты –

Не докричаться, не помочь.

Всё лилипуты, лилипуты…

И птицы чёрные, как ночь.

*  *  *

                               Александру Касымову

Я унесу с собой отсюда

Прикосновенье милых уст,

Цвет мёда, белизну посуды,

Вина и хлеба терпкий вкус.

И, может быть, старик убогий

В знакомой хижине у скал

Заплачет ночью не о Боге –

О мальчике, что Богом стал.

Разрушат храмы и могилы

Во имя призрачных идей.

И будут новые Марии

Своих оплакивать детей.

Но Вифлеемская звезда

На небе вновь не загорится.

Всё повторится много раз,

И ничего не повторится.

*  *  *

У всех богов зелёные глаза,

Печальные торжественные лица,

А где-то на траве лежит роса,

И ночь ещё мгновение продлится.

Кого-то собирают поутру,

Нальют воды, разрежут полотенца,

Едино всё – и венчики на лбу,

И плач новорождённого младенца.

И если повезёт в последний раз,

Пусть дождь пройдёт – от яблок ветви гнутся,

Но с денежкой Хароновой во рту

Нам никогда обратно не вернуться.

Из вечности простёртая рука,

Как ты ни тщись, – всё ж не коснётся платья.

И голос, что зовёт издалека,

Мне не милей последнего объятья.

*  *  *

Ночью тёмной, воровскою

Тихо скрипнут половицы,

Выйдут кони к водопою

Ключевой воды напиться.

Эта ночь, и правда, злая.

Кружит первая позёмка,

И уставшие от лая

Псы во сне зевают громко.

Растянулись на рогоже –

Завтра будет им работа,

Завтра будет день хороший –

Утром – царская охота.

Разговаривают тихо

Егеря и вестовые:

«У семнадцатого года

Ночи длинные такие…»

Мёрзнут звёзды во вселенной,

По земле метёт пороша,

И ещё не убиенный

Под иконой спит Алёша.

На ветру скрипят осины

У остывшего болота,

Век двадцатый над Россией –

Начинается охота.

*  *  *

Нас встретил прошлогодний сад.

Здесь, как всегда, таинственно и топко.

Мы под листвой нащупывали тропку

И шли сквозь паутину наугад.

За изгородью – церковь и сарай,

Там боги жили и живут поныне

За стрехой, в покосившемся овине,

И главный там – угодник Николай.

Здесь время узнают не по часам,

А по зарубкам на печной колоде

И по росткам гороха,

В огороде поклоны отбивают небесам.

И хочется открыть тихонько двери,

Сидеть и слушать потемневший лес,

В зачатье непорочное поверить

И никогда не требовать чудес.

Но стоит мне на миг остановиться,

Сквозь пелену завесы дождевой

Всё кажется: вот скрипнут половицы

И выйдет дед – весёлый и живой.

*  *  *

Я в этой комнате не стал бы и висеть:

В ней всё моё настолько, что чужое,

Где паутины потолочной сеть

Перерабатывает в мёртвое живое.

Ничто по отношению ко мне

Так не было безлико и нейтрально,

Как пятна света на обоях спальни

С рассадой помидоров на окне.

Здесь женщина жила пять лет назад,

Пять долгих лет и даже боле…

В гостиной окна выходили в сад,

А остальные выходили в поле.

Я с нею научился понимать

Ту разницу меж формою и цветом,

Которая бывает только летом,

И это помогало мне не лгать.

Не лгать, когда проходит острота

Невинных встреч и пламенных соитий,

Когда за чередой событий

Внезапно наступает пустота.

Я думал спасться женщиной другой,

Я уходил и возвращался снова,

Но, как всегда, «в начале было Слово»,

И, как всегда, вначале был другой.

*  *  *

                               Светлане И.

Победы на обиды множат

Исчерпанные женщины до дна,

И ничего произойти не может,

Пока не появляется одна.

Она пройдёт, едва коснувшись платьем,

И даже не меня, а тот забор,

Что серым покосившимся распятьем

Венчает коммунальный двор.

И если голос был, он был не свыше,

А где-то между ветками берёз

И уголком потрескавшейся крыши –

Его мне ветер утренний принёс.

Приход её меня не удивляет,

И никому уже не объяснить,

Что от такой любви не умирают,

А просто прекращают быть.

*  *  *

Так могут слушать дауны и псы,

Смотреть на воду, растворяться в небе,

Не думая об игрищах и хлебе,

И жизнь, и смерть бросая на весы.

Так путника преследует мираж –

Наивная игра Фата-Морганы.

Так зверь в норе зализывает раны,

Так камеристку соблазняет паж.

Так отдаёт последнюю любовь

Невинной деве седовласый старец.

Так зажигает стынущую кровь

Горячий андалузский танец…

Всё это мне открылось у портрета

Работы итальянца – Тинторетто.

Из архива: ноябрь 2010 г.