Николай Грахов. Из стихов разных лет

СЛОВО

«В начале было Слово…»

Евангелие от Иоанна, 1, 1

С каждым днем все ближе безыскусность

слов людских.

И близость тем сильней,

если в слове простота и вкусность,

синь небес и широта полей.

Для того, кто с колыбели слово

с материнским молоком впитал,

каждый раз оно свежо и ново,

и вполне достойный капитал.

Не для траты, нет, не для улова

душ, не для нелепой похвальбы…

Ощущение судьбы и слова,

ощущенье мира и судьбы,

где и речь людей, и гомон стаи,

шум лесов в отеческом краю –

все в судьбу отчизны прорастает,

прорастая и в судьбу твою…

И куда ни заведет дорога,

повторю, душой и сердцем строг:

«Живо Слово.

Это Слово Бога.

И само-то это Слово – Бог…»

ИЗ СТАРОЙ ТЕТРАДИ

…Так мне казалось странным это,

что твое тело может быть чужим…

Я заговаривать умею вещи,

я заговаривать умею души,

но заговаривать сердца не научился,

оглохшие, ослепшие сердца.

…И зря были раскиданы подушки,

и зря горячим телом прижимался –

весь сжался я от этой долгой боли

и, кажется, всерьез затосковал…

Пусть в космосе еще пылают солнца,

пусть на земле еще растут былинки,

пусть люди улыбаются при встрече,

но для чего все это без тебя?

Твое лицо спокойно и печально,

да, так оно спокойно и печально,

что видно: ты живешь в другом, в далеком,

и там меня с тобою нет и нет.

Я встану и уйду.

Уйду, конечно.

Я не имею права быть с тобою,

и обнимать тебя чужой душою,

и рядом быть ненужным и чужим.

Пусть грянет мне навстречу теплый ветер!

Пусть стонет он ночной сонатой, ветер!

Он музыкой, быть может, увлечется

и не заметит слезы на глазах…

А я…

Мне надо…

Я пройдусь немного.

Мне надо разобраться в этом мире,

необходимо одному немного,

понять, быть может, может быть – простить.

И постараться жить…

Да, жить, конечно,

ведь столько есть еще дорог и планов,

есть долг огромный перед этим миром,

есть долг перед собой,

перед тобой…

Прости, родная!..

Просто очень больно.

Но я обязан справиться с собою.

А боль…

Ну, что ж, ее излечит время.

Должно, по крайней мере, излечить.

И город мне протягивает руки,

и ветер-пианист спешит со мною,

и капель звон пронизывает душу,

и, кажется, кончается апрель…

*  *  *

Если более не куролесится,

если жить, помереть – одново,

то на месяце можно повеситься,

вон ведь крюк-то какой у него!

Там болтаться меж звездами ясными,

как какой-то бездомный босяк,

усмехаясь над всеми несчастными,

у которых все вперекосяк.

Пусть душа по галактикам носится,

прорежая межзвездную сеть…

Жаль, что сердце обратно попросится,

подустав бесполезно висеть.

А обратно-то и не получится,

будет поздно проситься, визжать:

смерть, ребятки, такая попутчица,

коль приехал, то не уезжать…

И ответь-ка и честно, и смело нам:

для чего и над чем ты корпел,

если так ничего и не сделано

из того, что когда-то хотел?..

Что ж вы, что же вы, ноченьки лунные,

с нами словно с какой детворой?..

Все мы, братцы, немного безумные,

особливо коль выпьем порой…

ВЕЩИ

Мне от мамы остались в наследство

(быт семьи был непрочен и гол):

шкаф из послевоенного детства

да расшатанный старенький стол.

Се богатство копилось годами,

украшая разгул бытия,

проживало и рушилось с нами,

и хранится, как память моя.

Лишь взгляну, и душа затрепещет,

всколыхнется, заноет былье…

Сын мой выкинет старые вещи.

Для чего ему это старье?..

*  *  *

Вот он, мир, на ладони...

Возьми и потрогай, и гладь его.

Потрепли за вихор

во приливе великой любви.

И прильни к нему лбом,

и следи, как зелеными платьями

деревца на ветру

семафорят товаркам своим.

Мы в долгу у природы...

Мы много ей крови попортили,

в бесконечной борьбе

отдавать ей долги не спешим…

Встрепенемся порой,

только наши корявые фортели,

даже если желать, –

не поправят природы души.

Разливаются реки,

курятся озера туманами,

где нездешне стога

проступают сквозь этот обман.

Лишь мальчишки во снах

у штурвалов стоят капитанами

и густые гудки

посылают в волшебный туман.

Им платить по счетам.

Нам молчать да вздыхать и обманывать,

и в тени прижиматься,

душонкой и телом юля…

Мир живет.

Он встает, говорит, обновляется заново,

и под солнечный праздничный свет

подставляет себя…

НИЖЕГОРОДКА. СОН ИЗ ПЯТИДЕСЯТЫХ

Все приходят сны из детства

про железную дорогу…

Товарняк, который мчится

над урезом у воды,

эта церковь, колокольней

устремившаяся к Богу,

милицейский свист тревожный –

знак томительной беды.

Перепутаны начала,

перепутаны причины…

Вот отец с тревожным взглядом

крепко держит руку мне.

Переезд, шлагбаум шаткий,

ночь, и звезды, и… мужчины

под собачий лай проходят –

только тени на стене…

Это страх нелепым комом

липко вязнет на рубахе.

В небе вспыхнула ракета.

Снова выкрик… Выстрел… Страх…

Мы стоим, вжимаясь в тени.

Ощущенье: казнь и плаха…

Я – мальчишка пятилетний

в драных сереньких штанах…

*  *  *

Я в позу проповеди встал:

– О, мертвость наших душ!..

Я долго говорил. Устал.

Сыграл оркестр туш...

А в то же время за спиной,

вздыхая и дрожа,

душа увиделась с душой,

и плакала душа…

Из архива: ноябрь 2008г.