Алексей Кривошеев. Здравствуй, свободное поздно!

Ангел пролетел

С полки чашки достала, чай заварила.

Ветер в комнате тень качал

голой кроны в окне, в ноябре унылом,

и дымился разлитый чай.

 

Был ли кто еще, ты не замечала,

я же знал: ближний бор шумит...

Стало ангельской памятью – все б листала:

чашки, кухонька, женский быт.

 

Не жена, не невеста – ты  затерялась,

в летнем платье сквозь лес ушла.

И, метя по следам, метель убивалась,

но искать тебя не увела.

 

В твоей комнате пусто. По-зимнему мама

за окно обронила взгляд.

Оплывает плафон, тает ванная с паром.

Во дворе замело листопад.

 

Не останется льда на твоем подоконнике,

ты вернешься, но дом не найдешь.

Ты махни мне из ночи прозрачной ладонью,

на которую месяц похож.

 

Разрыв

…Ночь без той, зовут кого

Светлым именем Ленора…

Э. А. По

 

1 Когда минус-любовь поднимает вечерний прилив

и, по кромке его бороздя, доживаешь мотив, –

то ли стужа ползет в рукавах, то ли пристальный снег

расселен в фонарях, припечатан, как беглый ночлег.

 

Под нотации дошлой мазурки – влюбленные па.

Танцевальная тень примеряет того, кто упал.

На просторах страны законверчен оплаченный плач,

почерк голых ветвей, на который все зренье потрать.

 

В его лунных чернилах векуют, кричат поезда.

Легче явь превозмочь, чем унять эти сны у листа.

Мне такие приветы, ни бреды твои мне не брать.

Чем щедрее судьба, тем навряд ли отвертишься, брат.

 

Но дозорным зрачком вдруг увижу за зыбким окном

напряженье ресниц и бровей, не разглаженных сном:

не позвать не смогу, не назвать – изолгавшихся губ

мне нельзя ни разжать, ни приблизить к любимому лбу.

 

2

Восходит луна моих одиночеств

в покинутое тобой небо куба –

жилища. Планидой бессонной ночи

изрыто сердце мое, подруга.

 

Синие ветры, разлуки клювы,

растаскивают твой анфас и профиль.

Ты утекаешь кровавой клюквой,

угасаешь лиловой кровью.

 

А на задворках нашей юдоли

мертвой травы выцветают клочья.

Но каменею шершавой солью

в тропиках ночи.

 

Утром задребезжит оконце,

тонкое, что твои ключицы;

сон мой взойдет – синее солнце –

в сердце, проколотое спицей.

 

3

Мы одни. Дождь на дворе.

На окне – на светлом – кувшин.

На окне – на темном – кувшин.

Дни короткие в октябре.

 

Двое суток дождь на дворе.

Мы одни…

Я приуменьшил –

жизнь роскошнее виршей:

я один на мутной заре.

 

Сквозь ночь

Гнутые тени деревьев,

снега волнистое ложе,

зыбь фонарей над прохожим,

туч под луною кочевье.

 

Пышные фары ограде

щуплые ребра считают,

к небу мой пар поднимает

душу, и звезды – в засаде.

 

«Астры» осыпалась пачка,

как обветшалая осень.

Сладко мне, как после плача,

будто любимую бросил.

 

Выи фонарные гнутся –

чувства мои с ними розны.

Ночь хороша, не вернуться.

Здравствуй, свободное поздно.

 

1

Исполнение пустоты

И. Фролову

 

Замеряй пустоту (кто точен, тот вежлив с ней),

проницай, испещряй, как ученик тетрадь.

Лицедеечку жизнь в изначальном уме пригрей,

чтоб дурную кровь, вечно живую кровь перенимать.

 

И когда, протиснув зрачок сквозь колоду стекол

четырехзначных, изогнутых горизонталью дней –

как внезапно скользнувший за последний предмет бинокль, –

растеряется луч восприимчивой жажды твоей, –

 

вот тогда умре, как раз пустоту запой.

(остальное пусть ведает смолкнувший хор цикад),

забирая лишь то, что проносят всегда с собой

сквозь таможни оставшихся далеко позади утрат.

 

2

Почта пустоты

В полудреме, услужливой в дождь,

протрави то, что хочешь в начале,

чтоб минувшего терпкая ложь

утолила пустые печали.

 

Ни к кому, ни за чем, ни про что –

кроме зыбкого снега ночного –

(отсыревшее ли пальто

потащу по причине почтовой?).

 

Кроме грузных, отчетливых, чьи

препираются крылья в метели

(это время не любят грачи,

а вот эти опять уцелели).

 

Кроме призрачных, чьи семена,

неприкаянных, оглашенных,

как Онаньевы письмена,

не нашли адресат совершенно.

 

Свою речь растирая в пургу,

замолкая, как трезвый извозчик,

до слепых довести не могу

голос, вложенный в почерк.

 

3

Время пустоты

Снова дымится метель по пролетам и улицам,

воздуха сдобный пирог набухает, сутулится.

В нем, тугоплавком, любая начинка – бесчинная,

долька ли птичья, иная ль былинка кручинная.

 

Это метель, решето прохудившихся часиков:

было, и есть, и пребудет – все вместе качается.

Шапку поглубже надвину, с летучими валами

лодку походки направлю по времени славному.

 

Вон – в альма-матера улии – пчелки ученые

кружат над буквами (кухоньки здесь прокопченные).

А в душевой от предплечий полощутся крылья:

пчелки пушистые чистятся здесь в изобилии.

 

Рядом горюют смычки и тромбоны простужены,

зной и мороз балерин, их раздутые кружева.

Это безмолвный полет, это спящей красавицы

греза течет и за шторой в метели теряется.

 

Годики-ходики! Как только музыка к полночи,

с площади – праздник, хлопушки и хохот, и хочется

дворик сыскать, где с дружками бессмысленный школьник

вечности сделал глоток и обжегся не больно.

 

Где поцелуев осыпался цвет в сумасшествии…

Нет! Это рядом еще, да и то – по прошествии

талого вечера (с пункта ведь переговорного

там оказались мы с кралей, и все будто здорово).

 

Это метели мгновенья дрожат по поджилочкам,

и переулки ночные зовут – молчаливым, им

нужно сказаться посметь и до лунного обморока

в сон погрузиться и в снег, и поплыть будто облако.

 

На Родину

Вот и я говорю о повышенной старости вскорости:

содержание осени в воздухе, свежие горести;

в лимбах улиц – фигуры любимых просвечены наискось,

различимы в прозрачное, самозабвенно отчаясь.

 

Говорю, как на грех, – разрежение крови и совести:

солончак да песчаник, а говор зачем-то из области,

из провинции дальней, где лица лучатся морщинисто,

обернешься и смотрят – глазами бездонными, нищими, –

 

и молчат!

Лишь малина сквозит из ограды покошенной:

то ли дышит минувшее голосом рыбьим, закушенным,

то ли я по дорогам страны все несу невозможное,

по казенной, по частной – бог весть, но на дружеской с Пушкиным.

 

Наступление осени

Прибирает река форму грязи,

восполняя ущерб берегам,

но – качаем причалом – не вязнет,

только вторит дремотно волнам,

 

пароход; птицы ниже и злее

в ожиданье голодных времен;

лишь Психея тоскует нежнее

перед окнами в этот сезон.

 

В это утро туманной разлуки,

с наступленьем осенней поры,

хлорофилл распадается в звуке,

в пустоцвете невзрачной зари.

 

Вот и сердце в унылой истоме

пробавляется видом небес:

каждой тучей, как буквою в томе

из невнятных, тревожных словес.

 

И дыхание тонко и жадно

потянулось к намокшим лесам.

Как хорош корм дубов! Как изрядно

укрепляет он мышцы ветрам!

 

Как сосна вперемежку с березой,

изощряя, целят интеллект,

чтоб – образчиком зеркалу – воздух

свил в прилежном уме человек.

 

Так обследуй молитвенно холод,

наслаждайся промозглой страной,

исходи до беспамятства город,

свежий сумрак серебряный свой.

Из архива: октябрь 2008г.