Мансур Вахитов. Пингвины мистера Поппера

А на правом плече ангел…

                                                 …в каждом из этих людей, быть может, убит Моцарт.

                                                                Антуан де Сент-Экзюпери, «Планета людей»

Господи, если бы ты снизошёл к уродству, если бы ты подарил мне небесный свет!

Ангел на правом плече, тот, который Моцарт, ножкой качает и слушает нараспев,

шёпотом вторя изысканному квартету, что двуязычно камлает вокруг Мишель,

как заклинаньем бессмысленным, бессюжетным, буковка к буковке сваривая клише:

Michelle, ma belle

These are words that go together well,

My Michelle.

«Гарик! Серёга!» – с надрывом хрипят колонки, и, просыпаясь, старинные кореша

мимо родительниц, мимо своих девчонок, мобилизуясь, на выручку мне спешат

выстоять насмерть полночные посиделки, перетирая, как там закалялась сталь,

нежно выводит на плёнке квартет куплеты, и, вразнобой, мы вступаем – такой ансамбль:

Michelle, ma belle

Sont les mots qui vont tres bien ensemble,

Tres bien ensemble.

Пересижу до утра и стартую в небо вверх или вниз, где росой улеглось в траве.

С полной укладкой с семи полновесных метров – было, тем проще с двенадцати налегке

даже без ног – десантируюсь безоглядно, чтоб ни малейшего шанса вернуть в обрат.

Если Аллах вдруг вернёт мои ноги – ладно: подамся в муслимы, сдохну за халифат.

Пингвины мистера Поппера

Проигравшись до нитки, опустишься, как скотина,

ни гроша за душою, ни капли любви в душе,

белогрудого с клювом кровавым возьмёшь пингвина,

или – богу угодное – лучше пингвинов шесть,

отогреешь, откормишь бескрылых пловцов до лоска,

будут стайкой, как жёны за Суховым, семенить

и до мяса расклёвывать шкуры твоей коросту,

чтобы легче тебе тонкой кожею их любить:

защищать и лечить, и питаться с одной тарелки

без маржи, без надежды, что кто-то тебе зачтёт.

Заведите собаку, кошку, хоть крысу белую,

даже женщину, ежели сердце вместит её,

может, вашей душе одичавшей прикроют спину,

вдруг случится инакий, ещё небывалый стих.

Можно взять белогрудого с чёрной спиной пингвина

или даже, отчаявшись, стайкою – шестерых.  

АЛЖИР*

Кто с клятвой, кто с заклятием на бронзовых устах:

с Петрушею Володенька сошлись на небесах.

Титаны мечут молнии, людей ломает – «хрусть»,

а у меня в Акмолинске сосёт у сердца грусть

о том, что Петя с Вовою, дуэтом бог и князь,

опять пошли Европою, народа не спросясь.

В России так устроено: хоть Африкой иди,

вас выведут к Акмолинску трактовые пути.

Воскликнет некто «азия-с!», ему ответят «ась?»

Вы на хрена Европою, народа не спросясь?

А мир свернулся в корочку, в сухарь ужался мир,

и снова жутким мороком в Акмолинске – АЛЖИР.

Но Пётр – камень – наше всё, и Ленин – наше всё,

а у меня под ложечкой предательски сосёт.

Замнём мои видения: бордовы небеса,

и маками кровавая в степи лежит роса,

и я кровавой ветошью, как рушником, утрусь.

Как ветки льдами вешними, людей ломает «хрусть!»

*АЛЖИР – Акмолинский лагерь жён изменников Родины

    Гремучая смесь  

Матерщинница, взгляд – двустволкой, шалава вполне анфас,

в совершенстве английский, божественной Анны профиль.

Добавляюсь дозированно, тщательно с ней перемешиваясь,

и как будто близки мы, но каждый друг другу – trophy.

У неё проживает Бродский, квартирует давным-давно,

она варит супы с лаврушкой с венецианской могилы

и замешивает на виски строчки в несколько миль длинной,

и в побитую старую кружку наливает мне чай с малиной.

Мне полтинник, ей вдвое меньше, и зимует она в Гоа,

а мои вызревают чувства в студёных степях заволжских,

там поэтов с огнём не сыщешь, там метёт день деньской пурга,

и, потерянный в этом буйстве, проповедует Заболоцкий.

Я принюхиваюсь вприглядку, и руки мои легки,

потому что опасен контакт – так соль бертолетова

громыхнёт, разрывая, услышат даже в Обществе для глухих,

и – пожалуйста вам – не стало двух милых вполне поэтов.

Не трясите нас, Господи Боже, преждевременный фейерверк –

выплеск алой материи бледен в белёсом небе полуденном.

Никому ни копейки не должен, ни на люмен свет не померк,

но термитная шашка слева – посмотри, пустые ладони –

прогорает в грудной клетке.

Бумеранг

Не гольфист, но расчётлив замах – белила и сажа, и киноварь

пёстрым змеем взметнутся и – нате вам! – пропеллером трепеща,

о, сикорски! предтеча наивный твой, геликоптером брея вдаль,

изящно изогнутой палицей в боевом развороте… праща –

легендарною стала ровесница – в неолите давидовом сгинула,

уступив напряженью избыточному воловьих натянутых жил.

Evviva l'aerodinamica! – обучись языку италийскому –

не поможет выскабливать кремнием железного дерева жилы…

Запустили, махнули, забыли, отвернувшись, – посланец неистовый

барражирует где-то вне видимости, мимо цели по воле небес,

может быть, уже где-то в семнадцатом, неумышленно и немыслимо,

прошуршит за спиной ненавязчиво и зарядит в затылок тебе.

Из рук в руки

Моя девочка не кулинарит: не варит щи,

не колдует над пловом, не лепит пельмени впрок.

Всем умениям в пику она научилась шить

и с утра заряжает в машинке своей челнок.

Натуральной блондинке, казалось, какой резон?

Манекенщицы ей уступают длиной ноги,

а она красит волосы, шпилит на них шиньон,

и на привод ножной целый день ей не в лом давить.

Разве, Джулию Робертс скрестив с Мерилин Монро,

может, вылепит схожее нечто Пигмалион.

Моя девочка чинит, склонясь, чьё-нибудь манто,

и слагает стежочками строчки в шитье своём.

Ей бы подиум, чтоб от бедра под музычку шаг,

ей с экрана бы продемонстрировать профиль свой,

в кураже на Малахова в кадре спускать собак

и фанатов с усмешкой водить по щелчку толпой.

А она обшивала по жизни своих мужчин:

кому курточка, даже костюмчик, и брючки – всем.

Расползлись, не имея как будто на то причин,

приютили подружки ближайшие насовсем.

С ней живя, кашеварю без малого двадцать лет.

Оставались поклонники – к чёрту отвадил всех.

Мне привычно, по делу, без дела ли: «Слышишь, Свет?»,

и привычен с грехом несовместный совместный смех.

Приближается время отбыть мне на ПМЖ:

там – курорт, но адепты никак не наладят связь,

там пейзажи такие небесные – чисто «гжель»,

и пижамы такие небесные – чисто бязь.

Любит деток, приучена к дому, м/о, ч/ю,

энергична, строптивая в меру, всё – по годам.

Безвозмездно в хорошие руки любовь свою –

не навечно! – на время,

                                              сердце скрепя, отдам.

Никоша   Остаётся такая малость: попытаться на правый бок,

чтоб на сердце давило легче, от суконного неба дальше –

каждой ночью кошмаром снилось, избежать не дозволил Бог,

в чёрный свод упираю плечи, распоследние силы трачу.

Настоявшаяся, как тесто, терпким духом сочит земля –

он не к месту наводит чих, собирается в носоглотке.

Ждёт назначенная невеста, пробирает до колик взгляд

тот, русалочий, я за ней уплываю в дубовой лодке

мимо Via Margutta – там, где селянки у белых хат

смотрят, щурясь, из-под руки: «Що це було – промчало у поли?»

Bella donna! Не можно нам распечатать свои уста,

и поэтому ухожу я в молчании поневоле.

По несчастию мой собрат утирает свой длинный нос,

машет ручкою: на Луне ртутью лечит болезнь срамную.

До свиданья – Au revoir! Повстречаемся, в чём вопрос,

как присудит благой Господь епитимию мне такую.

Взглянет коротко: «Николай!» – так, без отчества, не чинясь,

мы знакомы давным-давно, мне блаженно: я снова дома.

Не нажил себе ни кола, но помянут не раз меня –

всесожжение, как в огонь бросил тело второго тома.

Из архива: август 2018г.