Заря в бумажном окне

*  *  *

Современная китайская поэзия почти неизвестна российскому читателю. А между тем это самобытная ветвь мировой поэзии, опирающаяся на многовековую традицию и обогащенная новым, страшным опытом новейшего времени. Слияние человека с природой и в то же время ощущение надлома мира, уходящего от корней в городские лабиринты, наполняют стихи авторов второй половины двадцатого столетия. Кто-то из них, например Чжан Бинь, филолог по образованию, литературовед и переводчик, сам владеет мастерством изящной словесности на русском языке, большинство авторов публикации представлены в переводах классика китайского переводоведения, русиста, профессора Гу Юя в соавторстве с Борисом Мещеряковым и другими российскими коллегами.

…и тогда большие перемены во времени начинают путаться,

сегодняшний день, прошлый век, стираются, выжигаются полностью,

не к человеку, но к погребенным, эта,

достигающая далеких небес, струящаяся хоровая поэзия. –

пишет поэтесса Хуэй Ва о пустыне Тенгри. Не так ли опустошается мир вокруг нас, иссыхают души, но хоралы земли и гор будет вечно слышать чуткое ухо.

О, кабарга

не беги в нашу сторону, –

 заклинает Ню Хань беззащитного доверчивого зверя. Столь же беззащитными были сердца поэтов, подвергавшихся гонениям в трудные годы. Но они выстояли – как деревья, выросшие на скалах:

Его искривлённое тело

хранит очертанья ветра… –

говорит о подобном противостоянии стихиям Цзэн Чжо. Жертва и палач тесно связаны – одним застенком – напоминает представитель более молодого поколения, Ван Сяньфэн:

В стенáх – заключённый,

Вне стен – тюремщик;

но свободу у обоих украли.

Только один – здесь,

а другой – там.

Вера в человека, в его духовную мощь, в силу милосердия объединяет китайских поэтов. Иероглифическое письмо своего рода картина мира, с вытканным орнаментом бытия. Где вертикаль гор отражается в озёрах сострадания. Вот почему столь переменчиво бывает настроение от созерцания пейзажа: вверх поднимается один человек, а нисходит уже другой:

Сегодня на горах Хуан Шань солнечно,

Дорога назад – я одинок, сумеречно и смутно. –

пишет в медитативном стихотворении Чжан Бин. Ощущение тайны жизни всегда присутствует, как некое свежее дыхание живой природы в китайской лирике, сопричастной написанному слову и произнесенному звуку:

В цветочную клумбу тетрадь стихов положу

пусть слива и персик льют на неё аромат, –

произносит современный автор Фань Чжуньвэй. И в этой наивной мудрости слога поэтов Поднебесья есть многое, что объединяет ее с русской лирикой Тютчева, Фета, И. Анненского, Бунина, Есенина, Рубцова, где природа и вещный мир сострадают человеку. Так, стихия огня своей испепеляющей силой участвует в судьбе автора, сжигающего запрещённую книгу и вымаливающего прощения у писателя:

В ночь провожу тебя я.

Такая вот грустная веха,

С тобой распрощаюсь,

Чехов! –

свидетельствует Лю Шахэ о минувшем. Китайская поэзия идет вперед, опираясь на крепкие корни и вступая в диалог с культурами разных стран, осознавая свою миссию в борьбе добра со злом. «Жизнь должна быть прекрасна!» – призывает аспирант  Цзян Сюньлу. Прекрасной, как искусство поэзии Китая.

Алексей Филимонов

 Чжан Бинь

Профессор Пекинского Педагогического Университета. Поэт, переводчик, литературовед. Член Китайского Союза Писателей. Пишет стихи на русском языке.

*  *  *

Шаг за шагом следую за Вами тропой наверх, в гору –

А где моя красавица, когда люди повсюду?

Человек в пейзаже, а пейзаж вложен в мою душу,

На горах Хуан Шань сегодня без вина пьяный я.

Сорвал лист с ветки дерева и пишу стихи на нём,

С любовью исписанный лист пускаю по ветру.

Что это стоит на крутой скале? Разве это батун?

Ты говоришь это сосна? Зачем врут другие?

Обнимает ветерок, и пусть он

Мою тайную мысль высказывает тихо.

Сегодня на горах Хуан Шань солнечно,

Дорога назад – я одинок, сумеречно и смутно.

*  *  *

Я прилетел в Санкт-Петербург, когда была суровая зима,

Ни одного цветка вокруг, а снег всё падал непрерывно,

Без тёплого пуховика бродил по улицам.

Когда вступил я на Дворцовый мост,

То путь казался непреодолимым；

И только в карканье ворон предчувствие весны сквозило.

Себе я уточнил: корабль стоит в воде,

Когда над ним голодных чаек кувырканье.

Проснулся посредине ночи, зарыдал,

И песню обратил к просторам родины.

И пью из-за того, что глубиною

Чувств непостижных и невыразимых я захвачен.

Водапад Хуан Го-шу

Вода падает вертикально, и

Пахнет кровью, рыбьей чешуя брызгается.

Не пойманные рыбы освободились от сети,

И рыбакам говорят: дядя, прощай!

Древний пригород Цин Ян

На этом месте раньше был университет,

И жил отец одного великого человека.

Все скалы – записанные истории,

Над которыми и я – в задумчивости.

Гора Цянь Лиин

1.

Здесь дух героя вездесущий,

Тогда он был осаждённым.

До сих пор мы в скалах,

Всё ещё слышим его рёв.

2.

Как хорошо, сегодня мы свободны,

И здесь люди тоже свободны от работы.

Когда я буду на пенсии,

С ними вместе песни спою.

Заглавие потерялось

Десять лет как один сон о столице русской,

Мечта сбылась сегодня и мне повезло.

Дворцы на проспекте как будто всё ещё вчерашние,

Но девушки и цветы – жаль, что уже не те.

Перед статуей я погрузился в размышления,

Вспоминая последние сорок часов жизни великого поэта.

С возлиянием вина на землю

За память великого поэта я пью.

 Лю Шахэ

Юй Сюньтань (пишет под псевдонимом Лю Шахэ) родился в 1931 году в городе Чэнду. В 1949 году поступил в Сычуаньский университет, учился на факультете химии. В 1952 году начал работать в союзе писателей провинции Сычуань, был редактором журнала поэзии «Звезды». В 1955 году был репрессирован, реабилитирован в 1979 году. Автор поэтических сборников: «Стихотворения Лю Шахэ», «Песни о моем старом пристанище» и других.

Перевели с китайского Гу Юй и С. Костюченко

Сжигаю книгу

Оставить тебя не оставлю,

Как спрятать – тоже не знаю.

Ночь станет печальной явью –

В ночь провожу тебя я.

Такая вот грустная веха,

С тобой распрощаюсь,

Чехов!

В пенсне и в бородку козью

Улыбку свою ты прячешь.

Над пеплом, дымящимся ночью,

Смеешься. А я вот плачу.

Потемки, и мне не до смеха.

Прощай же, прощай

Чехов!

Забавляю сыночка

Твой папа превратился в коровенку,

В лошадку непородистых кровей.

К постели он ползет на четвереньках.

Сынок родной, садись верхом скорей.

Скачи – в воображенье – партизаном,

Игра забавна? Как свободно тут.

Дверь на запоре и тепло над каном,

Всей поднебесной сладостный уют.

Не выбегай на улицу, сыночек.

Ругают там, не покидай свой дом,

Твой папочка – всех бед твоих источник,

Пришпорь, сынок, огрей его кнутом!

Нищий

Кто за дверью кричит:

«Не дурного мы званья»?

Снова беженец.

Взгляд утомленный, землистый.

То хэнанский старик,

Просит он подаянье.

Есть и справка властей, все законно и чисто.

Щей несет ему в миске

Восточный сосед,

А другой – чашку рису вчерашнего тащит.

Сын с английским сидит,

Слова в памяти нужного нет.

Вот запомни, то“begger”, смотри, настоящий.

Тяжело на душе,

Это я перед ним виноват.

Жизнь проходит, а я ничего не добился.

И я сыну велю отнести хоть холодный батат.

Так мне стыдно. Вздохнув,

Сам за дверью закрылся.

Праздник середины осени

Заря засветилась в бумажном окне,

Я, сон прогоняя, спешу к мастерской.

Туда же мальчонку несу на спине,

Работаю голый почти и босой.

Здесь, на лесопилке все бревнышки в ряд

И зубья стальные ритмично звенят:

Вжиг-вжаг, вжиг-вжаг.

Я их так люблю, зубки очень добры –

Кормильцами сделались нашей семьи.

Я их ненавижу – с той самой поры,

Как грызть стали лучшие годы мои!

Погрызли весну и лето: вжиг-вжаг.

Я в сумерках как-то замедлил свой шаг.

Услышал чудесный цветов аромат –

Коричное дерево! Как ему рад!

Ба! Чуть не забыл, не простил бы вины:

Ведь ночью наш праздник осенней луны.

Супругу за плечи я нежно веду:

– Смотри, дорогая, смотри на Луну!

– Красива, бесспорно, должна я признать,

Но утром ведь стирка, и надо поспать.

 Ню Хань

Ши Чэнхань (пишет под псевдонимом Ню Хань) родился в 1923 году. По национальности монгол, родом из города Динжан, что в провинции Шаньси. В 1943 году поступил на отделение русского языка факультета иностранной литературы Северо-западного университета. В 1954 году был назначен заведующим редакцией поэзии и эссеистики издательства «Народная литература». В 1955 году был осужден, впоследствии реабилитирован. Автор сборников: «Цветная жизнь», «Любовь и песни», «Бабочки над морем», «Термальный источник», «Молчаливый утес», «Простор в далеком краю», «Избранная лирика Ню Ханя», а также и сборников эссе.

Перевели с китайского Гу Юй и Борис Мещеряков

Корень

Я – корень.

Всю жизнь вглубь земли

безмолвно расту,

все ниже, ниже...

я верю, что есть в центре Земли – солнце.

Не слышу пения птиц на ветвях,

не ощущаю дыхания ветерка,

однако я спокоен

не чувствую ни обиды, ни унынья.

В пору цветенья

я вместе с ветвями и листьями счастлив,

увесистые плоды

напоены всей кровью моего сердца.

Пёрышко

Зимою, в сумерках

В узком переулке

Передо мной

бурое перышко

кружится на холодном ветру

порхая, словно во сне, живо-проворно

Через глинобитную стену в пятнах,

через верхушку финиковой пальмы перелетев,

как птица, подняв голову,

плывет оно к серому небу

Верю: это

перо орла

Кабарга

Далеко

далеко

бурая кабарга

в неоглядном море

золотистой пшеницы

большими прыжками

будто летит, будто плывет

несясь в нашу сторону

Люди отовсюду

провожают взглядом ее

с удивлением

с восхищением

с беспокойством

Кабарга

издалёка бегущая кабарга

почему ты так изящна и так красива

почему так невинно наивна

почему так неосторожно

ты покинула лес высоко в горах

полдесятка охотников

затаившись в траве

прячась среди холмов

ловят тебя в прицелы ружей

О, кабарга

не беги в нашу сторону

Бабочки над морем

За множество прожитых лет,

мне повстречалось немало необъяснимых чудес.

                                                                                    Вместо эпиграфа

Несколько небольших желтых бабочек

летят над волнистою ширью залива Бохай,

и вовсе не вдоль побережья летят,

а дальше-дальше прочь от него, прочь от него!

То резко вверх, то резко вниз

Летят отважно они, как морские ястребы.

Надежда

У каждого в сердце есть нора

Надежда, как птица

таится в этой глубокой норе

Надежде, летать привыкшей, там тоскливо

то и дело она крыльями бьет

острым клювом своим

клюет дрожащую стенку сердца

Надежда вылетела из сердца,

крылья ее красны от крови

в небе она нарисовала радугу

Я – до срока поспевший финик

В моем детстве, на нашем финиковом дереве всегда было несколько плодов, которые краснели раньше других. Бабушка говорила: «Их сердцевину сгрызли черви». И действительно, такие плоды вскоре засыхали и падали наземь.

Вместо эпиграфа

Люди

еще тогда

сразу меня разглядели

На всем дереве финики

одинаково зелены

один лишь я покраснел

красный до рези в глазах

красный до боли в душе

Один червячок

мне в грудь проник

и в одиночку

исподволь гложет мне душу

Должно быть, я скоро умру –

в ночь пред тем, как засохнуть,

превратился из зеленого в красный

и вот до срока жизнь завершилась

Не воспевай меня...

я ненавижу эту печально раннюю спелость

Я – на зеленой груди материнского древа

Засохшая капля крови

из нанесенной раны

Я – до срока поспевший финик

Такой красный, такой красный…

Но как же завидую я зеленой юности

Сомнение всей жизни

          Стихи, давшиеся мне с трудом

Кто-то твердит:

Обращая лицо к раю,

мы всегда сходим в ад.

Я никогда в это не верил.

Все же одно мне непонятно:

Меня, всегда лицезревшего только ад,

Почему ноги никак не приведут в рай？

 Ван Сянфэн

Ван Сяньфэн родился в 1957 году в г. Тяньцзине. Работает в городской библиотеке. Изданы его сборники «Стихотворения Сяньфэна» и «Трилобит» (сборник трёх поэтов). Часто публикуется в периодических изданиях.

Перевели с китайского Гу Юй и Борис Мещеряков

Из цикла «Стены»

1

Порой хочу повернуться лицом к стене,

чтоб не смотреть больше на этот мир.

3

Хотел бы видеть эту стену насквозь, чтоб разглядеть, что у неё внутри.

4

В мире, где нет дороги, везде – стена,

она решает: проедешь ты или нет,

идти ли ещё вперёд иль здесь повернуть.

10

От огромной страны до малой семьи,

всё вокруг обнесено стеной.

Все города стенáми окружены,

Наше жильё – «осаждённые города».

11

В стенáх – заключённый,

Вне стен – тюремщик;

но свободу у обоих украли.

Только один – здесь,

а другой – там.

15

Вытянув шею, смотрю:

что там такое?

К иерусалимской Стене Плача

евреи стекаются издалека,чтоб наплакаться вволю.

Чтобы, вспомнив невзгоды, корни найти.

А у нас одна только Мэн Цзяннюй

Плакала у древней Великой стены.

21

Перед стеною

каждый должен решить:

через неё перелезть,

иль обойти стороной,

иль возвратиться обратно,

или проломить насквозь.

22

Дыра в центре стены – это окно,

дыра внизу стены – это дверь.

Если стену обрушить,

тогда откроется путь.

26

Берлинскую Стену снесли,

Возвели Барьер Пограничный*.

Но только у нас есть Чанчэн

двухтысячелетняя – всё также внушительна и высока:

коровам и овцам путь она преграждает,

не прерывая солнца лучи и звуки свирели.

27

Старательно мыслю и думаю

про стены всякие-разные:

красные…

белые…

городские…

тюремные…

кирпичные…

деревянные…

земляные…

плетёные

стены чужой психологии

всё сие – наваждение…

 Цзэн Чжо

Цзэн Цингуань (пишет под псевдонимом Цзэн Чжо) (1922 – 2002) родился в г. Хуанпи пров. Хубэй. В 1947 г. закончил исторический факультет Чунцинского центрального университета, после 1949 года работал заместителем редактора газеты «Чанцзян», в 1955 году был репрессирован, реабилитирован в 1980 году. Автор поэтических сборников: «врата», «Дерево на краю утеса», «Стихи к юношам», «Песня старого моряка» и других.

Перевели с китайского Гу Юй и Борис Мещеряков

Дерево на краю утеса

Неизвестно, что за странный ветер

посеял это дерево там –

на дальнем конце равнины,

на кромке утёса, на самом краю ущелья…

Оно слушает шум далёкого леса

и пение ручейка в ущелье…

Стоя там одиноко,

являет оно и уныние, и упорство…

Его искривлённое тело

хранит очертанья ветра…

И, кажется: миг – и рухнет оно в ущелье,

но тут же крылья расправит и воспарит…

Смотрю вдаль

Когда я был молодым,

то в океане жизни иногда поднимал голову,

глядя в даль своего шестидесятилетия так,

как глядят на чужую далёкую гавань

А теперь, когда через все ураганы жизни,

достиг я гавани той, то порой смотрю на свою далёкую молодость так,

как смотрят на отчий дом в туманной дымке

Ваза

Какие же силы заставляют

отделённые от корней бутоны

распускаться цветами в этой вазе？

– Не те же ли силы, что заставляют нас

расцветать на том извечном великом древе,

на ветвях, что от истории отсечены？

Весна жизни

Однажды от скуки

Отправился я на берег тихой реки.

Меня не пугало, что там вырос шиповник –

весь в колючках, он так красиво расцвёл,

– я ветку одну сломал для тебя.

C исколотых пальцев сразу закапала кровь,

я вытер её с одежды:

пусть дикие розы украсят твоей жизни весну,

а пятна крови украсят моей жизни весну.

Благодарю Тебя, Боже

Бог сошёл ко мне

в неумолкающем вое ветра.

Благодарю Тебя, Боже

за этот случайный визит без церемоний:

с восторгом встречаю Тебя.

Однажды наступит день

и я этот визит отдам:

зайду к Тебе так же случайно

и даже

буду хранить молчанье...

Хуэй Ва

Ли Чжао (пишет под псевдонимом Хуэй Ва) родилась в 1927 году. В юные годы поступила в детскую художественную школу в Яньань. В 1955 году стала студенткой отделения русского языка Пекинского университета, по окончании которого работала в пекинском издательстве переводной литературы. Стихи начала писать в 45 лет, но стала известна как поэтесса лишь в девяностых годах ХХ века, когда вышел в свет сборник «Родина горного духа». Так же опубликовала книгу: «Стихотворения поэтессы Хуэй Ва» (2009 г.) и сборник воспоминаний «У моего лба зеленые ветви и листья».

Перевели с китайского Гу Юй и Наталья Черныш

Без заглавия

Никто не

осмелится

                 стереть мои слезы.

След слез моих

      как огонь

              обжигает людей

О, звезда предрассветная!

Чья воля, предавшая волшебство,

уничтожила царство цикад и сверчков

На высоко висящей макушке дерева: цзинь-цзинь, цзинь-цзинь,

как будто солнечный луч раскачивает мелкий янтарь,

моя душа кругами вьется вокруг волн света, блеска,

а в зарослях рулады звуков цвиринь, цвиринь, подвесок ожерелья стрекот,

то развернет молчанье, то удлинив, растянет в пустоту.

Волшебный перезвон разносится, скорее выходи,

скорей приди, обласкан будешь сезонным даром года,

одна душа, весь мир божественным провидением пропитаны,

сердце и тело наши переполнены таким

холодным горьким счастьем.

На день седьмой глубокие слои земли

распространяют сообщенье, передают сигналы:

с небесных врат красные, желтые, зеленые, коричневые

нотные знаки свободно кружатся,

печально падая, но шумно и уверенно.

То ли тенистые корзинки облаков, то ли букет зари из роз,

золотом с медью освещают лесную кромку за стеной,

небесный нежный взгляд полностью сбросит заносчивость, надменность,

глаза наполнятся прозрачным созерцанием разбросанных мазков,

а может быть

Источник волшебства стремительно вольется к людям?

Эхом молитвы донесется из райских мест?

Душа проснется зачерпнуть руками глубокий смысл судьбы,

старые, прошлые дела окутывают сердце бесконечно,

и горестно, и сладко. Но в этот год

Еще длиннее тянется лучей и облаков осенний силуэт,

желтый туман сусальным золотом с вкраплениями серебра

раскачивается, с каплями сумрака смешиваясь,

трепетно медлит, колеблется душа моя. Как надо

утешить сердце у Земли? Затем, что

Рулады стрекота, в насилующем мире терзающие душу,

погасли,

пустота не сможет заменить сердце Земле, и мне,

но долгий, долгий сон, тени раскаяний тысячелетний срок

скитаются в подземных переходах.

Но если у Земли терпенье не сравнимо ни с чем,

кто, несмотря на все, с Земли прогнал,

стряхнул благоухающую музыку? Кто,

из сердца вынул, несмотря на все, ту

в долгих думах и тяжелых вздохах печальнейшую красоту?

пробудит душу зачерпнуть руками глубокий смысл судьбы

Стихотворение написано на русском языке.

Аспирант Пекинского Педагогического Университета, 25 лет.

Я МОГУ, КАК И ВЫ...

В детстве маму спросил я:

– Почему я пишу не правой, а левой рукой?

Она ответила, обнимая:

– Солнышко моё, уникальность с тобой.

Сердит я был и опечален,

Ведь тайна осталась со мной.

Слёзы мамины всё льются,

А ответ я так и не нашёл.

Шли годы. Рассеялся туман на сердце,

И всё мне стало ясно:

Раз я не принадлежу смерти,

Жизнь должна быть прекрасна!

Дружба, сила и страсть,

И надежда впереди!

Мечта моя как птица,

Всегда стремится вперёд.

Порою тучи злые

Плывут в душе моей.

Но солнце моей мечты

Светит ещё сильней.

Пусть скука в нашей жизни,

Тоска и пустота.

Но в преодолении трудностей

Смысл моего бытия.

Ведь я могу, как и вы,

Выходить из избы,

Медвяной росой наслаждаться,

Погружаться в тишину на закате.

Я могу, как и вы,

Бродить в цветущих садах,

Там птицы на ветках поют,

И меня пьянит аромат.

Я могу, как и вы,

Говорить по душам с друзьями.

Я умею любить,

Целоваться и обнимать.

Я могу, как и вы,

На звёзды смотреть,

Излагать мифы страны,

Вспоминать истории из жизни.

Если бы звёздочкой стал,

Приветливыми глазами мигал,

Фонарь бы сверкающий поднимал

И путь к мечте освещал.

Я могу, как и вы,

Как сверстники мои,

По дорогу жизни идти с уверенностью,

Показывая вам её красоту.

Справедлив Творец,

И я – его избранник:

Он меня правой руки лишил,

Но сотворил неповторимым.

В едином мире мы живём

И об одном мы мечтаем.

Мечта всегда впереди,

Давайте шагать вперёд.

Плечом к плечу,

Рука об руку,

Правую твою

О мою левую.

Фань Чжунвэй

Фань Чжунвэй родился в 1968 году в уезде Яньцзин провинции Юньнань. После окончания педагогического института преподавал историю в средней школе. Вышли его поэтические сборники «Зелёное солнце», «Дневники сумасшедшего», «Родимый край» и  «Капля смертельной жажды».

Я тебя люблю

Я тебя люблю… О, как, не видя тебя,

произнести хочу я эти слова.

Но, увидев тебя, их не смею сказать:

боюсь, что от этих слов сразу умру.

Смерть меня не страшит, но если умру,

некому будет любить тебя, как я...

На другой планете

На другой планете,

возможно, живёт другой человек;

неважно, счастлив ли он или нет,

но его судьба повторяет мою.

Мы с ним не знаем друг друга,

лучом звезды и мечтой утешаем друг друга;

мы с ним похожи, как две капли воды,

но свой шанс повидаться мы упустили.

Море песка

Вот море, в котором плавать нельзя,

где утоляют жажду лишь бубенцы верблюдов.

Море, в котором каждая из песчинок

стала текучей каплей смертельной жажды.

Дыхание

Стихосложеньем изначально заболев,

к поэзии я прибегаю, как к таблеткам

мечтаю развязать войну любовной страсти

и сдаться в плен прекрасной юной деве,

вот только не находится противник,

чтоб с ним в супружестве создать семью.

Родина, сестра моя старшая

Родина, сестра моя старшая,

Я люблю тебя – воистину ты огромна

Твоя красота огромна, твоя доброта огромна

И крик твоего петуха огромен

Твои моря огромны, озёра огромны

Твой дракон огромен и реки твои огромны

Твои звёзды огромнее небосвода

А я, твой братик, огромнее муравья

Твоя весна огромнее женской грyди

Твоя зима огромней снежных цветов

Твои невзгоды огромнее наводненья

Твоя тоска огромней «лунной лепёшки»

Твои вишни огромны, твоё просо огромно

Твои глаза огромны, твои открытья огромны

Твой мотылёк огромен, и юбка твоя огромна

Твой государственный гимн огромней земного шара

Твои 9 600 000 кожных покровов огромны

Твой 5000-летний возраст огромен

Родина, сестра моя старшая,

Я люблю тебя – воистину ты огромна

*здесь: The Border Fence – пограничное заграждение между США и Мексикой.