-18 °С
Облачно
Все новости
Поэзия
19 Августа 2020, 17:27

№8.2020. Елена Уварова. Хрущёвки. Август. Стихи

Август стоит в зените, море глядит сурово.Сучит старуха нити, ждёт старика с уловом.Тучами даль сокрыта, ветер солёный свищет,падает тень в корыто, прячась в дырявом днище.Душно, противно, влажно, пахнет чертополохом.Очень старухе страшно жизнь собирать по крохам. Очень старухе горько видеть чужую радость.Сушит обида горло, в сердце то скорбь, то ярость.Жалобно и тоскливо смотрит утёс горбатый.Чёрт бы побрал счастливых и разорил богатых.Вот бы наследным дочкам вплоть до царицы СавскойБог ниспослал денёчек жизнью пожить рыбацкой. Море гудит натужно, время в пучине тает.Рыбка опять на ужин...толку, что... золотая.

Елена Уварова родилась в городе Алма-Ата (Казахстан), в настоящее время живёт в России. По образованию юрист, начинала карьеру со службы в правоохранительных органах, ушла на гражданскую работу в звании старшего лейтенанта. Стихи пишет с 2014 года. Публиковалась в литературных альманахах и коллективных сборниках, в литературном журнале «Фабрика Литературы» (2019 г.), в веб-журнале «Изба-читальня» № 4. Призёр портала «Stihi.lv» в номинации «Неконкурсные стихи» на Международном литературном конкурсе «Кубок Мира по русской поэзии – 2017», победитель международного конкурса «Хранители наследия в действии» (2018 г.), финалист VI Международного поэтического турнира имени Игоря Царёва «ПТИЦА-2018», лауреат VII Международного поэтического конкурса «45-й калибр» имени Георгия Яропольского (сезон – 2019), финалист международного поэтического конкурса «Золотой Grand Германии» (2019 г.), лауреат международного конкурса поэзии «Жизнь начинается с вечера…» (2020 г.), шорт-лист международного поэтического конкурса «Эмигрантская лира» (2020 г.).
Елена Уварова
Хрущёвки. Август
Старуха и рыбка
Август стоит в зените, море глядит сурово.
Сучит старуха нити, ждёт старика с уловом.
Тучами даль сокрыта, ветер солёный свищет,
падает тень в корыто, прячась в дырявом днище.
Душно, противно, влажно, пахнет чертополохом.
Очень старухе страшно жизнь собирать по крохам.
Очень старухе горько видеть чужую радость.
Сушит обида горло, в сердце то скорбь, то ярость.
Жалобно и тоскливо смотрит утёс горбатый.
Чёрт бы побрал счастливых и разорил богатых.
Вот бы наследным дочкам вплоть до царицы Савской
Бог ниспослал денёчек жизнью пожить рыбацкой.
Море гудит натужно, время в пучине тает.
Рыбка опять на ужин...
толку, что... золотая.
Обитатели чердаков
Помнишь школу, на крыше – дверцу,
небо – взбитое молоко,
нас – последних совковых перцев,
обитателей чердаков,
непокорных и непослушных,
перекроенных впопыхах,
дерзких циников, потому что
не осыпалась шелуха?!
Под «Петлюру» и «Сектор газа»
мы, неопытный молодняк,
ко всему привыкали сразу:
жить на ощупь, курить табак,
пуд металла носить на шее,
ненавидеть в себе толпу.
Солнце было тогда рыжее,
горы выше, нежнее пух.
Мы смотрели на мир шутливо
потому, что не знали бед.
Помнишь, в наших глазах пытливых
отражался густой рассвет,
и закат в переливах меди,
и ленивые облака?!
Мы ловили руками ветер,
не стареющие пока.
У неё две родинки на плече
У неё две родинки на плече,
в голове Томас Манн и Блок.
У него коллекции мелочей,
джип и прочее барахло.
Он ей пишет: «Ну как ты живёшь, малыш?
Я сегодня смакую джаз».
Ей вдруг чудится: небо стекает с крыш.
Отвечает: «Дожди у нас».
Лютый ветер колотит в парадной дверь,
За окном – ледяной закат
и соседка, поддатая божья дщерь,
как дитятю, несёт «Мускат».
Рассказать об этом ему – не поймёт,
у него же иной реал,
где бесплатно течёт молоко и мёд,
успевай подставлять бокал.
Он ей шлёт картинки: цветущий мак,
кофе, прочую ерунду.
Ей досадно, что взрослый чудной дурак
забавляет одну из дур.
С монитора смотрит: очки, пальто,
тёмный ворох густых волос.
Будь он рядом – вышло бы кое-что...
ненадолго и не всерьёз.
Тень
Наплывала тень, цепляла стены,
кафельный узор, закатный нимб,
стол дубовый в кухонной вселенной,
женщину, сидящую за ним,
с горьким взглядом смертницы на плахе.
Свет ложился матовой дугой.
Ужин стыл нетронутый, и пахло
жареной капустой и тоской.
Был палач растеряно-взволнован,
то курил, то кашлял, то вздыхал.
Падало сорвавшееся слово
тихо, как табачная труха:
«Нет… она… не лучше… не моложе.
Так случилось… глупо… но всерьёз».
Током до озноба било кожу,
до глухих невыдохов, до слёз,
до полынной муки, до морщинок.
Тень лежала в зареве мертво.
Женщина смотрела на мужчину
и, не видя, слушала его.
Заговаривай боль
Нам недолгое счастье отмерено –
от заката до первой росы.
Ночь вступает в права неуверенно,
но спешат по привычке часы.
Лето душное, шторы распахнуты.
Как полынь, на губах тишина.
Звёзды, словно янтарные шахматы,
разместились в квадрате окна,
где лежало червонное зарево.
Ветер глух, переулки тихи.
Не молчи же, прошу, разговаривай,
обмани, нашепчи чепухи,
что в любви не бывает безбожия,
что наш грех, как пыльца, невесом.
Если радость на встречу помножена,
значит, свыше прощается всё.
Расставание вскорости энное
на вокзале, в смятенье, в толпе.
Но пока освещает вселенную
одинокий фонарь на столбе,
говори всё, что ценно, что дорого,
заговаривай боль, не молчи,
чтоб друг другу до всхлипа, до шороха
мы запомнились в этой ночи.
Корень в квадрате
Когда перевернётся жизнь вверх дном:
уедет сын учиться, сгинет лето,
присядешь в кухне, думая о том,
который за десятым небом где-то
растит своих крылатых пацанят.
Они скромны, ослушаться бессильны.
Не курят и, наверное, звонят
Отцу сто раз за сутки на мобильный,
Евангелие знают назубок,
и кодексы священные тем паче.
А твой пострел заносчив и жесток
в своем непонимании ребячьем.
Читает вместо Блока Сашу Бес,
пометил дом квадратиком на карте.
«На Родине, – сказал, – не ставят крест,
а главное, что корень есть в квадрате».
И не звонит, утрачивая связь
с одной из самых главных в мире женщин,
которая, от боли заслонясь,
ему в посылку складывает вещи.
Птенец
Вылетел из гнезда мой родной птенец,
крикнул: «До встречи, мама!» – и был таков.
Я выхожу из дома: уныл подъезд,
тени легли на землю, закат багров.
Завтра в Мытищах дождь, а в субботу – снег.
Господи, как тревожно смотреть прогноз,
как раздражает чей-то беспечный смех,
словно в макушку тихо вбивают гвоздь.
Я набираю номер: гудки, гудки
и тишина, в которой всю ночь гореть.
Хочется взять кого-нибудь за грудки
и потрясти, как яблоню в сентябре:
«Ну почему он сотовый не берёт?!
Как без него мне жить эти годы, а?»
То, что для всех «студенчество», «драйв», «полёт»,
«все мы учились», «справится, ерунда»,
камнем горючим мне под ребро легло.
«Мам, здесь морозно, ветер на днях осип».
Господи, забери у меня тепло,
только птенца согрей, сохрани, спаси.
Хрущёвский двор
Хрущёвки. Август.
Зреет облако, грозится ливнем за версту.
Луна, как пуговка из войлока, пришита к звёздному холсту.
До одуренья пахнет сливами и дымом сонного костра.
Скрипят качели сиротливые в тени заросшего двора.
Подростки пыль сметают с лавочек, окурки прячут в бересклет.
На проводке танцует лампочка, треща, разбрызгивает свет.
А рядом дед, хлебнув анисовки, остекленело смотрит вдаль,
как будто важное и близкое в погасших окнах увидал.
Крадется счастье предосеннее. Горчит покой, как старый мёд.
Двор на меня глядит рассеянно, вздыхает и
не узнаёт.