№5.2026. Сабит Фазлеев. Когда мы шли на войну...

Весь в чёрном мазуте паровоз, ухая и ахая, словно жалуясь на тяжёлый груз, набирал скорость. После того как сцепки вагонов, слегка стукнувшись друг о друга, издали зубодробительный скрежет, состав вытянулся и ставший затем раздаваться ровный, мерный стук стальных колёс превратился в приятную слуху мелодию. Сзади осталась вобравшая в себя шум-гам, суету станция Уфа, в открытые окна влетали лишь звуки погрузки в растянувшиеся вдоль железнодорожных путей товарные вагоны необходимых для фронта грузов. Отрывистые звуки, картинки вскоре перешли в быстрое мелькание. Разместив свои вещи на полках, заставляя скрипеть основательно изношенный пол и старые скамейки, только вчера надевшие солдатскую форму парни расселись и притихли.

Когда погрузились в военный эшелон, он оказался сидящим как раз напротив меня: среднего роста, худощавый, лет тридцати пяти – сорока мужчина неподвижно сидел, ссутулившись и уткнувшись взглядом в одну точку. Серые глаза под густыми чёрными бровями уставились то ли на мои сапоги, то ли на щель в полу, на лице с редкими морщинами отражаются проблески печали, тоски. Солдатская одежда ему идёт, сжавшие пилотку узловатые, большие руки выдают в нём деревенского жителя, крестьянина. Да, убирающие с колхозных полей урожай, размашисто косящие в лугах сено, завязывающие ремни хомута, одним словом, поднимающие хозяйство жилистые, дочерна загоревшие на солнце сильные руки. Я осматриваюсь по сторонам, весь вагон так же, как этот мужчина, погружён в печальные думы, отчётливо слышен перестук колёс. Разных возрастов, разной национальности парни, рассевшись довольно тесно, думают, наверное, о войне, о семье, об оставшихся дома родных и близких. Из сотен солдат почему-то только он привлёк моё внимание. Я продолжал наблюдать за мужчиной. Сжав тонкие губы, он так и сидел неподвижно, не отнимая своего грустного взгляда с той самой точки. Прошло довольно много времени, мужчина расстегнул пуговицы гимнастёрки и освободил воротник. В щелястом вагоне не особо-то и душно, переживает, очень тяжело переносит, наверное, разлуку с родными краями. Или же, может быть, осталась в деревне большая семья, беспокоится, возможно, о многочисленных своих детях? Как бы там ни было, застыв в прежнем положении, мой сосед тяжело вздохнул. Через некоторое время и меня охватили путаные мысли, то я иду по родной деревне, то пытаюсь представить войну, в которой нам предстоит принять участие. «Туку-туку, туку-туку, туку-туку». Внимание моё снова переключилось на колёса состава. С самого рождения никуда не выезжал, впервые слышу такое перестукивание, сравнивая его с многочисленными звуками моей деревни, прислонил голову к стене и закрыл глаза. Качаясь некоторое время в такт вагона, задремал. А паровоз между тем продолжал спешить на запад, в ураган войны. 

В один из жарких, душных дней нас доставили в окружённый соснами небольшой городок. Вечером помылись в выложенной из кирпича бане. Нам дали возможность посидеть, отдохнуть на стоящих среди деревьев скамейках. Утром наспех приняли присягу и нас начали обучать стрелять из оружия. С утра до самой темноты занимаемся военными упражнениями, изучаем устройство винтовки, противотанкового ружья – ПТР, пулемёта «Максим», гранаты метать наловчились, приобретая навыки рукопашного боя, на бегу вонзаем штык в соломенный мешок.

Дни душные, когда во время обучения продвигаемся ползком, гимнастёрки становятся мокрыми от пота, хоть выжимай, тем, кто не выдерживает жару и начитает ныть, ворчать, командиры зло делают замечание: «Тяжело в ученье – легко в бою!» Нас торопят, но никто толком открыто не говорит о положении дел на фронте. По слухам, немец якобы один за другим занимает наши города, фронт с быстротой молнии приближается к столице страны – Москве. Патриотически настроенные парни рвутся схватить за горло фашистов, спеша помочь отступающей Красной армии, надоедают командирам, прося быстрее отправить их на фронт. Однако командиры строги, суровы, непреклонны – сначала, говорят, научитесь премудростям военного дела, и на этом резко обрывают всякие разговоры.

Каждый день утром, после завтрака, построив роты, командир батальона держит пламенную речь. Закончив, окидывает взглядом строй с одного конца на другой и затем заключает:

– Воины! Бойцы! На плечах каждого из вас лежит ответственность, великий долг – разгромить дьявольского, проклятого врага, отомстить за наши разрушенные города и сёла, за наших погибших соотечественников!

Я, восемнадцатилетний паренёк, как и мои товарищи, рвусь на фронт, душой воспринимая каждое слово комбата, сжимаю кулаки, чувство любви к Родине не вмещается в груди, сердце сильно стучит, готов прямо сейчас выйти из строя и побежать навстречу фашистам. Видно, такова судьба, тот самый агай[1], которого встретил в вагоне, стал моим сослуживцем, попали с ним в одно отделение, с каждым днём всё больше сближались и вскоре стали неразлучными друзьями. Мирсаит-агай оказался моим земляком, из деревни Толка. На первый взгляд, себе на уме, с характером, не так прост, но любой приказ командиров выполняет беспрекословно, досконально, любит порядок. Аккуратность, опрятность моего земляка бросается в глаза, всё необходимое под руками, каждодневно нужные вещи находятся на своём месте, вроде бы и двигается, как черепаха, а на самом деле быстрее других завершает все свои дела. Утром во время подъёма кажется, что агай возится не спеша, смотришь, а он уже первым стоит в строю и поправляет ремень. Вот этим своим проворством, ловкостью, что является примером для других, близок он мне, когда из винтовки стреляю, стараюсь так же, как он, метко попасть в цель.

После отбоя, пока не видит дежурный, сидим и беседуем, разговор, разумеется, по большей части идёт о деревне, тоскуя, вспоминаем родные края. Мирсаит-агай любит рассказывать о своей семье, готов часами говорить о жене, о детях, в эти минуты глаза его горят, с лица не сходит улыбка. Я восхищаюсь тем, как он трепетно, уважительно относится к своей семье, как любит её, слушаю, затаив дыхание, стараюсь представить детей такого замечательного отца, внутренне рисую портрет и его счастливой жены. В то же время мысленно ищу в деревне девушку, которая могла бы стать моей невестой, такую же, как жена Мирсаита-агая, хозяйственную, умную, пытаюсь представить лицо каждой из них. До того, как уйти в армию, я не решался подходить ни к одной деревенской девушке, вечерами в клубе во время шумных игр сторонился их. И теперь вот жалею, даже стыжусь этой своей нерешительности. Наконец, выбираю живущую через три дома от нас красивую девушку Хатифу, закрыв глаза, представляю её луноликое лицо, стройный стан, длинные косы. Хатифа – деловитая, расторопная девушка. Удобно повесив коромысло с резными узорами, изгибаясь, словно тростинка, она и за водой ходит, и бельё стирает, тихо напевая какую-нибудь мелодию, и матери, Ханифе-апай, успевает помогать ухаживать на ферме за телятами. У них во дворе, растопырив в стороны свои толстые ветки, растёт высокий тополь, в округе это самое красивое дерево, украшение всей деревни. Бывало, когда я проходил мимо по улице, Хатифа в своём голубом платье частенько раскачивала подвешенные за толстый сук устремлённого в голубое небо тополя рябиновые качели. Видно, это голубое платье было у неё единственное, во всяком случае, в других платьях я её не припоминаю, а холодные зимы она проводила в стареньком, с заплатками на рукавах бешмете[2]. Не знаю, почему я тогда в деревне не обращал внимания на Хатифу, а вот теперь, вдалеке, девушка стала мне так близка, хотя и ни разу не трогал её за руку с изящными пальцами, но как будто ощущаю их тепло. Я мечтаю быстрее разгромить врагов, вернуться домой и жениться на этой девушке. У нас будет полный дом детей, подвешенная к потолку за крючок собственноручно сделанная мной люлька никогда не будет сиротливо пустовать, каждый год её будут качать руки моей любимой жены…

– Кустым[3], а, кустым, ты спишь, что ли?

Я очнулся. Мирсаит-агай смотрел на меня тёплым взглядом.

– Исхудал ты совсем, говорю, держись, тут, конечно, нет наваристого супа с мясом, как в деревне, – одна капуста да свёкла… Комбат-то, говорю, каждый день речи толкает о большом долге. А на моих плечах тройная ответственность лежит: семью свою спасти, родину освободить…

После вечерней проверки каждый разошёлся по своим местам, я же, несмотря на большую усталость, долго ворочался, не мог заснуть. Сказанные Мирсаитом-агаем слова о тройной ответственности не понял. На первый взгляд, такая мелочь, а целиком завладела моим вниманием. «Хе, вот интересно, агай вёл речь о тройной ответственности, а назвал только две. Если разгромишь напавших на твою страну врагов, это же значит, что и семью свою спасёшь. Все, кто спит сейчас в казарме, в ближайшие дни вступят в сражение с фашистами за своих близких, за свою родину…» И тут вспомнилась мама. «Я за маму буду сражаться, нет… за спасение всех мам…» Мама у меня одинокая, и я у неё один-единственный ребёнок. Отец ещё до войны погиб во время весеннего половодья. Уже затемно возвращался из соседней деревни верхом на лошади, попытался преодолеть реку вброд, однако доходившая утром лошади только по брюхо вода к концу дня успела очень сильно подняться. Отец был человек отчаянный, горячий, пару раз стеганул артачившегося коня, тот вздрогнул и резко прыгнул с берега в воду, отец перевернулся через голову, и бушующий поток утащил его в глубину. По правде говоря, никто этого не видел, и, как было на самом деле, не знают, просто деревенские мужики судачили между собой и предполагали, что так оно, наверное, и было. Долго искали его, когда уже надежда найти была потеряна, тело обнаружили на пологом берегу возле деревни в пяти километрах ниже по течению реки. Как бы ни было, а горести безотцовщины пришлось мне хлебнуть сполна. Все хозяйственные дела тяжёлым камнем легли на мои худые плечи: с наступлением сенокосной поры, после колхозной работы, уже затемно приходилось косить для своей коровы сено оставшейся от отца девятерной косой, готовить в лесу дрова на зиму, выпрашивать у злого бригадира подводу и много ещё других мелких хозяйственных дел выполнять. Мама у меня красивая, статная да ладная, сколько мужиков обивали порог нашего дома, сватались к ней, но она осталась верна отцу, каждого приветливо встречала и так же приветливо провожала отказом. Перед моими глазами встала худенькая фигура матери, когда она провожала меня на войну, до самого конца деревни не отрывала от меня своего взгляда, я увидел выбившиеся из-под платка её седые волосы, и сердце моё разрывалось от жалости. На глазах выступили слёзы, стесняясь своих товарищей, я опустил голову. «Как же теперь будет обходиться без меня моя мамочка, у ровесников моих хотя бы есть уже подросшие братья-сёстры, а она одна остаётся...» – с горечью думал я. В это время телега, в которой мы ехали, резко остановилась, почувствовав на голове прикосновение горячей ладони, поднял глаза и увидел полное тоски и печали лицо матери…

От тяжёлых мыслей сердце стало биться горячо и учащённо, хочу забыться и уснуть, но воспоминания не дают покоя. Долго лежал и смотрел на падающий из комнаты дежурного тусклый свет, а быстро бегущие мысли снова остановились на Хатифе. «Нравился ли я ей, или же душа её лежала к другому парню? Погоди-ка, а она хотя бы раз посмотрела на меня? Ах, ты боже мой, какой же я недотёпа, да ведь я как огня боялся девчат, бежал от них…» Перед моими глазами возникает Хатифа в голубом платье, она стоит под раскидистым тополем и качает детскую люльку. В эту ночь я увидел очень красивый сон. Взявшись за руки и счастливо улыбаясь, моя мама и Хатифа идут по нашей улице.

…Мир качается. Земля и небо соединились. Бесчисленные немецкие самолёты всё летят и летят, летят и летят. На смену сбросившим бомбы и улетевшим тяжёлым бомбардировщикам, словно высматривающие свою добычу с бреющего полёта хищные птицы, появляются быстрые истребители, они поливают пулями со всех видов оружия наши окопы. В воздухе висит густая пыль, с земли поднимается тёмный дым, на небе вместо солнца, потерявшего свои жаркие лучи, блестит лишь тусклый шар. Ни разу не видевший такого кошмарного светопреставления, я страшно испугался, готовый зарыться в землю, распластался на дне окопа. В какой-то момент с жаром уже и вонзил было пальцы в землю. Рядом, вжавшись в каску и обняв свою винтовку, свернулся калачиком Мирсаит-агай. Чуть дальше – разорванное в клочья ударом бомбы, перемешанное с землёй тело солдата, его пулемёт вверх колёсами лежит на дне окопа. Такой же, как я, молоденький безусый солдат, из моего же отделения. Пулемётчики обычно в паре воюют, второй, видно, тоже погиб. Боясь пошевелиться, не двигаясь, лишь глазами осматриваюсь, от непривычной картины к горлу подступает тошнота. Пули, со свистом пролетая над головой, вонзаются в противоположную стену окопа. Порадовался тому, что так глубоко выкопали окопы, не поленились. Про себя только повторяю слышанные от матери молитвы, хотя и не верующий, всё же обращаюсь к Богу, может поэтому бомбы взрываются в стороне, лишь поднявшийся в воздух земляной дождь поливает нас сверху. Но самолёты, словно стая воронов, откуда-то всё появляются и появляются, со страшным воем они набрасываются на траншеи, разрывы бомб только усиливаются. Моя дофронтовая смелость совсем улетучилась, сошла на нет, от осознания того, что жизнь моя висит на волоске, ноги начали дрожать. А ведь помнится, в детстве как мы любили играть в войну, оседлав хворостины, изображая Чапая, скакали по улице на «конях», сражаясь на саблях, по-своему проявляли чудеса героизма, понарошку падали от якобы ранений, а вот настоящего кровопролития и во сне представить не могли. Ещё вспоминается, когда вот так мы, ребятишки, скакали на хворостинах по уличной траве, сидевший на скамейке возле ворот Хатмулла-бабай, глядя на нас, тяжело вздохнул и сказал: «Э-э-эй, дети, не дай бог увидеть вам настоящую войну». Рассказывали, что старик, один глаз которого закрывало бельмо, участвовал в кровопролитных сражениях Первой мировой, постоянно ходил с палочкой, хромая, ставил одну ногу поперёк другой. «Всё, конец, бомбы считают каждый аршин, сейчас одна из них попадёт в нас». От страшной мысли зажмурил глаза. «Неужели это и есть смерть? Всего лишь в восемнадцать лет прощаюсь с миром… Ведь я и жизни ещё толком не видел, не узнал всех её прелестей и горестей… Хочу жить… Я хочу жи-и-ить…» Жалея себя, всхлипываю, словно ища защиты, ползком продвигаюсь в сторону Мирсаита-агая. Медленно ползя, наткнулся на него, агай пригнул мою голову и по-отцовски обхватил её руками.

– Сейчас закончится… кустым, сейчас закончится, – шепчет он, успокаивая меня, но и у самого тоже руки дрожат. – Не вздумай вставать…

Очередная бомба взорвалась прямо над нашими головами, в мгновение ока образовалась большая яма, половина окопа обвалилась. Обоих наполовину завалило землёй, другая же, верхняя половина, напротив, осталась торчать незащищённой, наши головы открыты, если истребители начнут поливать огнём – пиши пропало. К счастью, когда последний самолёт, сделав вираж, скрылся, кругом всё резко стихло. Некоторое время сидели, прислушиваясь, лишь глазами прощупали друг друга, кажется, живы-здоровы. Постепенно окопы пришли в движение, раненые стонали, санитары бежали, оставшиеся в живых командиры, выкрикивая фамилии, считали уцелевших солдат. Мы с Мирсаитом-агаем кое-как выкарабкались из земляного завала, отряхнулись, привели себя в порядок, попили воды, отдышались. Удивительно, хоть бы одна царапина, я не могу до конца поверить, радуюсь тому, что легко отделались, как будто это последнее наступление немцев, впереди только вечный покой и тишина. Повисший в воздухе пыльный занавес от лёгкого дуновения ветра стал постепенно рассеиваться, распространился заставляющий подступать к горлу тошноту запах – то ли горелого мяса, то ли горящего железа – вскоре исчез. Откапывание располагавшихся в соседнем окопе пулемётчиков, укладывание на землю их растерзанных бомбой тел оставило очень тяжёлое впечатление, вид окровавленных парней, с которыми всего лишь час назад разговаривали, шокировал нас. После того как проверили товарищей, посчитали убитых, с горечью и печалью начали чистить от земли и пыли затворы, стволы винтовок. Мирсаит-агай задумчив, вытирая висящую на поясе гранату, тяжело вздохнул:

– В первом же бою половина батальона полегла… Э-э-эх, даже выстрелить не успели в немцев, а ведь как все мечтали об этом… Что же поделаешь… От падающих, словно дождь, бомб и то половина в живых остались. Да-а-а, налетели ведь, словно мухи в летнюю жару. И хоть бы один наш самолёт против них в небе оказался…

– Да, агай, немец силён… Ещё и одного патрона не успели выпустить, а он нас сверху только расстрелял. – Я тоже поддался упадку. – Если и дальше так пойдёт, не зна-а-аю…

В это время наше внимание привлёк раздающийся издалека гул. Приподнялись и стали смотреть во вражескую сторону. А та-а-ам… Из расположенной на расстоянии двух-трёх километров берёзовой рощицы, выстроившись в ряд, стали выкатываться немецкие танки. Вслед за танками в направлении наших позиций скорым шагом и бегом серой массой двинулось бесчисленное количество солдат. Пока мы стояли, разинув рты, подбежал запыхавшийся командир взвода, прямо на ходу он начал отдавать приказы:

– Эй, бойцы, ложитесь за пулемёт! Вытаскивайте из ящиков патронные ленты и укладывайте их аккуратно рядом! Без моей команды не стрелять! Против танков готовьте гранаты! Быстрее!   

Спокойное, уверенное поведение командира приободрило нас. Начали с Мирсаитом-агаем спешно проверять детали «Максима», их исправность, оказалось, что от взрыва бомбы у него только щиток погнулся. Погибшие пулемётчики очень ответственно относились к своим обязанностям, бережно ухаживали за своим железным товарищем, смазывали, и воды для охлаждения ствола в нём было достаточно. В это время пехота фашистов подходила всё ближе и ближе, первые выпущенные из танков снаряды уже успели поднять перед окопами земляные фонтаны. Видно, были такие, кто поддался панике и побежал назад, до слуха долетел резкий и твёрдый голос комбата:

– Ни шагу назад!

По моим прикидкам, пехота уже достигла того расстояния, когда её можно достать пулей из винтовки, не выдержал, взяв в прицел качающуюся серую фигуру, нажал на курок, враг, обрадовав меня, свалился на землю, как подкошенный. Умер ли, ранен ли – не знаю, но это была моя первая победа. Кажется, немцы приближаются довольно быстро, их так много, словно муравьи шевелятся, лезут. Быстро передёрнув затвор, наметил следующую жертву, но не успел, громкий хриплый голос командира заставил меня вздрогнуть:

– Огонь!

В сильных руках Мирсаита-агая неожиданно заговорил пулемёт:

– Та-та-та-та!

Вражеская пехота валится, как подкошенная трава, кто успел – вынуждены залечь, танки же, поблёскивая чёрной бронёй, продолжают ползти вперёд. Наши снаряды падают где-то между танками, вражеской технике вроде никакого вреда не наносят. Если дело так пойдёт, немец выбьет нас с позиций, как во время охоты на зайцев в пустом поле, начнёт щёлкать по одному и пушки гусеницами раздавит. Кажется, все, как и я, понимают опасность положения. Переживая, снова поддался паническим настроениям, хоть вставай и беги во весь дух назад, в тыл. Мирсаит-агай продолжает поливать из пулемёта, не отрывая взгляда со стороны фрицев, кажется, что-то кричит мне. И только тут я вспомнил, что должен помогать ему, поправил патронные ленты, выложив вперёд, на бруствер, приготовил гранаты… Ух, не привиделось ли?.. Обрадовав меня, сначала передний танк встал, окутанный дымом, второго внезапно охватил огонь, третий остановился, покрутился-покрутился и затих, показав белый крест на боку. Всё это было очень вовремя и важно, чтобы подбодрить советское войско. В дальнейшем наша артиллерия действовала точно, фашистские танки вспыхивали один за другим, а дошедших до окопов бойцы остановили, закидав гранатами. Другие уцелевшие, изрыгая клубы чёрного дыма, повернули в обратную сторону, откуда приползли, пехота тоже, поняв, что осталась без поддержки, врассыпную стала отступать, вслед им по мере возможности мы стали стрелять из всех видов оружия. Однако радость наша длилась недолго. Мы поняли, насколько немец хитёр и силён, не количеством, а оружием, оказывается, он берёт, живую силу бережёт. Как только остатки пехоты укрылись в березняке и скрылись с глаз, в воздухе начали свистеть мины. Значит, миномёты пустил в дело фашист, издали решил нас уничтожить. Снова нырнули на дно окопов.

– Ух! Ух! Ух! – Вражеские мины, словно стараясь напугать нас, со свистом летят издали и с тяжёлым уханьем ударяются о землю.

Почти четверть часа не давал немец поднять головы, в пух и прах разбомбил позиции дивизии. Какие только мысли не пронеслись в голове за эти минуты! Казалось, этим взрывам не будет конца, но мины нас щадят, то не долетают, то перелетают. Снова молюсь, к богу обращаюсь, шепчу, прошу спасти… Однако… Очередной взрыв рядом на какое-то мгновение как будто отключил сознание. От сильного шума в голове открыл глаза… и страшно испугался: Мирсаит-агай лежал навзничь на дне окопа. Еле приподнялся, раскачиваясь, на коленях стал двигаться к нему. Глаза у агая были закрыты, показывая, что живой, пытается облизывать языком испачканные глиной губы. Почему-то кругом всё стихло, в удивлении решаю встать – в десяти шагах от себя в стороне вижу беззвучно взметнувшийся вверх от разрыва мины земляной фонтан. В голове звон, я мотаю ею из стороны в сторону и смотрю на Мирсаита-агая, он пошевелился, открыл глаза, остановил взгляд на мне и, кажется, что-то сказал. Я отнял от его груди ладонь своей руки и поднял её вверх, мои пальцы – красные от крови. «Санитар!..» – кричу, но голоса своего не слышу, не зная, что делать, пытаюсь расстегнуть пуговицы гимнастёрки раненого, из-под разорванной в клочья его одежды свисает какая-то толстая верёвка, ничего не понимая, трогаю её и, сообразив, с отвращением отдёргиваю руку. Его живот был разорван, то, что я принял за верёвку, оказалось кишкой. Внезапно открылись уши, я стал слышать все звуки разыгравшегося вокруг огненного урагана, однако всё моё внимание на Мирсаите-агае, смотрю на его рану и, не зная, что делать, как быть, со слезами на глазах говорю: «Агай, терпи уж, агай…» В это время взрывов стало меньше, и пока я сидел в шоковом состоянии, они и вовсе смолкли. Я пришёл в сознание и стал кричать: «Санитар! Санитар!» Мирсаит-агай застонал. «Воды…» – тихо попросил он. Я никак не мог отстегнуть висящую на поясе фляжку. Наконец, открыл крышку и поднёс фляжку к его окровавленным губам, но кто-то твёрдо сжал мою руку и отвёл её в сторону, в удивлении поднял взгляд:

– Не вздумай давать воду, ему нельзя. – Это был санитар. – Сейчас в тыл отправим, пока пусть здесь полежит.

– Послушай-ка, кустым… – прошептал Мирсаит-агай, еле дыша. – Дела мои неважнецкие, чувствую – наступают последние минуты…

– Да брось, агай, что ты такое говоришь… – Мои глаза наполнились слезами.

– Не переби-и-вай… ых… у меня к тебе большая просьба есть…  В деревне Ардаклы, соседней с нашей, Таскира живёт… Моя… Моя вторая жена… Любовница, получается… У нас дочь… Шестнадцать лет… Когда вернёшься с войны, женись на моей дочери… Без меня они пропадут… А ты будешь им опорой… Очень прошу тебя, исполни мою просьбу… 

Обессиленный, он подвинул свою руку и дотронулся до моей ладони.

– Агай, агай, выздоровеешь, вот увидишь, обязательно вернёшься к Таскире-апай… – Не зная, чем его утешить, я повторяю первые попавшиеся слова. – Да, агай, вернёмся, только ты не умирай…

– Послушай… ых… когда будешь в Ардаклах… Возьми у меня в кармане… Передашь Таскире, она поймёт… Если на дочери женишься – не пожалеешь… Очень благовоспитанная… Кх-кх-кх… Не отказывай мне, улым[4]… И уберечь ведь не смог их…

Перед тем как моего земляка положили на носилки и унесли, я успел вытащить из его нагрудного кармана носовой платочек. Проводив глазами санитаров до тех пор, пока они не скрылись за поворотом окопа, сидел на обвалившейся куче земли, как оглушённый. «Тяжёлая, конечно, у него рана, осколок живот порвал. Э-эх, только что ведь сидел, жалея погибших…» – с тревогой подумал я. Очень тяжело было мне, закрыв лицо окровавленными ладонями, горько заплакал. Не стеснялся и солдат, проходивших мимо, вернее, забыл об их существовании. Перестав всхлипывать, заметил зажатую между пальцев вещь, отнял от лица ладони – это был платочек Мирсаита-агая с пятнами крови. Умело вышитый по краям красивый платочек, видимо, подарок Таскиры, как память о ней бережно носил в грудном кармане. В ту же минуту успел осудить земляка за совершённую по отношению к своей жене измену, но, вспомнив его тёплый, ласковый взгляд, тут же и простил его. «“Улым” – почему-то так обратился ко мне, выходит, очень близким человеком был я для него», – подумал так, и снова мои глаза наполнились слезами. Вспомнив, как во время ураганного огня он обнял мою голову, пытался закрыть своим телом от пуль, до крови прикусил губу. Вдруг пришли на память слова агая о его тройном долге, стало быть, имел в виду свой долг перед двумя семьями, хотел объяснить это, но, как видно, не успел. Может быть, и постеснялся, испытывал неудобство передо мной. Как будто этот свой долг теперь мне поручает, в ушах слышатся тогда наполовину сказанные, а теперь полностью объяснённые слова: «А на моих плечах лежит тройная ответственность: спасти от немецких захватчиков свою семью в деревне Колка, сражаться за Таскиру и дочь в деревне Ардаклы, освободить Родину свою…» Хотя рядом, в окопе, и суетились мои товарищи, я ощутил себя оставшимся в одиночестве посреди поля. «Оставил меня одного Мирсаит-агай», – от этой мысли сердце у меня сильно заныло. Я постепенно возвращался в действительность. Представив, как оставшаяся в деревне жена Мирсаита-агая стоит, убитая горем, после получения «чёрной бумаги», в моей груди вспыхнул огонь ненависти, забыл даже о нестерпимо болевшей и гудевшей после контузии голове, приподнявшись, лёг поудобнее и нацелил винтовку в сторону фашистов, но вдруг раздался приказ отступать. Заменивший тяжелораненого комбата командир первой роты построил остатки батальона и заторопил в тыл.

«Мы обязательно вернёмся, отомстим за Мирсаита-агая, за всех своих погибших товарищей отомстим!» – с такими мыслями, еле двигая ногами, я шагал вслед за другими солдатами. Начавшийся сзади, со стороны немцев, гул всё больше нарастал, затем он стал слышаться и слева, и справа. Видимо, фашист пытается окружить нас. Успеем ли выскочить из котла? Впереди – неизвестность. Оглушённый, ушедший в себя от осознания потери Мирсаита агая, я всё шагал и шагал. «Нет, не выживет мой агай, слишком сильно был разорван у него живот», – от этой мысли сердце беспрестанно ныло, да и отступление не добавляло оптимизма…

…День близится к завершению, вечереет. Видавшая виды старая арба, считая на дороге каждую колдобину, подпрыгивает, передок, издавая противный, свистящий скрип, действует на нервы. Саврасая кобыла, отгоняя облепляющих её глаза и мучающих мух, беспрестанно мотает головой, позвякивая уздечкой, всхрапывает. Старик – борода с вершок, сидит, свесив с арбы ноги, и не спускает глаз с лошади. После довольно долгого молчания, повернулся ко мне и заговорил:

– С фронта возвращаешься? – Я не успел ответить, он задал следующий вопрос. – В Ардаклы к кому едешь?

Потирая начавшую ныть от неудобного сидения раненую ногу, я растерялся, не зная, что сказать. Хозяин лошади тряхнул вожжами:

– Но-о-о! – Он пристально посмотрел на меня, едва не протыкая взглядом. – Что за дело в нашей деревне, спрашиваю, что-то никак не признаю тебя.

– Аманат[5] должен передать семье Мирсаита-агая… – Поняв, что бабай всё равно не отстанет, сказал напрямую, как есть.

Специально сделал упор на слове семья. Бородач некоторое время ехал молча, затем произнёс:

– Стало быть, к Таскире, – затем продолжил: – Слышал я, что Мирсаит остался лежать на полях сражений. Хотя и пытались они скрыть свои отношения, но шила в мешке не утаишь. Ладно, что было, то быльём поросло, хорошим был человеком, жалко, что погиб…. Ха-а-ай, да разве только он, сколько людей полегло, там – немец, здесь – голод свирепствовал.

В это время наша подвода обогнула гору, и мы уткнулись в показавшиеся впереди первые дома. Старик махнул хворостиной в сторону растущего посередине деревни высокого тополя: 

– Вон, видишь, одинокое дерево, там и живёт Таскира со своей дочерью, не ошибёшься, дочка – копия Мирсаита.

Когда подъехали к дому и остановились, я был несказанно удивлён. Мощные ветки взметнувшегося высоко к небу тополя были растопырены в стороны точь-в-точь так же, как на том тополе во дворе дома Хатифы. Оба тополя очень похожи друг на друга, что было тоже очень удивительно. «Словно близнецы», – промелькнуло у меня в голове. Дерево так завладело моим вниманием, что я долго не мог слезть с повозки, после некоторой возни с помощью своей палки опёрся на землю. С лета сорок первого, после того памятного кровопролитного боя, ещё целый год принимал участие в различных сражениях, на Сталинградском фронте получил тяжёлое ранение, во время наступления осколок мины раздробил ногу. Два месяца пришлось проваляться в госпиталях, в итоге нога перестала сгибаться в колене, после меня признали непригодным к военной службе… Арба со стариком двинулась дальше, а я по тропинке поковылял к дому без ворот, палка моя всё время за что-то цепляется, с обеих сторон поднимается высоко выросшая трава. Кажется, вот-вот из дома выйдет Хатифа. В окне как будто зашевелилась занавеска, внутри дома что-то загремело и упало на пол. Когда подошёл к крылечку, открылась дверь, и снова я поразился – передо мной появилась мать Хатифы! Встал, как вкопанный, в растерянности, женщина смерила меня с ног до головы взглядом и уставилась на блестевшие на груди медали.

– Кто нужен? – Приветливый, мягкий голос хозяйки заставил меня вздрогнуть, он не был похож на громогласный разговор Ханифы-апай, заметив на лице родинку, вспомнил, что у Ханифы-апай её не было, но отметил, что эти две женщины несомненно очень похожи друг на друга: «Удивительно, и так, оказывается, бывает! Тополь, хозяйка, а если ещё и дочь на Хатифу похожа?»

– Вы… Вы Таскира-апай? – Испытывая неловкость, я сделал ковыляющие движения на месте, от этого покачивания мои медали весело зазвенели.

– Да, – ответила женщина, прищурив глаза. – Здешний ли, что-то не узнаю?

– Мы с Мирсаитом-агаем вместе воевали. Когда виделись в последний раз, он… его тяжело ранило… После дороги наши разошлись…

– Прошлым летом? Похоронка пришла… Слышала, что пришла… – Голос Таскиры-апай задрожал, то ли голова у неё закружилась, обеими руками схватилась за перила крылечка. – А где он похоронен?..

– Этого я не знаю, апай. – Тут же сунулся в карман. – Вот, Мирсаит-агай просил передать…

Узорчатый платочек так и оставался в пятнах крови. Я всё время носил его в кармане, а сейчас вот бережно протянул женщине. Серые глаза хозяйки широко открылись, губы задрожали.

– Он носил его с собой как память о вас… – Я сознательно соврал. А может быть, так оно и было, ведь он передал мне его только после тяжёлого ранения.

– В другом кармане носил и берёг платочек от жены… – Ещё одну новость открыла мне апай. – Так написал мне Мирсаит в своём письме… В молодости хотя и любила, но замуж выйти не смогла, парень мой погиб трагически. Потом Мирсаита встретила, и жизнь вроде бы наладилась. Но увы… Если уж не везёт в жизни, то и счастья не видать, счастье моё, видно, в одиночестве…

Таскира-апай поднесла платочек к лицу, понюхала его, единственная слезинка покатилась по щеке и повисла на подбородке.

– Этот платочек Мирсаит-агай передал мне, наверное, в качестве аманата. Как бы ни было, думаю, именно он оберегал, спасал меня… 

– Здравствуйте. – Я вздрогнул и обернулся. И как это мы не услышали звука шагов: девушка с косой в руках настороженно посмотрела на нас попеременно. Горящие из-под белого платка серые глаза были Мирсаита-агая, даже тёплые лучи её взгляда были его. Старенькое платье ладно облегает фигуру, показывая всю красоту девушки.

– Вот и дочка пришла с работы, – сказала хозяйка, спрятав за спину платочек. – И я как раз только что освободилась… Это сослуживец твоего отца, вместе воевали…

– Здра… Здравствуйте. – Растерявшись от красоты девушки, я потерял дар речи. – С фронта… С войны возвращаюсь… Заглянул к вам, чтобы выполнить просьбу Мирсаита-агая.

Девушка молча обошла меня, прислонила косу к стене дома и поднялась на крылечко.

– Сейчас самовар вскипит, заходите, чаю попьём, – сказала Таскира-апай с улыбкой, обернулась и крикнула скрывшейся за дверью дочери: – Собери на стол, дочка.

Я отказался от приглашения. Хромая, подошёл и поднял оставленную девушкой косу, под пристальным и оценивающим взглядом хозяйки повесил её на сук стоящей в трёх шагах буйной черёмухи. «Будь спокоен, Мирсаит-агай, платочек твой передал, как ты и хотел, обещаю беречь, заботиться о твоей семье». Охваченный сладкими мыслями, точно зная, что вскоре снова появлюсь здесь, пошагал в сторону своего дома. Прилетевшая и севшая на ветку тополя птичка проводила меня, весело щебеча.

[1] Агай – дядя, уважительное обращение к старшим.

[2] Бешмет – верхняя одежда; стёганка.

[3] Кустым – братишка.

[4] Улым – сынок.

[5] Аманат – завещание, завет.