Галина Осташевская. Красный цветок

Новороссийск. Малая земля. Лето 1943 года. Вот уже почти полгода, как мы живем в окопах.

Всю землю здесь впереди, по бокам и сзади вдоль и поперек перепахали снаряды. Тысячекилограммовая бомба, упавшая рядом с окопом, засыпала все кругом глиной, похоронила под ней редкую зелень.

На обожженной земле не было видно ни единой травки. Кусты, обычно в это время пышно зеленеющие, стояли на ветру обугленными прутиками.

Беспрерывные разрывы мин и автоматно-пулеметные смерчи помяли и скосили кусты винограда, превратив их в жалкий валежник.

А ведь когда-то здесь было виноградное поле, на нем трудились люди, пели песни, лакомились сочным виноградом.

Слева от окопа видны были белые камни – развалины винодельческого совхоза. Гитлеровцы ежедневно обстреливали эти камни, и от них поднимались кверху удушливые облачка пыли.

Окружающий пейзаж был однообразным и желтым. Ни одной травинки, ни одного листика. Никаких признаков жизни, даже муравьи перестали ползать по опаленной жаром земле.

Днем нестерпимо пекло солнце, ночью жалили комары и мошки. В единственном ручье, протекавшем в долине Безымянной, иссякла вода. И вскоре он совсем пересох, земля на дне его потрескалась от жары. Невдалеке перед окопами, на солнцепеке лежали несколько фашистских трупов. Трупы разлагались, отравляя воздух зловонием, мешали жить. Когда ветер дул с той стороны, где они лежали, кружилась голова и тошнота подступала к горлу.

Мы называли этот участок «Долиной смерти».                          

Мне запомнились два красноармейца нашего батальона. Николай Гуськов и Биктимеров Равиль, которые оборудовали себе окоп, углубив для этого бомбовую воронку. Наши окопы находились совсем рядом, и мне хорошо слышны были их задушевные беседы.

Долгие месяцы жили они вдвоем в одном окопе. И только темными ночами вылезали из своей ямы и ползком пробирались в лощину, находившуюся невдалеке, чтобы оправиться, размять отекшие ноги.

– Кажется, отдал бы полжизни за то, чтобы пройти пешком километр, почувствовать ногами землю, – сказал Гуськов, тронув товарища за худенькое плечо.

– Оказывается, сидеть на месте труднее, чем делать стокилометровые марши, – ответил ему Биктимеров.

Ежедневно на «Долину смерти» с неба обрушивались сотни бомб, снаряды разворачивали почву, и нельзя уже было понять, чего здесь больше – ржавых осколков или земли.

– Местность здесь хуже пустыни, – в тысячный раз говорил Гуськову его товарищ по окопу Биктимеров. – Пустыня свою красу имеет, над ней орлы летают, а здесь птицы не увидишь.

– Пожалуй, твоя правда, – соглашался Гуськов. – Вот что враг делает с природой, да и с человеком тоже… Раньше для меня земля запах имела, – разотру в пальцах щепотку, понюхаю, и сразу на душе веселей, а сейчас… Тяжело на душе, и только когда вижу убитого фашиста, становится легче.

Впереди упала мина, оглушительно хлопнула. Выглянув из окопа, мы с санитаром ахнули. Не сон ли это? На глиняном бруствере их окопа колыхался красный цветок, неизвестно когда здесь выросший. Цепкий стебелек мака вызвал в памяти Гуськова картины мирной жизни.

– Девочка у меня, пять лет ей было бы теперь. Но вот не пощадили гады.

Из освобожденной деревни Гуськову написали о повешенной фашистами матери, о гибели жены и пятилетней дочери.

– У меня тоже дочка есть – живая, учится в школе, – сказал Биктимеров. – Но увижу ли ее, вернусь ли к родной своей семье, в родной колхоз. Я был конюхом, объезжал непокорных жеребцов. К сожалению, я оказался не в кавалерии, а в пехоте.

Гуськов стал рассказывать о своем колхозе, расположенном на берегу Дона.

– Да, хорошая была жизнь, – сказал Биктимеров.

– После войны должна быть еще лучше. Ведь мы, если вернемся, будем работать так, что руки будут гореть.

Цветок мака радовал двух породнившихся в окопе бойцов. Во время обстрела они накрывали его железной каской, а когда огонь прекращался, снимали каску, чтобы алые лепестки нежились под солнечными лучами.

Ночью к ним приползал усатый старшина, приносил в зеленом термосе остывшую кашу и флягу мутной воды на сутки. Днем мучила жажда сильнее  той, что донимала на маршах, когда отступали по пыльным шляхам Украины, делая до пятидесяти километров в невыносимую жару. Но мы оставляли по несколько глотков воды, чтобы вечером полить цветок.

Однажды на рассвете Биктимеров высунулся из окопа.

– Понюхаю, как пахнет цветок, – проговорил он.

«Да ведь маки не пахнут», – не успел сказать Гуськов: свистнула пуля и солдат, вскрикнув, свалился на дно окопа.

– Ты ранен? – испуганно спросил Гуськов, поворачивая его лицо к себе.

Я выползла из окопа, чтобы оказать первую медицинскую помощь.

Но Биктимеров был убит наповал. Гуськов долго смотрел на покрывшееся восковой желтизной, окровавленное лицо друга, делившего с ним все тяготы и невзгоды фронтовой жизни.

Не вернется в далекий край к седой матери ее ненаглядный сын. Напрасно будет ждать его возвращения. И дети не дождутся отца своего и кормильца…

Теперь Гуськов остался один в окопе со своим цветком, который стал ему еще дороже. Его тянуло к цветку, хотелось понюхать, прижаться к шелковистым лепесткам воспаленными, обметанными лихорадкой губами.

Ночью приползли товарищи из взвода и закопали Биктимерова в лощине. Гуськов упал на небольшой холмик и заплакал. Рыдания потрясали его здоровое, могучее тело, он плакал о разоренной земле, об убитой дочке и жене. Слезы текли из глаз, уносили из души боль.

В полночь приполз старшина, принес воду и передал приказ – на рассвете, после того, как взлетят три красные ракеты, подниматься и стремительно атаковать позиции фашистов. Узнав, что Биктимеров убит, старшина сокрушенно вздохнул.

– Ну, раз так, – сказал он, переменив тон, – получай двойную порцию воды – за себя и за него, да не забудь отомстить за своего друга.

Получив двойную порцию воды, Гуськов решил поделиться со мной  и санитаром, чтобы нас меньше мучила жажда.

– Нет, это нехорошо – пить воду убитого, – сказала ему я. – Давайте лучше выльем половину содержимого фляги на цветок.

– Готовьтесь. Старшина сказал, что завтра на рассвете идем в атаку. И если меня убьют, порция воды пропадет без пользы, – спокойно произнес он. Затем вторично протянул руку к цветку и вылил на него почти все, оставив на дне фляжки несколько глотков на всякий случай.

И вдруг темное небо прорезала ослепительная ракета и, будто надломившись в высоте, стремительно упала вниз. Немцы сразу же открывают минометный огонь по переднему краю. Мины шуршат в воздухе, словно стая пролетающих уток. Едкий дым затрудняет дыхание. Сухая земля сыплется на лицо и шею. Вторая ракета, роняя перья, летит над землей, словно жар-птица. Трещат пулеметы, рассыпая расплавленные брызги, взлетает третья ракета. Пора идти в атаку.

Вижу, как Гуськов тянется к каске, которой был накрыт стебелек мака, поспешно двумя руками надевает каску на голову и тут же при вспышке ракеты пуля срезает головку цветка.

Гуськов не спеша поднимается из окопа, страшный и великолепный одновременно, перебрасывает винтовку из левой руки в правую, становится на ноги.

– За мной, товарищи! – крикнул он.

Гуськов первым спрыгнул в траншею врага. Какой-то фашист выстрелил в него. Но он сильным ударом штыка заколол его. Гуськов бил кулаками, крошил направо и налево, обливаясь своей и чужой кровью… Убивая, он мстил за Родину, за Биктимерова, за жену, за дочку, за цветок…

Я оказала Гуськову первую медицинскую помощь. Из-за сильного кровотечения раненой руки пришлось наложить жгут и вместе с другими ранеными бойцами эвакуировать его в медсанбат. Однако Гуськов категорически противился эвакуации, заявляя: «Я крепкий, выживу, из своего батальона никуда не уйду. Прошу вас, лечите здесь. Ведь скоро все пойдут в наступление – освобождать Новороссийск».

Военным советом 18-й армии было разработано письмо-обращение к бойцам и распространено по окопам и блиндажам соединений. Люди резали руки и расписывались на нем кровью. Говорили, будто один экземпляр был послан Сталину, чтобы он понял, как дерутся солдаты.

«Отвоеванный нами у врага клочок земли под городом Новороссийском мы назвали «малой землей». Она хоть и мала, но она наша, Советская, она полита нашим потом, нашей кровью, и мы ее никогда и никому не отдадим… Клянемся своими боевыми знаменами, именем наших жен и детей, именем нашей любимой Родины, клянемся выстоять в предстоящих схватках с врагом, переломить его силы и очистить Тамань от фашистских мерзавцев…»

Из архива: май 2010г.