№5.2025. Зиннур Ураксин. Воин

Из воспоминаний командира эскадрона Башкавдивизии Анвара Насырова

 

Перевод с башкирского языка Юлдаша Ураксина

 

Вступление

 

Немало повестей, очерков, статей, воспоминаний написано о легендарной башкирской кавалерийской дивизии, о её славных воинах (именно немало, поскольку если сказать много, то это звучало бы как достаточно, довольно). Написано о рядовых бойцах и полковниках, генералах, о людях, которые были в самой гуще событий и вернулись с фронта, и о тех, кто остался на полях сражений. Эта вечная тема ярко освещена как профессиональными писателями и острыми на слова журналистами, так и учёными-историками. Подробно описан боевой путь дивизии – как крупные сражения с ненавистным врагом, так и отдельные эпизоды боев, подвиги бойцов-кавалеристов. Несколько позже вышла, говоря научным языком, обширная монография участника Великой Отечественной войны, кандидата исторических наук Таминдара Хажигалиевича Ахмадиева, который провёл документальное исследование тех событий в книге «Башкирская кавалерийская дивизия» (Уфа, 1992).

Таминдар-агай долгие годы не мог взяться за эту книгу. А ведь он был человек, собравший наиболее объёмный материал о дивизии из военных архивов. Историк месяцами проводил время в Подольском военном архиве министерства обороны. Основательно приступил к работе, только выйдя на пенсию, когда здоровье его уже было порядком подорвано, да и то после наших настоятельных просьб. Самочувствие уже не позволяло трудиться слишком усердно. Но ветеран всецело исполнил свой священный долг – долг человеческий и долг воинский.

Сказать, что о дивизии написано много книг, в общем-то не будет преувеличением, хотя, без сомнения, и в них невозможно написать о каждом из тысяч сражавшихся воинов.

Судьба свела меня с одним из них, с командиром одного из двенадцати эскадронов Анваром Хатиповичем Насыровым. Мне довелось с ним познакомиться, дважды встретиться близко, подолгу жить в одной комнате. Показалось мне, что стыдно называть себя писателем, если не изложу на бумаге всё то, что он рассказал о себе и о войне, а также я сам слышал, пережил. Мысли и чувства переполняли меня…

Несомненно, я не ставил целью освещать весь славный путь дивизии, заново излагать уже известные факты, однако захотелось попытаться красочно рассказать о яркой судьбе одного из героев, ставшего легендой.

 

 

Четырнадцатая операция

 

Как я уже сказал, с этим легендарным человеком судьба свела меня дважды. Оба раза случайно. Несмотря на разницу в возрасте, мы быстро близко сошлись и стали друзьями, раскрывали друг другу потаённые мысли, обменивались мнениями.

В первый раз это случилось во время отдыха в санатории «Юматово». В один из солнечных летних дней в санаторий разместились около двухсот бывших бойцов башкирской кавалерийской дивизии. Устраивать для них специальные заезды было очень хорошей традицией.

В двухместную комнату, в которой я располагался, вошёл высокий, стройный, сухощавый человек возрастом под шестьдесят. Строгое лицо с открытым высоким лбом украшали орлиный нос и живой взгляд карих глаз.

– Анвар Насыров, будем знакомы, – представился он, протягивая широкую ладонь. Поздоровались и сразу же подружились. Своей простотой, дружелюбием он притягивал к себе окружающих.

Анвар-агай снял рубашку, чтобы помыться, и я сразу заметил у него на спине огромные шрамы, рассекающие ребра наискосок.

– Это что у вас, агай? – спросил я полушутя. – Никак немец саблей рубанул?

– Э-э, нет. Немцы саблями не воевали. Лошадей и тех использовали только для перевозки грузов или для разведки. Это вражеская мина по мне прогулялась, след оставила. Взорвалась аккурат надо мной, вот осколками и посекло. Хорошо ещё, что не по голове. Осколки воткнулись в спину вместе с ватой и тряпьем. Сначала врачи то ли не все их разглядели, то ли не обратили внимания… Пока в госпитале лежал, спина загноилась, подскочила температура. Уже бредить стал. Только тогда и прооперировали, вытащили все осколки, промыли. Всю спину раздербанили, три ребра отрезали, а я даже и не знал о том. То-то намучился... Когда рана начала подзаживать, гноя откачали – немерено. Оказывается, вата тем опасна, что гниёт при попадании в рану. Где-то полгода ходил с совсем дырявой спиной. На моё счастье, всё же постепенно, постепенно и кожа затянулась, и мясо наросло.

Дивизия и здесь в санатории жила своим уставом. Прежний командир полка Тагир Таипович Кусимов чувствует себя, как и раньше, командиром. Одну ногу у него отрезали по колено, ходит на протезе. Бойцы как выйдут на улицу, так и крутятся возле него. Раз как-то мы с Анваром-агаем проходим мимо.

– Эскадронный, – разнёсся громовой голос, – гвардии старший лейтенант Насыров!

– Й-я! – машинально воскликнул Анвар-агай, едва не взметнув ладонь к виску. Оказывается, он и не заметил генерала, стоявшего в сторонке.

– Сходи-ка, притащи шахматы, сейчас разочек поставлю тебе мат!

– Есть!

Анвар-агай тут же выполнил «боевой приказ».

Когда в кругу бывших бойцов появляется командир санитарного эскадрона Сулу-апай Ахметова, все наперебой стараются уступить ей место, высказать тёплое словечко. Сулу-апай садится вместе с ними, берет папироску и тут же молодецки закуривает. Рассказывает что-нибудь смешное, подшучивает.

Дни отдыха проходят быстро, и я уехал домой, расставшись с ветеранами. Позже ещё много раз разговаривал с Анваром-агаем по телефону, а вот для встречи времени никак не находилось.

…Судьба неожиданно снова свела нас вместе. На этот раз уже в больнице. Кровать в палате возле меня пустовала около недели. В один из дней прихожу в палату после лечебных процедур, а там лежит Анвар-агай Насыров.

Тепло обнялись, приветствуя друг друга.

– Вот как судьба распорядилась, довелось встретиться снова, – говорит он, – а ведь между встречами пронеслось аж двадцать пять лет…

Агай, как и прежде, живой, радушный. Ходит – словно на коньках скользит, не угонишься. Однако чуть припадает на левую ногу.

– Левую почку удалил ещё в мае, всё никак не заживёт после операции, – спокойно рассказывает он, – камнями забилась. Больше четырёх сантиметров, чуть мясо насквозь не пробили, проклятые. Пришлось удалить. А куда деваться?

– А ведь и я тоже мучаюсь с этими почками, агай, – говорю.

И стал он мне давать разные советы.

Расспросили друг у друга, что же происходило за эти двадцать пять лет. Анвара-агая, оказывается, выбрали председателем Совета ветеранов сто двенадцатой кавалерийской дивизии.

– Из тех, кто тогда воевал в дивизии, нас осталось всего-то в живых шестьдесят два человека. Да и постарели мы сильно. Я и сам уже перешагнул за восемьдесять четыре.

– Маладис, агай. Нисколько не сдал, – подбадриваю я. Говорю это искренне.

– Эх, братишка. На моём месте другой бы наверно давно отдал концы. После той войны я, можно сказать, прошёл ещё одну войну. Четырнадцать операций пережил. Четыре раза был в состоянии клинической смерти. На теле живого места не осталось. И горло резали, и на глаза операцию делали. Самое худшее – это аденома. Дней пятнадцать был без сознания. Жена, которая сидела возле меня, выхаживала, сама перенесла инсульт – и вот умерла через год. Не могла меня пережить. А теперь мне уж всё равно. И смерти не боюсь, я жду её. Достаточно пожил на свете.

– И всё же умирать-то наверно не хочется, агай?

– Ну уж нет, – улыбается в ответ, – разве может надоесть человеку жизнь, её свет? Даже согласился вот на операцию по удалению почки. И ничего, хожу ещё. Вторая-то пока работает.

Агай увлечённо рассказывает о виденном, о пережитом на войне. По-прежнему горит желанием добиться вручения звания Героя горячо любимому генералу Шаймуратову. Это желание стало целью его жизни.

– Он ведь, как никто другой, достоин этого звания. Не дошла награда до адресата из-за ошибки. Вот только немного поправлюсь – пойду на приём к президенту.

Всё, что рассказывал мне воин в этот раз, постепенно выстраивалось в моей голове в последовательную цепочку. Сравнивая его рассказы с тем, что мне приходилось читать или слышать до этого из разных источников, удивительно ясно обрисовало конкретные очертания и сформировалось в единый красочный образ. Чтобы не потерять эту восхитительную картину, спешу сделать записи на листах бумаги. Уже позднее, сравнивая услышанное со статьями и документами, я окончательно убедился в их поразительной искренности и правдивости. Нет ни крупинки надуманного, всё – истинная правда, как она есть.

 

 

Судьба героя

 

Насыров Анвар Хатыпович родился 24 августа 1919 года в бедной крестьянской семье деревни Султанай Кушнаренковского района. Окончив четыре класса начальной школы в деревне, учился затем в Кушнаренковском сельскохозяйственном техникуме, успел поработать в своей деревне завклубом, учителем в деревне Казанчи Аскинского района, в 1939 году исполнял обязанности завуча в средней школе в Арибаше (ныне Татышлинский район).

В 1940 году добровольцем уходит на финскую войну, а с окончанием войны молодого человека отправляют на учёбу в Новосибирское военное училище.

21 июля 1941 года отправляется в Москву и служит там командиром взвода в военном училище имени ВЦИК.

С 10 октября принимает участие в боях под Москвой в должности командира роты.

В декабре 1941 года его вызывают в Уфу, здесь он назначается командиром эскадрона триста тринадцатого полка формировавшейся тогда Башкирской кавалерийской дивизии.

В 1942 году принимает участие в крупных сражениях в составе сто двенадцатой (шестнадцатой) башкирской кавалерийской дивизии. В конце того же года получил тяжёлое ранение.

В 1943–1945 годах служил командиром роты учебной бригады.

1 июля 1945 года демобилизован военным инвалидом второй группы. В июле 1945 года Советом Министров БАССР назначен заместителем Исполкома Байкибашевского (сейчас Караидельского) райсовета.

1946–1948 учится в Высшей партийной школе.

С 1948 по сентябрь 1951 года работает председателем исполкома Караидельского райсовета.

С 1951 по февраль 1959 года работает председателем исполкома Миякинского райсовета.

С 1959 по 1960 год работает председателем исполкома Калтасинского райсовета.

С февраля 1960 года – председатель колхоза «Октябрь» Миякинского района.

В 1966 году переезжает в Уфу и с этого времени по 1984 год работает начальником УРС объединения «Башнефть», заместителем директора по сельскому хозяйству.

В 1984 году выходит на заслуженную пенсию. С 1985 по 1991 год читает лекции в обществе «Знание».

Вместе с женой Вазирой Гатиятовной вырастили пятерых детей. Вместе прожили пятьдесят три года, в 1996 году его спутница жизни окончила свой жизненный путь.

Старший сын Олег уже на пенсии, заслуженный энергетик РСФСР.

Дочь Лариса – врач высшей категории, отличник здравоохранения России.

Сын Дамир – военный лётчик, полковник в отставке.

Сын Салават – инженер паровых котлов.

Сын Ким – предприниматель, сейчас живёт в Миякинском районе.

Трое внуков, три внучки, два правнука.

Награждён тремя орденами, имеет несколько медалей.

На сегодняшний день является председателем Совета ветеранов сто двенадцатой Башкавдивизии, продолжает активную деятельность.

 

 

Отцовские наказы

Рассказ от первого лица

 

Отец и дед – родились и выросли здесь же в Султанае. Строгие они были, но справедливые. Однажды дед захворал какой-то тяжёлой болезнью. Купили белой муки, стали специально для него выпекать хлеб, замешанный на масле. И мне маленькому тоже очень хотелось поесть этого хлеба. Старик не съедает всё сразу, оставляет понемногу, кусочки прячет под подушку. Я подкараулил момент, когда он заснул, вытащил тихонько один кусок и хотел убежать. Отец это заметил, схватил меня за руку и крепко скрутил одно ухо. Было очень больно. Я тогда едва сдержался, не заплакал, но с тех пор никогда больше так не поступал.

Ещё дважды попадало мне от отца. Как-то раз он сидел возле дома, отбивал ручную косу. Забежал в наш двор соседский жеребёнок. Деревенские не любят, когда на двор заходит чужая скотина. «Иди-ка, выгони!» – сказал мне. Я подошел к жеребёнку сзади и схватил за хвост. Жеребёнок напугался, дернулся, аж подпрыгнул. Я и сам перепугался и неожиданно для себя ругнулся вслух нехорошими словами. Наслышался от деревенских мужиков, у отца ведь такой привычки не было.

Отец подозвал меня к себе и схватил за ухо: «Где таких слов набрался?» Я говорю: «Услыхал от соседа». – «Ещё раз такое от тебя услышу, рот зашью!» – и ухо так сжал, что я едва не закричал, как резаная коза, но стерпел и на этот раз. Позже, когда узнал, что означает такое ругательство, и самому стало стыдно. Больше в жизни ничего подобного не произносил. «Никогда не дергай скотину за хвост! – ещё раз крутанул он мне ухо. – Мог ведь копытами по зубам получить. Ладно обошлось. Повезло…»

Ещё и в третий раз крепко влетело от отца – за курение. Из любопытства поднял и раскурил брошенный неизвестно кем окурок. И каким-то образом заметил отец такое непотребство. «Ещё раз увижу эту дрянь у тебя во рту, привяжу в сарае и выпорю», – сказал коротко и внушительно. Я испугался. С тех пор никогда не курил и не пробовал табака, даже на войне. Атай так крепко давал наставления, на всю жизнь хватало.

Отец одним из первых в 1929 году организовывал на селе колхоз. Многие не понимали и не принимали этого. Особенно те, кто позажиточнее. К тому же вместе с организацией колхозов началась повсеместная борьба с людьми, которых называли кулаками. И в нашей деревне два-три крестьянина были зажиточными, решили, что председатель может им пришить такое клеймо, и захотели от него избавиться. Для исполнения задуманного наняли бедного кузнеца Абдуллу. Отец всегда возвращался домой поздно, с наступлением темноты, шёл через реку. Злоумышленник спрятался в зарослях ивняка, а в руках держал наготове петлю из вожжей. Когда отец поравнялся с ивой, где прятался Абдулла, тот набросил петлю на шею и давай тянуть. Однако отцу повезло, что у него на плече висело ружьё. Петля зацепилась за ствол, который и не позволил сразу сдавить шею. Отец одной рукой стал перехватывать ружьё, оно и выстрелило. Разбойник от неожиданности упал в реку, ослабил удавку. Отец, тут же перехватив аркан, сумел повалить злодея и связать ему руки. Сам же и отвёл его в колхозное правление. Вызвали милицию из райцентра. Незадачливый убийца всё выложил, как и кто его сподвиг на преступление. Выслали наряд, чтоб арестовать организаторов, но они в ту ночь уже сбежали из деревни. С тех пор никогда в тех краях не появлялись, то ли подались в Сибирь, то ли в Среднюю Азию. Никто их больше не видел, никто о них не слыхал. Как сквозь землю провалились.

Абдулла был сильный мужик. Он рассчитывал подвесить отца на ветке ивы, чтобы подумали, будто он сам повесился. У него вся жизнь не ладилась, всё было плохо, неужто рассчитывал таким образом поправить дела? Отец не дал посадить Абдуллу. Пятеро детей – все мал мала меньше. Наверно решил, что проклятье детей на него падёт. Тот Абдулла сам не выдержал стыда, собрал свою семью и навсегда уехал из деревни.

В 1935 году хлеб плохо родился, колхозы переживали трудные времена. Ещё, как на грех, два жеребёнка во время сенокоса случайно забежали под косилку, порезали ноги. Отец, увидев это, решил, что всё равно не жильцы, велел жеребят зарезать, а мясо раздать колхозникам. Для голодных людей это казалось спасением.

Мой отец, хоть имел всего четыре класса образования, стал активистом, неспроста его назначили председателем колхоза. Так он руководил довольно долго. Два года были тяжёлые, неурожайные. А в 1937 году зерно неожиданно дало небывало богатый урожай, колхоз с отличными показателями выдвинулся в число передовиков.

Отец на радостях раздобрел, стал продавать в соседние районы излишки зерна, сена, а на вырученные деньги приобретал для колхоза нужный инвентарь.

Сразу нашлись завистники, донесли куда надо: «Так, мол, и так, Хатип Насыров распродаёт колхозное добро направо и налево. Он классовый враг!»

Тут же на кохозный стан прибывает одетый в суконную шинель, галифе секретарь обкома Быкин. С ним вместе – первый секретарь райкома Амиров.

– Вызвать ко мне Насырова!

От скирд сена, сложенных в поле, подходит отец.

– Давай сюда свой партбилет!

Вытаскивает – а что поделать?

Тот передает партбилет Амирову:

– На, держи, пусть пока полежит у тебя. Позже разберёмся.

Амиров забрал партийный билет в свой сейф. Отец, конечно, перепугался, ведь изъятие партбилета означало прямую дорогу в тюрьму. Видел сам, что вокруг происходит. Однако обстоятельства так сложились, что внезапно вскоре Быкина самого арестовали как врага народа, а потом и расстреляли. Такие были времена...

Добрый и терпеливый Амиров потом вернул партбилет обратно. Вот так, волею случая один коммунист в Султанае остался жив.

 

 

Самостоятельные шаги

 

Когда я окончил четыре класса, отец отвёз меня в Кушнаренковский сельскохозяйственный техникум учиться на агронома. Оставил в общежитии. Продукты, что положили мне в котомку на дорогу, в тот же день съели мальчишки. Что делать? Взял и ушёл обратно домой. Отец молча снова запряг лошадь, положил мешок картошки и отвёз меня обратно, но на этот раз поселил у одной русской старушки. Вот беда: ни слова не знал по-русски, кроме слов «спички» и «не понимай». Старуха поставила суп, а я сижу у окошка и даже ложку попросить не могу.

«Ложка, ложка...» – учит меня бабка словам, показывая предмет. Потом стала учить: «Подай то, подай это...» Так за три месяца выучился говорить по-русски. А обучение в техникуме шло в основном на башкирском. Потому что это был техникум для башкирских детей. Тогда же мне поручили поработать диктором в радиоузле. Даже платили за это три рубля в месяц. Мало того, ещё и научился работать с радиотехникой, стал собирать-разбирать радиоаппаратуру.

Да только вот предусмотренные планом пять лет доучиться мне не довелось. На третьем году учёбы очень тяжело заболел. Отвезли меня домой в деревню. Только немного пришёл в себя, встал на ноги – отец сказал: «Нечего бездельничать», и определил меня работать при клубе, заведующим.

Там я раздобыл радиодинамик, называется «колпак», приделал его к столбу повыше как мог и стал гонять разную музыку. Как вечер наступает – устраиваю концерт. Ставлю музыку, песни любимых артистов. Те, что нравятся людям.

Потом мне даже работавшие на току за речкой тётки говорили, что они под мою музыку, танцуя, работали.

А ещё через год поступил в Бирское педучилище. Тут-то и пригодились навыки русского, полученные во время жизни у старушки в Кушнаренково. По-русски я уже довольно сносно лопотал, стал даже татарский забывать, письмо давалось с трудом. Учитель татарского меня часто распекал: «Этот малец не любит мою науку или меня не любит. Совсем учиться не хочет!» И всё норовил исключить из училища, отправить домой.

Но всё же справился я. И татарский освоил. Мучился-мучился, а начал на трёх языках говорить. Подтянулся и по письму. Не зря говорят: «Терпение и труд камень перетрут».

 

 

Народная дивизия

 

Первый год Великой Отечественной войны был для страны чрезвычайно трудным. Враг, ворвавшийся на нашу землю, подступил к самому порогу дома, за ним оставались тысячи сожжённых деревень, разрушенных городов, погибших лучших сыновей. Но дух народа не был сломлен. Руководство страны искало и находило всё новые силы, способные противостоять врагу. В конце 1941 года, принимая во внимание многонациональность страны и возрождая в каждом народе национальный дух, чувство родной земли, возникла идея создавать особые национальные дивизии, полки из разных народов. Эти документы были доведены до всех национальных республик.

Государственный комитет обороны 13 ноября 1941 года издаёт постановление, на основании которого из Москвы в Башкирию поступает телеграмма:

«Идя навстречу пожеланию трудящихся Башкирской Автономной Советской Социалистической Республики, Госкомитет обороны разрешает в краткие сроки создать две башкирские кавалерийские дивизии. Номера 112, 113. Желаем успеха»^[1].

В целях исполнения данного постановления, бюро областного комитета ВКП(б) и Совет народных комиссаров БАССР 17 ноября 1941 года принимает постановление «О формировании двух кавалерийских дивизий из местной национальности»:

1. Постановление Государственного Комитета обороны от 13 ноября 1941 года о создании двух башкирских кавалерийских дивизий одобрить и принять к неуклонному исполнению.
2. Выполнение Постановления Госкомитета обороны по формированию двух кавалерийских дивизий считать важнейшей задачей всей общественности Башкирии.

Предложить секретарям районных и городских комитетов ВКП(б), председателям районных и городских исполкомов Советов, районным и городским комиссариатам немедленно приступить к отбору личного состава для формирования дивизий из местной национальности – башкир и татар, физически здоровых, крепких и морально устойчивых, в возрасте не старше 40 лет.

3. Для практической работы по формированию и материальному обеспечению кавалерийских дивизий создать комиссию в составе тт. Вагапова (председатель), Буренкин (зампредседателя), Ибрагимов, Спорыньина, Набиуллина (члены). В районах и городах создать комиссии в следующем составе: секретаря районного комитета, городского комитета ВКП(б), председателя исполкома городского и районного Совета депутатов трудящихся, районного, городского военного комиссара.
4. Предложить областной комиссии разработать мероприятия по всем видам материального обеспечения формируемых дивизий и внести на утверждение бюро обкома ВКП(б) и СНК Башкирской АССР к 20 ноября 1941 года.
5. Потребовать от районных и городских комитетов ВКП(б), районных и городских исполкомов, районных и городских военных комиссариатов обеспечить каждого призываемого в кавалерийские дивизии за счёт личных, общественных (колхозных) и районных ресурсов соответствующим обмундированием и снаряжением (полушубок белой дубки и шапка-ушанка, сапоги, брюки ватные, гимнастёрки, две пары нательного белья, одна из них тёплая, две пары тёплых портянок, шерстяные перчатки – варежки, два полотенца, носовые платки, поясные и брючные ремни, вещевой мешок, котелок, фляга, кружка, ложка и бритвенный прибор).
6. Потребовать от районных и городских комитетов ВКП(б) райгорисполкомов, райгорвоенкоматов обеспечить каждого призываемого бойца наилучшим строевым конём, снаряжением, ремневым недоуздком, уздечкой, торбой, щёткой, скребницей и овсом не менее одного центнера.
7. Считать целесообразным дислоцировать формируемые дивизии в Башкирии на базе отмобилизованных и уходящих на фронт 74-й, 76-й кавалерийских дивизий.
8. Бюро обкома ВКП(б) и Совнарком Башкирской АССР придают исключительно важное политическое значение делу формирования башкирских кавалерийских дивизий и считают делом чести Башкирской партийной организации и всех трудящихся Башкирской республики сформировать боевые дивизии большевистски организованные, подобрав бойцов и командно-политический состав из людей, до конца преданных делу партии Ленина – Сталина, способных защищать нашу Родину до последней капли крови, до полного разгрома врага.

Секретарь обкома ВКП(б) И. Аношин

Председатель СНК БАССР С. Вагапов^[2]

 

Отбор воинов в дивизию рассматривается на открытых собраниях. У будущего воина не должно быть провинностей, судимостей. Таких и вовсе не допускают до рассмотрения. Должен быть сильным и физически здоровым. Отбор проводят райкомы, военные комиссариаты. За два месяца основные силы дивизии уже были собраны. Национальный состав их следующий: башкиры – 81,5 %, татары – 14,5 %, русские – 3,3 %, другие национальности – 0,7 %. Члены и кандидаты ВКП(б) – 21,4 %, комсомольцы – 10,7 %. При отборе бойцов сильное внимание уделяется возрасту: большинство воинов – люди зрелого возраста: 70 % – 35–40 лет, остальные ненамного моложе или старше, по социальному составу 66,6 процентов – колхозники (другими словами, основная часть – деревенские жители)^[3].

Снабжение дивизии лошадьми, провизией и прочими потребностями полностью осуществляется за счёт районов, совхозов-колхозов, предприятий и отдельных людей. Действительно, за очень короткий срок народ обеспечивает это воинское формирование всем необходимым. Поэтому очень верно дано определение «народной дивизии» в нашей литературе. В публицистике это определение так и закрепилось прочно.

«Районными организациями было произведено обеспечение бойцов всем необходимым снаряжением, спецодеждой, продуктами, лошадьми и сеном, овсом. Довольно быстро из районов поступили сообщения о выполнении задания. Каждый район, колхоз старался перевыполнить задание»^[4].

В феврале дивизия полностью была укомплектована бойцами, командирами, лошадьми и всем обмундированием. Началась военная подготовка. Взводы, эскадроны, полки расположились по деревням вдоль реки Дёмы, начались учения. Наверно не осталось в устье Дёмы поляны и лужайки, куда бы ни ступила нога нашего коня.

Учения хотя и проводились, конечно, деревянным оружием, но были максимально приближены к боевым условиям. Сражаясь с саблей, отрабатывая удары направо-налево, всё же надо одновременно уметь противостоять орудиям, пулемётам и автоматам. Приучались производить внезапные конные атаки.

К марту 1942 года дивизия окончила подготовку и отчиталась о готовности к приёмке государственной комиссией. 22 марта в торжественной обстановке дивизии было вручено знамя Президиума Верховного совета БАССР. Таким образом, дивизия стала отдельной боевой единицей Красной армии. Уже в апреле конная дивизия отправляется на фронт.

 

 

Винтовкой и саблей

 

Ужас войны я в полной мере осознал под Москвой. Мне тогда шёл всего двадцать первый год. Наша армия завязла в тяжёлых оборонительных боях. Вдруг в один из дней, когда уже начали готовиться к наступлению, приходит приказ:

– Явиться в штаб армии!

Прибыл. В штабе приказывают возвращаться в Уфу, явиться в командование формирующейся кавалерийской дивизии. Подписано самим Иосифом Сталиным. Сильно расстроился тогда.

– Оставьте меня с моими ребятами, будем вместе гнать немцев! – попытался я отказаться. Какой там! Начальник штаба показывает подпись Сталина. Оказывается, по всей стране начали формировать национальные дивизии, полки. Из нашей части двенадцать офицеров отозвали прямо из участвующей в боях армии и отправили в Уфу. Начало 1942 года. Что поделать – приказ есть приказ. Мы же думаем – если останемся здесь воевать, быстрее победим немцев.

Дали пять дней отдыха, чтобы съездить до дома. Приехал. Утром просыпаюсь, мать сидит у изголовья:

– Ах, сынок, волосы-то твои посеребрились...

– Не может быть, – говорю.

– Да вот считала, тридцать шесть седых волос насчитала. И что же, пока война закончится, останется ли чёрных волос?

– Кто знает, – только и ответил.

 

 

С Шаймуратовым с глазу на глаз

 

С окончанием отпуска прибыл на станцию Дёма. Тут уже полным ходом идут военно-тактические учения.

Командир дивизии полковник Минигали Шаймуратов тоже здесь. Он лично знакомится с каждым командиром подразделения, вплоть до командиров взводов, разговаривает.

Вот и до меня дошла очередь.

– Лейтенант Насыров!

– Хорошо, садитесь! – после того как я вошёл и отдал честь. – Где успели повоевать?

– Под Москвой…

– Я ведь тоже оттуда. Служил в корпусе генерала Доватора.

Смотрю на широкий лоб Шаймуратова, изборождённый морщинами, на его статную фигуру.

– Сейчас получишь эскадрон. Назначим тебя комэска, в третий полк.

– Так я же в пехоте служил, товарищ полковник.

– Ничего. Из какого района? В детстве же наверно ходил пасти лошадей в поле?

– Да, бывало. Ночами напролёт на Чермасане верхом ходили. Если только коня дадут, конечно.

– Раз так… На выпасе ходили же верхом на неосёдланных лошадях? Значит, знаешь, с какой стороны к лошади правильно подойти. Вот уже наполовину готовый кавалерист… Остальному научишься. И саблей помашешь. Больше добавить нечего.

– Разрешите идти, товарищ полковник!

– Идите! Коней, людей, имущество принимайте с особой тщательностью. Чтоб без брака! С завтрашнего дня начнутся учения.

 Так началась моя жизнь кавалериста. Коней приучаем, сами обучаемся. Конечно же, не доводилось до сих пор махать шашкой. Ну, научился. Пришлось сначала порубить немало деревцев, чучел…

 

 

На линии фронта

 

Станция Ефремово Брянской области – последняя точка движения дивизии на колёсах по железной дороге. Некоторые полки, эскадроны выгружались и на других станциях. Наш эскадрон сошёл на землю на станции Турдей.

Первый эшелон прибыл 25 марта. Дальше передвижение в дневное время запрещено. Враг, как только замечает какую активность, сразу начинает бомбардировку эшелонов. До нашей станции доносятся глухие звуки разрывов снарядов. Не скажешь, что война совсем рядом, навроде как раскаты грома вдалеке. Вечерами на горизонте видны красные всполохи – будто зарницы. Разгрузка эшелонов начинается с наступлением темноты и продолжается всю ночь, фашистские самолёты-разведчики так и шныряют повсюду в воздухе, непрерывно наблюдают, что делается на земле. Эскадроны высыпают из вагонов и сразу распределяются по лесным массивам, рощицам, зарослям, каждый в отведённом месте. Второй и третий эшелоны тоже прибыли и разгрузились ночью. Это дело растянулось почти на месяц. Когда заняли свои позиции, личный состав получил оружие: каждому солдату автомат, патроны, гранаты... Здесь же и миномётные расчёты, и артиллеристы, они получили свои орудия. Дивизия теперь в дополнение к саблям получила и огнестрельное оружие. Враг будет поливать нас огнём. Но и мы хорошо вооружены – это вселяло уверенность.

Началась новая жизнь дивизии, фронтовая. Каждый день изучали новое оружие, навыки обращения с ним, разборку-сборку, отрабатывали стрельбу – всё это происходило очень сжато и интенсивно. Так продолжалось ещё одна-две недели, затем дивизии пришла команда на выдвижение. Боевым порядком двинулись в сторону линии фронта – к Воронежу. Перемещаемся только по ночам, днём занимаем замаскированные позиции. Так по мере продвижения стали чётко слышать артиллерийскую канонаду, орудийные выстрелы, грохотание взрывов. Навстречу мимо нас нет-нет да и проезжали в тыл машины с ранеными. Однако до сих пор всё ещё не встретились с врагом лицом к лицу, никак не дойдём до линии боевого соприкосновения.

Проходим через деревни, оставленные немцами. Как бы скрытно мы ни передвигались, немцы, оказывается, уже знали о нашем приближении. Местное население запугивали и устраивали против нас провокации. Мол, из-за Урала движется конная «дикая» дивизия, они сжирают на своем пути кошек-собак и даже не гнушаются человечиной, отступайте, бегите вместе с нами. Народ, конечно, им не верил, и никто к немцам не присоединился. Встречали нас со слезами радости на глазах.

Вскоре и над нами с самолёта разбросали листовки. Написано по-русски. Только здесь уже не обзывают «дикими». Читаем обращение следующего содержания: «Вы великие потомки Салавата! Ваши предки смело сражались за свободу от русских царей! Переходите на нашу сторону. Воюйте на нашей стороне против тирании Сталина. Давайте вместе вернём свободу вам и вашей стране!» Собрали листовки и побросали в костёр: «Мы вам ещё покажем нашу “дикость”!» – сгорающие в огне фашистские воззвания только ещё пуще разжигали нашу ненависть.

В июле 1942 года начались первые серьёзные столкновения. Все бойцы моего эскадрона вошли в горнило войны впервые. Когда со свистом пролетает пуля, воет падающая мина – ребята с непривычки пригибаются, съёживаются. Мне уже прежде пришлось близко столкнуться с войной, такие вещи были привычны, но очень раздражали разрывные пули. Даже попадая в листву, разрываются с каким-то ужасным звуком, разлетающиеся осколки тарабанят по каске. Не пробивают насквозь, но сильно угнетают. При бойцах хожу не пригибаясь. Просвистевшая пуля уже не представляет опасность, её звук слышишь только после того, как она уже пролетела. Объясняю это солдатам.

Здесь пока не главное направление ударных сил противника. Понемногу выравнивая линию фронта, стали готовиться к обороне: наша задача состояла в том, чтобы связать юго-восточную группировку немцев. Самим наступать пока не приказано.

Дошли до определённой позиции, начали копать окопы, траншеи. Не успели до конца окопаться, тут немцы пошли в атаку.

Наша дивизия сражалась в составе восьмого кавалерийского корпуса. Постепенно приходило понимание, что главное направление удара приближается к нам, немцы шли на Сталинград. На нашем фронте с каждым днём бои становились все ожесточённее. Главные силы немцев двигались в направлении Воронежа и Сталинграда. «Линия обороны дивизии довольно широкая, больше 12 километров»^[5]. Для эшелонированной обороны это считается очень много. Некоторые авторы, публицисты проводили мысль, что на этой войне применение кавалерии было самоубийственно, оно того не стоило. Враг наступает на танках, а мы с конницей да саблями. Эта мысль не совсем точна. При умелом использовании и эскадроны представляли собой очень эффективную силу.

Углубили окопы, усилили оборону, а вот уже новый приказ: в сорока километрах отсюда немцы прорвали оборону, не успели туда вовремя подоспеть стрелковые части, противник, воспользовавшись ситуацией, пошёл вперёд, стараясь расширить плацдарм.

С наступлением темноты мой эскадрон выдвигается на заданное место. Нашу перегруппировку немец не заметил. Добрались за два часа, отвели лошадей на задние позиции и принялись копать траншеи, окопы. К рассвету уже была готова новая линия обороны. Залегли. Оружие приготовили, только артиллерии нет. «Немец непременно отсюда пойдёт», – говорит командир полка по телефону, приказывает стоять твёрдо. Солнце немного поднялось над горизонтом, когда на склоне показались первые отряды немцев. Идут свободно, вразвалку, не прячутся, автоматы болтаются за спиной, похоже, и не подозревают, что мы уже здесь. Или думали подействовать нам на психику.

Подпустили их ближе и открыли огонь. Передние попадали, задние встрепенулись, зашевелились, побежали в нашу сторону. Пулемёты застучали безостановочно, только успевай ряды прочёсывать. Оставшиеся залегли за пригорком. Немного времени прошло, попёрла новая колонна. И её положили. Они такого сопротивления не ожидали. Коней пока не выпускаем, может, больше не сунутся? Скоро появились самолёты. Покружили, покружили и улетели. Всё же, видать, не главное для них направление, наступать пока перестали. И танки не лезут. Ночью вернулись обратно на прежний оборонительный рубеж. Здесь тоже сражение в самом разгаре.

Середина лета. Стойбища, посевы, сенокосы – всё вытоптано, всюду веет пылью. Душа болит от такой картины. Деревни стоят безлюдные, половина выгорела, обратилась в пепел, людей нигде не видно. Тут и там по одиночке бродит отбившаяся от стада, одичавшая домашняя скотина. Что ни говори, а жалость берёт при виде этих несчастных испуганных одиноких животных.

Держим оборону по реке Олыме, точь-в-точь такая же, как наша речка Дёма. Мы на левом берегу, они на правом. Держим противника, не даём двигаться на восток. Задача такая – полностью остановить, связать на этом направлении, не дать окружить Москву.

 

 

Сабельная атака

 

Туманное утро, воздух дрожит зыбким маревом. Духота, тяжело дышать. Вдруг в тумане зазвучали звуки гортанной немецкой речи: гур-гур-гур... Идут, проклятые. Фигур пока не разглядеть. Всё ближе грохотание танковых моторов. Даже артобстрел не проводили, видно, решили нас запросто смести, раздавить. Как только из тумана выплыли первые силуэты, все наши автоматы, два пулемёта открыли огонь. Те залегли. Не прошло и пятнадцати минут, пошла новая волна, но и этих мы уложили. Враг поменял тактику. Открыли огонь по нашим окопам из миномётов, артиллерии. Мины и снаряды так и посыпались отовсюду. Началась форменная свистопляска... Затем они опять только пошли в атаку, но тут с правого фланга выскочили наших два взвода верхом на конях с шашками наголо. Не успели те глазом моргнуть, как джигиты достигли цели. Рубим направо и налево, где голова отлетит, где рука. Не привыкшие к холодной рубке на саблях, немцы дрогнули, побежали не оглядываясь. Нам только того и надо. Догоняем на лошадях и рубим с плеча. Только отогнали обратно до первых позиций, команда: «Назад! Преследование прекратить, лошадей в укрытие!» Сделали как положено и прыгнули обратно в окопы, снова взяли в руки автоматы.

Появился самолёт-разведчик. Покружился-покружился над нами как коршун и исчез. Не стреляли, не бомбили, наши позиции изучали. Через время прилетели уже бомбардировщики и давай «наглаживать» наши окопы, только держись! Кто-то пытается стрелять из автоматов, да куда там! А наших истребителей в небе нет. И зенитное орудие слабовато бьёт, всё мимо. Заровняли нас с землёй, разгладили. Похоже, разведали и лесок, где мы коней прячем, два самолёта отправились туда и давай там бомбить. Кони хрипят страшно, рвутся с коновязи, взывают о помощи. У которых постромки оторвало, те сорвались и давай скакать беспорядочно туда-сюда. Некоторые из солдат, не выдержав, ползком пробирались к конюшне, желая вывести своих коней из-под бомб куда-нибудь подальше. Несчастные лошадки перепугаются, бедняги, жмутся головой к хозяину, некоторые, повинуясь команде, даже на землю ложатся.

Два часа бомбили, проклятые. Много коней загубили. Там с разорванными животами лежат, тут по поляне носятся обезумев, будто одичалые. Моего коня, к счастью, не задело. Немцы и в дальнейшем регулярно стали повторять эти бомбёжки, хотели оставить кавалерийскую дивизию без конницы. Мы лошадей всё глубже прятали, углубляли конюшни в землю, делали настилы из бревен, маскировали травой, но всё же несли потери.

 

 

Опасная ошибка

 

Выдвигаемся в сторону города Елец. Закрепились на новом месте. Командир отправил двоих солдат по правую сторону от позиций – посмотреть, кто там расположился, кто наши соседи. В утреннем влажном воздухе голоса звонко разносятся далеко вокруг. Эти двое подходят к деревне, разговаривая по-башкирски. На окраине деревни стояло гумно – довольно большая рига, крыша покрыта соломой.

Только приблизились к окраине села, как вдруг неожиданно с той стороны застрекотал пулемёт. Упали наши на землю, распластались.

Как так?! Тут же немцев быть не должно. Командир стал звонить по телефонной связи. Оказалось, там наши стрелки советские, только вчера заняли позиции. Арестовали они этих двоих, стали разбираться. Сами ещё и удивляются: «Идут какие-то двое с оружием, говорят не по-нашенски, то ли румыны, то ли мадьяры, ну, мы и открыли огонь». Вот тебе на!

После этого вышел приказ по Шаймуратовской дивизии: «Вне расположения части по-башкирски не разговаривать».

 

 

Бои за Лобановку

 

Почти каждый день меняем расположение, двигаемся хоть и медленно, но на запад. Приказано атаковать, выдавливать врага из занятых мест. Вот ещё новый приказ: взять Лобановку, Озерки, Толасновку.

Лобановку должен брать 294-й полк. Командир очень грамотный, опытный майор Гарей Нафиков. В деревне сосредоточены крупные силы противника. Есть танки, полки СС. Нафиков с тремя эскадронами атакует всю ночь и, потеряв много солдат, к утру всё же занимает Лобановку. Однако ситуация крайне тяжёлая. Враг уделяет этому участку особое внимание. Похоже, здесь у них опорный пункт. Наш 313-й полк стоял в резерве, немного погодя приходит приказ: «Командирам полков Макаеву, Кусимову выдвинуться на помощь Нафикову».

Два дополнительных полка подоспели ночью, помогли выбить немцев из Лобановки. Однако в тяжёлом бою, к сожалению, командир полка Нафиков самоотверженно погибает. Его тело под огнём вытащить сразу не смогли. Солдаты спрятали погибшего командира на поле ржи, вплотную подходящем к деревне. Утром приказ Шаймуратова: тело погибшего командира вынести в тыл.

Дополнительными силами сумели остановить врага, атака ненадолго прекратилась, но это было только затишье перед перегруппировкой войск и нового наступления. Как раз в этот момент удалось вынести убитого командира.

Залегли мы среди ржаного поля у края деревни. Такая высокая рожь, почти в полный человеческий рост. Укрепляем позиции, копаем окопы. Земля сухая, жёсткая, аж лопата звенит. Ждём очередного сильного натиска.

Тут я заметил, что на том краю поля стоят скирды сена. Рядом заметил вражеского часового. Что там такое? Охрана же не просто так. С одним бойцом незаметно подобрались и сняли часового. Проверили скирды – а там под одной из них полным-полно продуктов: колбаса, консервы, шоколад… Даже спирт нашли с коньяком. Видно, готовили для штаба. Действительно, враг здесь, похоже, окопался надолго. Хотели сразу всё к себе перетаскать, да опасно. Если с той стороны заметят, накроют огнем. Отрапортовал командиру полка. Он только махнул рукой: «Ладно, идите ночью».

Посреди ржаного поля снова копаем окопы, наша задача – держать оборону. Смотрим, вдруг из леса показались семь-восемь всадников на лошадях. Направляются в нашу сторону, похоже на разведгруппу. Явно не догадываются, что мы здесь залегли. Все верхом на лошадях, посередине офицер. У меня был один очень меткий стрелок.

– Сможешь снять офицера? – показываю ему. – Только не насмерть, но чтоб с коня упал.

Стрелок прицелился, сделал только один выстрел, попал точно в колено. Аж коленная чашечка отлетела. Тот, перекувыркнувшись, упал, прямо там же, где стоял.

Нам только того и надо было. Группа поняла, что попала в засаду, всадники развернулись и поскакали назад. И своего старшего офицера позабыли. Мои бойцы быстро сбегали, притащили ко мне уже связанного. Смотрю, успел сорвать погоны, только на рукаве не успел, нашивка осталась.

– Обер-лейтенант?! – говорю.

Он понял, что попался, вытаращил на меня глаза:

– Политишен? Комиссар? – зубами заскрипел, ненависть во взгляде. И неожиданно, смачно с лязгом плюёт мне прямо в лицо. Явно фашист. Злость мгновенно вскипела, ударила в голову. Вынул пистолет и выстрелил ему в грудь. Не удержался. Командир полка за такое взгрел меня по полной. Если узнают, говорит, в штабе дивизии, останешься без звания, коли такое ещё раз повторится.

– За обнаружение склада тебе благодарность, за потерю языка – выговор!

– Есть, – отвечаю. Что ещё мог сказать? Это мне послужило уроком. Ладно хоть всё обошлось.

Вскоре враг опять повёл артподготовку. Только держись! Бьют из всех орудий, миномётов, всё это рвётся прямо над головой. Снова приказ от Шаймуратова: «Оставить Лобановку, отступить назад». Немцы пошли в наступление, окружают, за лесом подошёл танковый полк. Не удержать деревню, только люди полягут зря. Нужен манёвр.

Стали отступать прямо под огнём. Вынуждены выводить коней из укрытий. Пока я взнуздывал своего Орлика, осколок ударил ему по зубам, порвал губу и отскочил мне в каску. В голове зазвенело, думал, пробило каску. Снял, посмотрел – нет. Только большая вмятина, удар был сильный, голова звенит. А у Орлика нижняя губа разорвана, кровь течёт. Тут же позвал коновода Сафиуллина Нигмата-агая, велел отвести к ветврачу зашить губу. Зашили. Губа потом зажила, срослась, лошадь горемычная так и ходила дальше. Кони – они такие терпеливые. Когда подхожу к своему коняге, душа теплом наполняется. «Если бы тот осколок не ударил и не разбил твои зубы, что было бы с моей головой?» – спрашиваю его. А он так понимающе кивает в ответ, кладёт свою раненую голову мне на плечо.

Не прошло и часа, два новых полка и остатки бойцов из полка Нафикова покинули деревню. Немцы опять заняли пустую деревню. Наш генерал грамотно применял военную тактику.

Через день снова заняли эту деревню, а бои не утихают. День ото дня разгораются, становятся ожесточённей. В перерывах между атаками работают немецкие снайперы. Бьют откуда-то с высот. С высоких деревьев, что ли, и не поймёшь. Около меня одному парню прошила грудь проклятая пуля, прошла через позвоночник. В таких случаях долго не живут, повредило спинной мозг.

– Товарищ командир! Сумка! – только и успел сказать, а лицо уже стало серым, откинулся навзничь. «Эскадронные документы в сумке», – кажется хотел сказать. Забрали сумку. Самого захоронили здесь же в окопе.

Продолжаем держать оборону в ржаном поле. Танки, которые близко подходят, наловчились забрасывать гранатами. К вечеру атака стихла. Кажется, больше не рвутся в Лобановку.

 

Ряды бойцов сильно поредели, погибли оба командира взвода, много раненых. За эти бои мой коновод Сайфуллин Нигмат Сафиевич был награждён медалью «За отвагу».

Даже на беспрестанно гремящей разрывами и грохотом войне случаются минуты и порой часы тишины. Один вечер был похож на какое-то чудо – не то что снарядов не слышно, даже ни одна пуля не просвистит. Полный покой. Словно войне конец. В ушах, привыкших к беспрестанному грохоту, от тишины аж звенит. Сон никак не идёт в голову, встал и вышел из блиндажа. Вечер прохладный, через расстёгнутую гимнастёрку грудь овевает свежий ветерок. В нос бьёт запах созревшей ржи. На душе грустно. Не зная, куда девать тоску, решил пойти проведать коней.

         – Стой! Кто идёт!.. – прозвучал грозный окрик часового.

– Я это. Командир эскадрона, – спокойно отвечаю. Называю пароль.

– Проходите!

Зашёл в конюшню, подхожу к своему Орлику. Узнав меня, он тихонько всхрапнул, словно в благодарность, что я его пришёл проведать. Чувствительная скотинушка. Погладил шею, прислонил свою голову к его лбу. Возле глаз влага, кажется, будто плачет, родненький... К горлу подступил комок, чуть сам не расплакался. Вспомнил долину Чермасана, вспомнил, как на выгоне купал лошадей, как плавал, держась за холку. На память нахлынули воспоминания.

Почувствовалось, будто гладят меня по лицу мягкие руки матери. Душа растворилась, размякла. Долго стоял так, не в силах выйти из этого состояния, как вдруг рядом просвистела пуля. Немец-таки решил: не дам им спокойно спать! Была у них такая привычка – ни с того ни сего палить по ночам в нашу сторону. Может, так от страха стреляют.

Встряхнулся, слетели остатки сна. Осторожно пробрался в землянку, растянулся на лежанке. Тут проснулся ординарец:

– Товарищ лейтенант, простите, задремал, не заметил, как вы вышли.

– Ладно, спи, успокойся! – отвечаю.

– Весь сон пропал ведь, а. Вспомнил свою девушку Марьям из деревни, – разговорился он.

– А у меня мама перед глазами, – шепчу в ответ. – Ладно, давай спи, остальных не то разбудим.

Сам никак не могу уснуть, долго лежал. «Эх, поскорей бы закончилась эта ненавистная война. Нет ведь, враг всё рвётся, никак ему дыхалку не перекрыть. Мне бы жениться, завёл бы хозяйство, детишек растил…»

 

Осень 1942 года пришла рано и сразу принесла холода. В ту осень командование раскрыло главную цель врага – все силы, всю мощь направить на Сталинград, на помощь дивизии, потерпевшей неудачу, соединиться с окружёнными частями, выровнять фронт. Наш кавалерийский корпус сейчас же выдвинулся в том направлении, чтобы не дать соединиться вражеским частям. С этой целью был открыт новый юго-западный фронт.

Наша дивизия в составе восьмого кавалерийского корпуса отправилась под Сталинград. «Дивизия, в основном составе, по степному бездорожью, скрытно от вражеского наблюдения, пройдя 554 километра, через 28 дней после выхода из пос. Тербуны, 8 ноября 1942 года, вышла к правому берегу Дона, остановившись в окрестностях посёлков Слащевский, Затонский, Тюкановский. Уже через несколько часов полки заняли оборону лицом на запад…»^[6]

Здесь, конечно, не так, как на Брянском, Воронежском фронтах. Ни деревца, чтоб спрятаться, ни кустика. Голая степь с ковылем. В эти дни Минигали Шаймуратову было присвоено воинское звание генерал-майора.

 Дивизия перешла в наступление в направлении железнодорожной станции Облавская. Смяли вражеские части, приготовленные к отправке в Сталинград. Вихрем прошлись по железнодорожным станциям, сокрушая всё на своём пути. Здесь враг сосредотачивал основное направление удара. В воздухе – полное превосходство в самолётах, на земле танки – дай бог терпения. Наступают то с одной стороны, то с другой. Но в последнее время стала усиливаться и наша артиллерия, они-то в основном и крушили танки. Помнится, огромное мужество и точность стрельбы показывала батарея под командованием Сайфуллы Хабирова. Работа своей артиллерии вселяла в нас уверенность и безграничную радость.

В декабре натиск немцев вроде немного ослаб. Станции в направлении Сталинграда были в наших руках, ни один эшелон противника не мог пройти. Так понемногу противник сам стал переходить к обороне.

 

 

Прорубь

 

Лежим прямо напротив вражеских позиций. Выдохлись и они, и мы, нет сил наступать. Между нами протекает небольшая речка. Река степная, берега пологие, сплошь заросшие камышом с обеих сторон. Вода на реке замёрзла, а лошадей надо поить, да и самим пить что-то надо. Мои солдаты взяли разрешение сходить ночью прорубить лёд. Сходили, проделали дорожку в камышах, как наступает ночь – таскают оттуда воду. Напротив, на позициях немцев, видно, тоже не хватало воды. Повадились лазить в нашу прорубь за водой.

Снова мне докладывают: один солдат с той стороны, гад такой, под утро таскает воду из нашей проруби. Просят разрешение устроить засаду. Разрешаю.

Залегли в камышах. Шестеро солдат. Тот воришка, глядь – опять под утро пробирается к воде с вёдрами.

– Хенде хох!

Пустые вёдра с грохотом отлетели в сторону. Привели его в блиндаж. Совсем мальчишка, юнец безусый. Допрашиваю через переводчика.

Ничего толком ответить не может, только знай твердит одно и то же: «Гитлер капут, Гитлер капут…» Что делать? Выяснилось – ординарец. Один мой боец из кавалеристов, мужик здоровенный, как медведь, сидел-сидел, слушал-слушал да вдруг как рассвирепел:

– Ты что нас за идиотов держишь?! Позволь-ка, командир, я ему один раз врежу, чтоб забыл навсегда своего Гитлера.

– Отставить, – говорю, памятуя свой неудачный допрос обер-лейтенанта. У моего кавалериста кулак здоровенный, размером с армейский черпак. Раз вдарит, челюсть выворотит. От греха подальше говорю ему: «Стоп!» Побыстрей сплавил пленного в штаб полка. Пусть делают сами что хотят.

Больше с той стороны к нашей проруби никто не ходил. Да и наши стали осторожней. Могут на ночь посадить в засаду снайперов.

 

 

Две похоронки

 

Дерёмся не щадя живота, не пропускаем врага к Сталинграду. Иногда становится совсем плохо. Но приказ есть приказ – ни шагу назад! Мой эскадрон расположился в одной глубокой речной пойме. Больше вокруг и спрятаться негде. Готовимся к контратаке, поглядываем наверх в ожидании зелёной ракеты. Мой коновод Нигмат Сафиуллин пошёл за Орликом, чтобы привести ко мне.

Немцы засекли наше расположение, начали миномётный обстрел. Спрятаться негде. В какое-то мгновенье обожгло шею, словно она загорелась. Провёл рукой – под кожей кусок металла, из раны хлестнуло кровью. Вырвал, отбросил осколок, стал заматывать шею бинтом.

И вот тут-то прямо над головой разорвалась вторая мина. Сноп осколков одновременно вонзился в спину словно тысяча игл. Поясницу, позвоночник, ребра осыпало горячим металлическим градом, несколько из них впились в лопатки. Мелькнула мысль: «Только бы не проникло в лёгкие», после чего потерял сознание.

Успел отдать команду в атаку, а сам остался лежать на месте уже без сознания. Подбежавший санитар снял одежду, перебинтовал, остановил кровотечение. Между тем, ведя коня под уздцы, прибежал и Нигмат-агай.

– Всё! Командиру конь больше не понадобится, – сказал санитар, – много крови потерял. А если осколки проникли в лёгкие, то, скорей всего, имеется ещё и внутреннее кровотечение.

Слышавший это начальник штаба полка сообщил командиру полка по телефону: «Ему жить осталось пару часов».

Командир приказал комиссару отправить похоронку в деревню. Всё это слышал и мой коновод Нигмат Сафиуллин. Он передал коней заместителю командира эскадрона, а сам, взяв в руки автомат, отправился в окоп. В исступлённом отчаянии выскочил на бруствер и выпустил длинную очередь с криками:

– Сволочи! Командира убили! Мы вам отомстим! Смерть вам!

Вражеский снайпер в этот момент и всадил в него пулю, которая прошла навылет между лопатками. Сражённый свинцом, Нигмат-агай упал на дно окопа. В тот же день и в его родной Учалинский район ушла похоронка. Так в один день в сторону наших домов полетели две похоронки, неся горе в семьи. Здесь оборвались мои военные дороги. Дальнейшая судьба дивизии продолжалась уже без меня.

 

 

Новая встреча

 

Сорокалетний юбилей дивизии проходил в торжественной обстановке. Это была, кажется, первая высокоорганизованная встреча. Всё было устроено на государственном уровне. Меня назначили в группу по встрече ветеранов, по размещению в гостиницу.

Сидим в вестибюле гостиницы «Турист». Девушки распределяют прибывающих гостей. Из-за спины до меня доносится знакомый голос:

– Нигмат Сафиуллин. Из Учалов.

«Вай, что за дела? Это кто же? Неужто мой коновод Нигмат-агай? Не может быть…» Вскакиваю, подхожу ближе. Он при виде меня бросается в крик:

– Вай, товарищ командир, неужели вы? Вы же на моих глазах, можно сказать, погибли, санврач сказал: «Ему два часа жить осталось».

– Видишь же, я это! Аллаху хвала, хожу пока ещё!

Обнялись, сами и плачем, и смеёмся. Всё тот же приземистый, широколицый Нигмат-агай собственной персоной. Он, как и я, однажды погибнув от снайперской пули, воскрес заново.

Для меня это был праздник. Вечером пошли ко мне домой, разговаривали до рассвета. Сон не шёл в голову. Перебрали всех, кто ещё остался в живых. Что ни говори, а сорок лет жизни прошло. Порасспросили друг друга о семье. У Нигмата-агая трое детей, скоро собирается выдать дочку замуж. Готовится к свадьбе. Жена поручила привезти из города подарки сватьям на свадьбу, а у него совсем времени не осталось – байрам, торжества! Вздохнуть некогда. Тогда моя жена достала кое-что из своих заначек, выбрали вместе – вот тебе и готовы гостинцы. Ох и порадовался Нигмат-агай, был на седьмом небе от счастья. И я похвалил жену, какая она у меня запасливая!

На этом расстались с моей правой рукой, Нигматом-агаем. После ещё виделись только пару раз. А теперь и он уже упокоился на кладбище.

После его отъезда домой прошло три-четыре месяца – бах, получил квитанцию: пришла посылка по почте. Почтальон говорит: прислали два ящика, из одного что-то вытекает. Сходил, получил. Посылки от Нигмата-агая, в одной – тёплые шерстяные носки, перчатки мне, жене, детям. Во второй – мясо, конина. Три-четыре толстых казылыка, конское сало – ялы. Немного только сукровица потекла, к счастью, испортиться не успело. Кушали всю зиму, вспоминая агая добрым словом.

В Учалы много раз он меня звал, писал письма. Так и не успел до него доехать. Очень сожалею. Такая была наша встреча после похоронки – с безграничной радостью.

 

 

Путь раненого воина

 

Лежу в госпитале ни живой ни мертвый. Донеслось до меня сквозь туман в голове: на восток уходит поезд с ранеными. «Возьмите меня, – говорю, – до Уфы». Нет. Никак. «То ли доедем, – отвечает начальник состава, – то ли совсем не туда повернём». А состояние всё хуже. Видимо, опасается, что умру по дороге, а ему отвечать. «Не возьмёте – объявлю голодовку», – заявляю, хотя сам и так лежу едва дыша. Взяли. Специальный санитарный поезд это был. Полки подвесные, мягко покачиваются на ходу. Не трясёт. Как приду в сознание, первым делом спрашиваю: какая станция? Где едем? Волнуюсь, как бы в другую сторону не уехали.

– Пенза…

Подходит ко мне командир эшелона. Предлагает меня здесь оставить.

– Нет, – говорю. – Мне только в Уфу.

– Пришёл приказ: не везти раненых в родные края.

– Если так, я сейчас дам телеграмму командиру кавалерийской дивизии генералу Шаймуратову.

Подействовало, похоже. Даже про приказ больше не повторял. Качаясь на рельсах, едем потихоньку дальше в сторону Уфы. Каждый день делают перевязку на спину, уколы. А тело всё сильнее горит.

– Рана ваша воспалилась, зря не остались там в госпитале, – обронила медсестра.

«Нет!» – снова повторяю уже внутри себя. Только бы поезд от Кинели не повернул на Ташкент. Тогда сойду.

Снова всматриваюсь в окна. Расспрашиваю, боюсь пропустить. На моё счастье, поезд пошёл-таки в Уфу. Как же я обрадовался! В каком бы ни был состоянии – а на родину еду!

По прибытии на станцию Уфа меня увезли на санитарной машине. Доставили в госпиталь, разместили, кажется, сделали переливание крови. Наутро вижу: сидит рядом медсестра, а самочувствие моё всё хуже. Я её прошу:

– Отсюда через два квартала живёт моя сестра, после смены, пожалуйста, загляни, передай весточку от меня.

Послушалась. На утро моя сестрёнка сама уже тут как тут. Слёзы так и брызнули из её глаз:

– На тебя же похоронка пришла, родной! Мы с тобой успели попрощаться.

– Видишь, а я ещё живой. Скажи моим папе и маме поскорей, сестрёнка.

Дала телеграмму. Уже через день и отец приехал. Посмотрел-посмотрел он на меня:

– Ребёнка родная земля к себе притянула, приехал сюда умирать наверно, – а в глазах такая печаль, словно прощается со мной. Видать, совсем я был плох.

Утром мне сделали операцию. Отпилили три ребра, раскрыли рану на спине, собрали все осколки по крупицам. Вместе с осколками мины из спины удалили кусочки ваты, нитки, жжёную ткань. Всё, что проникло тогда – портило рану, гноилось, вызывало заражение. Всю спину заново перебинтовали.

«Кому я нужен теперь такой инвалид?» В голову лезли самые дурные мысли. «Эх. Если бы перед войной успел жениться. Была бы жена, остался бы и ребёнок, глядишь. А сейчас я как кукушка – без гнезда». Готов был насовсем распрощаться с миром. На сердце груз, тяжёлые думы и чувства. Тело словно разорвано на кусочки. «Если бы руку потерял или ногу – и то было бы легче...» – даже до таких мыслей доходило. Но, видать, каждому выпадает, что у него на лбу писано… Между тем то ли от ран, то ли от тяжёлых раздумий снова ухожу в забытьё, теряю сознание.

В один из дней прихожу в себя, а рядом сидит мама, гладит по голове, в глазах слёзы. Привезла свежего козьего молока. Глотнул раз-другой, и стало легче, словно душа обратно вернулась.

Около месяца сидела мама возле меня, успевала за один день съездить до деревни и обратно. Снова и снова отпаивала свежим козьим молоком.

Так, спустя некоторое время, ко мне стали возвращаться силы, уже начал садиться на кровати. Организм победил. Так что иногда сам на себя дивлюсь.

После нескольких месяцев лечения отпустили меня из госпиталя со второй группой инвалидности. А мне всего лишь двадцать шесть лет. Что делать? Сидеть на государственной шее? Нет, так не пойдёт. Надо работать.

Пришёл в Совет Министров, про инвалидность – ни слова. Взяли да и направили в Байкибашево заместителем председателя районного исполкома. (Тогда он был ещё самостоятельным районом, позже его объединили с Караидельским.)

 

С этого времени у воина открылось второе дыхание, началась вторая жизнь. Он поднимал послевоенные колхозы. Работал, не жалея ни души, ни тела, так, что забыл про свою инвалидность.

 

 

ЭПИЛОГ

Кинжал Будённого

 

Каждый раз, вспоминая о генерале Минигали Шаймуратове, Анвар-агай вскипал и горячился:

         – Вот ведь какая несправедливость! В дивизии, которой он командовал семьдесят восемь Героев Советского Союза! А у командира такого звания нет. В истории Великой Отечественной не было такой дивизии, в которой насчитается столько героев. А командир как будто не достоин звания?

Насколько я знаю, после гибели генерала его имя постарались забыть. Всё из-за несправедливости... Несправедливость эта связана с историей трагической гибели генерала, а начинается с командующего конной армии Будённого Семёна Михайловича.

Биография Шаймуратова, его пройденный военный путь, служба Отечеству чиста и незапятнана, полностью соответствует имени героя.

1919–1922 гг. – участие в Гражданской войне, затем учёба в Казани, Тамбове, Москве – в высшем общевойсковом училище при ВЦИК, где получил серьёзную подготовку в качестве кадрового офицера.

1931–1934 гг. – учёба в высшей военной академии им. Фрунзе. После этого два года служил военным атташе в Турции.

1935–1940 гг. – военный атташе в Китае и преподаватель военного училища в г. Кантоне. Это было учебное заведение, готовившее офицеров академии Мао Цзедуна.

С 1940 года был командиром полка по охране Кремля. Поскольку его хорошо знал И. В. Сталин, то и Будённый не хотел остаться в стороне. В этот период он преподавал в военном училище при ВЦИК. В Китае он даже служил вместе с Будённым. В этот период командир конной армии подарил ему кинжал, украшенный серебром.

Наш генерал – офицер, полковник, успевший прославить себя ещё до войны. За ту службу он был награждён двумя орденами Красного Знамени, медалями.

Великую Отечественную войну он встретил в качестве командира кавалерийского полка под Москвой. После этого прославленный командир был направлен на формирование Башкирской кавалерийской дивизии^[7].

Главная причина того, что ему не дали звание героя, кроется в его трагической гибели и в отношении к этой ситуации высшего командного руководства.

Когда он проводил глубокий рейд в тыл врага под Сталинградом, то с честью исполнил свой долг, однако попал в окружение. Немцы на пути его выхода возвели трёхслойную эшелонированную оборону, успев оборудовать множество огневых точек и выставив танки. У генерала имелась своя тактика по выходу из окружения. Он просит от командующего корпусом М. Д. Борисова немного времени. На это время дивизии необходимо было временно перейти к обороне, чтобы позволить разведке искать и найти слабые участки противника для прорыва из окружения. Будучи сам контразведчиком, Шаймуратов уделял большое значение изучению и прощупыванию противника. Однако командир корпуса беспрекословно приказывает:

         – Немедленно выдвигаться вперёд!

Те, кто видел Шаймуратова в тот момент, говорили, что он выскочил из штаба после разговора с Борисовым чернее тучи. Ведь это был прямой путь к гибели дивизии, бросание людей в открытую на вражеский огонь. Тогда Шаймуратов разделил дивизию на две части, а сам с тремя сотнями солдат и с охраной штаба двинулся в другом направлении. Когда фашисты окружили штаб, сгруппировали тут основные силы, полагая, что где-то здесь направление контрнаступления. Тем временем две группы атаковали в других направлениях, и дивизии удалось прорваться с меньшими потерями.

Командир дивизии сам принял бой в окружении, пошёл в атаку с обнажённой саблей, но пал, сражённый пулей. Тело генерала, изрешечённое пулями, попадает в руки врага. Фашисты сбросили тело в колодец на окраине села Штыровка. Такой исход событий повлиял на дальнейшую судьбу Шаймуратова. На всех официальных бумагах представитель КГБ проставил печать «Пропал без вести».

Сабир Ахматьянович Вагапов, сам участник формирования Башкавдивизии, а после войны ставший первым секретарём Башкирского обкома КПСС, продолжал изучать материалы дела. В декабре 1948 года он пишет письмо И. В. Сталину с обращением о награждении генерала званием Героя Советского Союза^[8].

Однако письмо до Сталина не дошло. Его помощник А. Н. Поскребышев передаёт данное ходатайство С. М. Будённому, поскольку требуется его согласование.

Старый маршал, увидев пометку «пропал без вести», опасаясь недовольства руководителя, пишет резолюцию: «Такого генерала не знаю». Эта резолюция становится чёрным клеймом на долгие годы и накладывает тёмное пятно на судьбу Шаймуратова. Так командарм Будённый вонзил, образно говоря, памятный кинжал в спину своего сослуживца.

А неугомонный Сабир Вагапов отправляет специальную комиссию на место гибели генерала. Останки генерала были найдены и извлечены из колодца. Проведена проверка и экспертиза, тело идентифицировано, истина установлена. Останки перезахоронили там же на воинском кладбище деревни Штыровка. Кинжал не был найден, вероятно, попал в руки к немцам...

К чему в итоге пришли?

«Звание “Герой Советского Союза” больше не присваивается, устарело», – такие ответы приходят сверху. А разве героизм может устареть вместе с изменением общественного устройства? Надо же думать в конце концов. Выходит, «Герой России» – слишком новое звание? Вот тебе и на!

         – Выйду из больницы, – говорит Анвар-агай, – соберу оставшихся бойцов дивизии и вперёд! Снова пойду, сначала к нашему Президенту, потом к российскому.

Терпения и здоровья тебе – воин, неутомимый кавалерист Анвар Насыров!

 

2004 г.

 

[1] Ахтям Ихсан «На огненных копытах». – Уфа, 1963. С. 8.

[2] Документы мужества и героизма. БАССР в период Великой Отечественной войны. Документы и материалы. Под ред. Т. Х. Ахмадеева и В. П. Иванкова. – Уфа, 1980. С. 224–225.

[3] Ахмадиев Т. Х. Башкирская гвардейская кавалерийская. – Уфа: Китап, 1999. С. 37.

[4] Ахмадиев Т. Х. Доблестный труд. С. 38.

[5] Т.Х. Ахмадиев. Доблестный труд. С. 38.

[6] Ихсан Ахтям. На огненных копытах. – Уфа: Китап, 1995. С. 66.

[7] Ахмадиев Т. Х. Башкирская гвардейская кавалерийская. – Уфа: Китап, 1999. С. 32.

[8] Хажиев Р. З. «Кто ты, Сабир Вагапов?» // Агидель. 2003. № 3.