Лев Усыскин. Суммируя о Гумилеве…

Однако, по некоторому размышлению, я пришел к осознанию того, что, напротив, поставленная редакцией задача достаточно интересна, зато вовсе не так проста, как кажется, ибо след, оставленный этим человеком как явлением, значительно шире его научных публикаций. Шире и сложнее – то есть, может быть рассмотрен в нескольких достаточно далеко друг от друга отстоящих плоскостях: не только как феномен развития науки, но и как артефакт массового сознания (в силу довольно массовой популярности идей Гумилева в достаточно широких кругах), а также как некоторое типичное явление русской интеллектуальной жизни, очень трудно классифицируемое и описываемое, но, во многих отношениях, показательное. Иначе говоря, Лев Гумилев стоит того, чтобы о нем поразмышлять – даже если считать его вклад в науку в полной мере ничтожным.

Выдающийся ученый. Байки и воспоминания

Известный петербургский востоковед среднего поколения, специалист по древнему Междуречью, Владимир Емельянов недавно написал в своем блоге небольшое воспоминание о публичных выступлениях Льва Николаевича времен ранней Перестройки:

1986 год. Я прихожу на первый курс Восточного факультета, и месяца через полтора на доске с расписанием вижу два объявления. Первое: состоится диспут проф. географического факультета Л. Н. Гумилева с д.ф.н., сотрудником Института востоковедения Л. Н. Меньшиковым, проф. Восточного факультета А. Д. Желтяковым и проф. В. Н. Гореглядом о закономерностях исторического процесса. Второе объявление: в Доме ученых состоится публичная лекция проф. Гумилева о пассионарности. Никогда не забуду ни первого, ни второго высокого собрания. На факультетском диспуте Гумилев раздел себя сам. Он буквально бравировал своим невежеством. И сказал он тогда дословно следующее: “Из всех языков я знаю только французский и немного фарси, и то писать по-французски не могу, потому что не помню, как там эти аксаны ставятся. Считаю, что можно быть специалистом по истории тюркских народов и без знания тюркских языков. Достаточно знать археологию и читать тома немецкой «Всемирной истории». Минут двадцать он говорил про связь этнических перемещений с пассионарностью. Потом полтора часа каждый его довод разбивали наши профессора. Ушел он совершенно побитый. Мы же, студенты-первокурсники, усвоили первый урок: для того, чтобы рассуждать об общем, нужно знать частности, а чтобы их знать - необходимо читать тексты в подлиннике. На публичной лекции в Доме ученых яблоку негде было упасть. Телевидение, фотографы, газеты. Как раз тогда, осенью 86-го, официально был разрешен Н. С. Гумилев. Поэтому праздновали не столько публичное выступление сына, сколько возвращение отца из официального небытия. Лев Николаевич был наделен превосходным чувством юмора, он постоянно острил, перебегал памятью то к стихам и путешествиям отца, то к стихам матери, и все это было в миксе с пассионарностью, с подходом к каким-то самодельным картам пассионарных волн... Народ в зале не помещался, радиотрансляция шла до выхода из здания. На лестнице сидели студенты, которые пытались конспектировать каждое слово. Тогда я понял, что Лев Гумилев – фигура публичная и популярная и что сказанное им быстро распространяется в молодежной среде. Некоторые студенты стали после той лекции бегать на его занятия на географический факультет. Он пускал всех. Помню, что с ним было очень просто. Он интересно рассказывал, объяснял проблемы трехсотлетней истории за пять минут, читал стихи, вспоминал анекдоты 20-х годов. Лекции были живые и веселые, а сам он – милый, обаятельный человек, желающий нравиться, актер в душе и поэт в мысли, – чрезвычайно врезался в память и слух (может, еще и потому, что мило, «по-вертински», грассировал).

Приведенное свидетельство демонстрирует, помимо прочего, и то качество Гумилева, которое принято называть невежеством: не отсутствие осведомленности как таковой, а отсутствие понимания границ своей осведомленности, результатом которого является постоянное нарушение этих границ, ставящее человека в смешное положение перед более знающими собеседниками.

В самом деле, Лев Николаевич считал себя автором некоторой генеральной концепции исторического развития, то есть самого высокого уровня обобщения исторического материала. Такие концепции по природе своей – схемы, модели – они имеют дело с несколько упрощенной реальностью, пренебрегающей какими-то частностями. Это – неизбежно. Но вот отношение к процессу схематизации может быть у автора концепции разным. Настоящий ученый упрощает реальность в муках – для него это сущее наказание, каждым фактом такого упрощения делающее все менее и менее однозначным последующее обобщенное высказывание. Таким был, к примеру, великий французский историк Фернан Бродель, написавший два многотомных обобщающих труда (но все-таки отнюдь не гумилевской глубины обобщения и широты охвата), в которых эти самые обобщающие суждения всегда высказываются в виде таких как бы полувопросительных гипотез, всячески подкрепленных фактурой, но не навязываемых, оставляющих пространство для корректировки и даже отрицания. Живых размышлений, делаемых автором совместно с читателем здесь и сейчас. Броделя читать далеко не так легко, как Гумилева, зато по прочтении его текстов возникает чувство некой самостоятельно проделанной умственной работы, даже не вполне совпадающей, возможно, своими выводами с мнением Броделя. Надо ли говорить, что сам Бродель проделал гигантский труд, изучая источники, читал их в подлиннике на всех основных европейских языках. (С Гумилевым же его роднит следующая деталь биографии: черновой вариант своего капитального трехтомника «Средиземное море» Бродель писал в заключении – точнее, в лагере для военнопленных, куда угодил после капитуляции Франции в 1940 г.)

Что же до Гумилева, то тут (как и в случае «отца» другой Великой Концепции – англичанина Арнольда Тойнби) «отсечение лишних подробностей» воспринималось, похоже, как облегчение, расслабление, снижение требований. Не царское это дело – сличать различные списки одной и той же летописи! Зато такая работа с фактическим материалом давала простор для публицистической хлесткости, иронии и т.д.

Рассказывают, что однажды Гумилев сидел на неком ученом совете, рассматривавшем возможность миграции каких-то древних народов через Мангышлакский полуостров. Присутствовавший в собрании великий археолог Сергей Павлович Толстов, жизнь проживший в обсуждаемой местности, высказался в том ключе, что такая миграция была невозможна в силу природных условий. «Ну, как же!» – с ходу возразил ему Гумилев. – «Вот ваш же дядя в 1920 году прошел от Форта Александровского (ныне – Форт-Шевченко – Л.У.) до Красноводска – и ничего!»

В этом был весь Лев Николаевич – осведомленный о том, что дядя Толстова-археолога, генерал-лейтенант В. С. Толстов, последний атаман Уральского казачьего войска, действительно прошел, спасаясь от красных, по тем местам суровой весной 1920 года. Остроумие данной ремарки как бы заслоняет «несущественные» детали: а именно разницу между двигавшимися налегке двумя сотнями казаков и кавалерийских офицеров и переселением больших масс гражданского населения несколькими столетиями раньше.

Впрочем, до середины восьмидесятых, то есть до того времени, когда монографии Гумилева хлынули отовсюду немыслимыми тиражами, оценки учеными его работ (знакомых им главным образом по отдельным журнальным статьям, выступлениям на конференциях или даже в пересказе третьих лиц) носили в основной своей массе довольно сдержанный характер. Многие по собственной инициативе оказывали Гумилеву содействие, принимая во внимание его сложную судьбу и замечательное происхождение. Так, Д. С. Лихачев вспоминал: «Я писал положительные отзывы на рукописи талантливейшего историка-фантаста евразийца Л. Н. Гумилева, писал предисловия к его книгам, помогал в защите диссертации. Но все это не потому, что соглашался с ним, а для того, чтобы его печатали. Он (да и я тоже) был не в чести, но со мной, по крайней мере, считались, вот я и полагал своим долгом ему помочь не потому, что был с ним согласен, а чтобы он имел возможность высказать свою точку зрения...»

Чаще же всего оценки компетенции Гумилева звучали в соответствии с такой примерной схемой: предположим, специалист по Древней Руси на вопрос о компетенции Гумилева ответит, что тот, конечно, Древней Руси не знает совсем, зато наверняка компетентен в тюркологии. Тюрколог же скажет, что как тюрколог Лев Николаевич – околонуля, но он зато имеет серьезные заслуги в археологии. Археолог же скажет, что в их отрасли имя Гумилева стало едва ли не нарицательным, но вот среди специалистов по древней Месопотамии… Каковые, в свою очередь, не признав Гумилева своим, предположат, что тот – знаток Древней Руси. Круг, таким образом, замкнется.

В связи с этим хочется вспомнить одно высказывание покойного Игоря Кона – известного популяризатора сексологии и смежных наук. Говоря о специалистах, работающих на стыке различных дисциплин, он как-то заметил, что про стоящего междисциплинарника узкий специалист обычно говорит иначе, а именно так: «этот парень в моей области находится на уровне знаний двадцатилетней давности, а вот в соседней он, похоже, оригинален». Мы видим, что это совсем иная оценка, нежели в случае Гумилева, размахивающего своей «междисциплинарностью» как знаменем…

Универсальное учение

Теперь бы надо изложить здесь суть историософской концепции Гумилева с последующим ее разоблачением. Эту работу, однако, уже сделали до меня и всяк лучше, чем я бы сделал ее сам. Потому лишь приведу здесь, с подобающими извинениями, более чем пространную цитату из очень дельной статьи «Учение Льва Гумилева» http://scepsis.ru/library/id_837.html , написанной Александром Яновым. Здесь, впрочем, надо оговориться, что и сам Янов – в каком-то смысле, коллега Гумилева по цеху, ибо тоже является автором и пропагандистом некоторой универсальной (впрочем, лишь в рамках русской истории) историософской концепции. Каковая принимается далеко не однозначно и подчас критикуется не менее ожесточенно, нежели труды Льва Николаевича. Что, однако, ничуть не снижает степени доверия к указанной статье. Подобно тому, как ничтожность «Новой хронологии» не умаляет качеств написанного тем же А. Фоменко «Курса дифференциальной геометрии и топологии».

Итак, вот некоторые фрагменты того, что говорит про концепцию Льва Николаевича Гумилева Александр Львович Янов:

Для того чтобы в открытие поверили, должен существовать способ его проверить, <…> оно должно быть логически непротиворечиво и универсально, то есть объяснять все факты в области, которую оно затрагивает, а не только те, которым отдает предпочтение автор, оно должно действовать всегда, а не только тогда, когда автор считает нужным, и т. д. Присмотримся же к ответам Гумилева с этой точки зрения, начав, как и он, с терминов и самых общих соображений о «географической оболочке планеты Земля, в состав которой наряду с литосферой, гидросферой, атмосферой входит биосфера, частью коей является антропосфера, состоящая из этносов, возникающих и исчезающих в историческом времени». Термин «биосфера» как совокупность деятельности живых организмов был введен в оборот еще в прошлом (19 – Л.У.) веке австрийским геологом Эдуардом Зюссом (гипотезу, что биосфера может воздействовать на жизненные процессы как геохимический фактор планетарного масштаба, выдвинул в 1926 году академик Владимир Вернадский). О причинах исчезновения древних цивилизаций философы спорят еще со времен блаженного Августина. Действительная оригинальность гипотезы Гумилева в том, что она связала два этих ряда никак словно бы не связанных между собою явлений — геохимический с цивилизационным, природный с историческим. <…> Для этого понадобилось ему, правда, одно небольшое, скажем, допущение (недоброжелательный критик назвал бы его передержкой), которое никак проверено быть не может. Под пером Гумилева геохимический фактор Вернадского как-то сам собою превращается в биохимическую энергию. И с введением этого нового фактора невинная биосфера Зюсса вдруг оживает, трансформируясь в гигантский генератор «избыточной биохимической энергии», в некое подобие небесного вулкана, время от времени извергающего на Землю потоки неведомой и невидимой энергетической лавы (которую Гумилев называет «пассионарностью»). Именно эти извержения пассионарности, произвольные и не поддающиеся никакой периодизации, и создают, утверждает он, новые нации (этносы) и цивилизации (суперэтносы). А когда пассионарность постепенно покидает эти новые этносы («процесс энтропии»), они умирают. Вот вам и разгадка возникновения и исчезновения цивилизаций.

Что происходит с этносами между рождением и смертью? То же примерно, что и с людьми. Они становятся на ноги («консолидация системы»), впадают в подростковое буйство («фаза энергетического перегрева»), взрослеют и, естественно, стареют («фаза надлома»), а потом как бы уходят на пенсию («инерционная фаза») и наконец испускают дух (или вступают в «фазу обскурации»). Все это вместе и называет Гумилев этногенезом.

Вот так оно, по Гумилеву, случается: живет себе народ тихо и мирно в состоянии «гомеостаза», а потом вдруг обрушивается на него «пассионарный толчок», или «взрыв этногенеза», и он преобразуется в этнос, то есть перестает быть просто социальным коллективом и становится «явлением природы». И с этого момента «моральные оценки так же неприменимы, как ко всем явлениям природы...» (там же). И дальше ничего уже от него не зависит. На ближайшие 1200—1500 лет (ибо именно столько продолжается этногенез, по 300 лет на каждую фазу) он в плену своей собственной пассионарности. <…>Вот, скажем, происходит в Западной Европе в XVI веке Реформация, рождается протестантизм и с ним буржуазия, начинается так называемое Новое время. Почему? Многие ученые пытались объяснить этот феномен земными и историческими причинами. <…>  Ничего подобного, говорит Гумилев:

«Реформация была не бунтом идеи, а фазой этногенеза, переломом {характерным} для перехода от фазы надлома к инерционной». А что такое инерционная фаза? Упадок, потеря жизненных сил, постепенное умирание. «Картина этого упадка обманчива. Он носит маску благосостояния и процветания, которое представляется современникам вечным... Но это лишь утешительный самообман {что становится очевидно}, как только наступает следующее и на этот раз финальное падение. Последняя фаза этногенеза деструктивна. Члены этноса... предаются грабежам и алчности».

Это, как понимает читатель, относится к западноевропейскому суперэтносу. Через 300 лет после вступления в «инерционную фазу» он агонизирует на наших глазах, он живой мертвец. И если мы еще этого не видим, то лишь по причине «утешительного самообмана».

Совсем другое дело — Россия. Она намного (на пять столетий, по подсчетам Гумилева) моложе Запада. Ей в отличие от него предстоит еще долгая жизнь. Но и она, конечно, в плену своего возраста. Именно этим и обусловлено все, что с ней сейчас происходит. Люди ломают себе голову над происхождением перестройки, а на самом деле ровно ничего загадочного в ней нет; «Мы находимся в конце фазы надлома (если хотите — в климаксе), а это возрастная болезнь». <…>

Смысл его гипотезы, как видим, заключается в объяснении исторических явлений (рождение новых этносов) природными (предполагаемыми извержениями биосферы). Но откуда узнаем мы о самом существовании этих природных возмущений? Оказывается, из той же истории: «Этногенезы на всех фазах — удел естествознания, но изучение их возможно только путем познания истории..,». Другими словами, мы ровно ничего о деятельности биосферы по производству этносов не знаем, кроме того, что она, по мнению Гумилева, их производит. Появился где-нибудь на Земле новый этнос — значит, произошло извержение биосферы.

Откуда, однако, узнаем мы, что на Земле появился новый этнос? Оказывается, из «пассионарного взрыва», то есть из извержения биосферы. Таким образом, объясняя природные явления историческими, мы в то же время объясняем исторические явления природными. Это экзотическое круговое объяснение, смешивающее предмет точных наук с предметом наук гуманитарных, требует, разумеется, от автора удвоенной скрупулезности. По меньшей мере, он должен совершенно недвусмысленно объяснить читателю, что такое новый этнос, что именно делает его новым и на основании какого объективного критерия можем мы определить его принципиальную новизну.

Парадокс гипотезы Гумилева состоит в том, что никакого такого объективного критерия в ней просто нет. Чтобы не быть голословным, я попытаюсь сейчас показать это на примере.

Вот как выглядит под пером Гумилева рождение, например, «великорусского этноса» — в контексте яростной диатрибы против всей русской историографии с ее нелепой, по мнению Гумилева, уверенностью в существовании татаро-монгольского ига.

«В XI веке европейское рыцарство и буржуазия под знаменем римской церкви начали первую колониальную экспансию — крестовые походы». И хотя рыцари завоевали на время Иерусалим и Константинополь, главным направлением «колониальной экспансии» оказалась, как думает Гумилев, Русь. Наступление шло из Прибалтики, «она являлась плацдармом для всего европейского рыцарства и богатого Ганзейского союза северонемецких городов. Силы агрессоров были неисчерпаемы». «Защита самостоятельности государственной, идеологической, бытовой и даже творческой означала войну с агрессией Запада...». «Русь совершенно реально могла превратиться в колонию, зависимую территорию Западной Европы... наши предки в Великороссии могли оказаться в положении угнетенной этнической массы без духовных вождей, подобно украинцам и белорусам в Польше. Вполне могли, один шаг оставался». Но «тут в положении, казавшемся безнадежным, проявился страстный до жертвенности гений {князя} Александра Невского. За помощь, оказанную {хану} Батыю, он потребовал и получил {татаро-монгольскую} помощь против немцев и германофилов... Католическая агрессия захлебнулась».

Вот такая история. Татаро-монголы, огнем и мечом покорившие Русь, разорившие ее непомерной и унизительной данью, которую платила она на протяжении многих столетий, оставившие после себя пустыню и продавшие в рабство цвет русской молодежи, вдруг оказываются в пылу гумилевской полемики ангелами-хранителями русской государственности от злодейской Европы. Сведенная в краткую формулу российская история XIII—XIV веков выглядит, по Гумилеву, так: когда «Западная Европа набрала силу и стала рассматривать Русь как очередной объект колонизации.., рыцарям и негоциантам помешали монголы» . Какой же здесь может быть разговор об «иге»?

Что за иго, когда «Великороссия... добровольно объединилась с Ордой благодаря усилиям Александра Невского, ставшего приемным сыном Батыя»  Какое иго, когда на основе этого добровольного объединения возник «этнический симбиоз» Руси с народами Великой степи — от Волги до Тихого океана и из этого «симбиоза» как раз и родился великорусский этнос: «смесь славян, yгро-финнов, аланов и тюрков слилась в великорусской национальности?

Конечно, старый, распадающийся, вступивший в «фазу обскурации» славянский этнос сопротивлялся рождению нового: «обывательский эгоизм... был объективным противником Александра Невского и его ближних бояр, то есть боевых товарищей» . Но в то же время «сам факт наличия такой контроверзы показывает, что наряду с процессами распада появилось новое поколение — героическое, жертвенное, патриотическое, в XIV веке их дети и внуки... были затравкой нового этноса, впоследствии названного «великороссийским». «Москва перехватила инициативу объединения Русской земли, потому что именно там скопились страстные, энергичные и неукротимые люди».

А теперь суммируем главные вехи рождения нового суперэтноса. Сначала возникают «пассионарии», люди, способные жертвовать собой во имя возрождения и величия своего этноса, провозвестники будущего. Затем некий «страстный гений» сплачивает вокруг себя опять же «страстных, энергичных, неукротимых людей» и ведет их к победе. Возникает «контроверза», новое борется с «обывательским эгоизмом» старого этноса. Но в конце концов «пассионарность» так широко распространяется посредством «мутаций», что старый этнос сдается на милость победителя. Из его обломков возникает новый.

И это все, что предлагает нам Гумилев в качестве критерия новизны «суперэтноса». Но ведь перед нами лишь универсальный набор признаков любого крупного политического изменения, одинаково применимый ко всем революциям и реформациям в мире. Проделаем маленький, если угодно лабораторный, эксперимент: применим гумилевский набор признаков к Западной Европе XVIII –XIX веков.

Разве, скажем, французские энциклопедисты и другие деятели эпохи Просвещения не отдали все, что имели, делу возрождения и величия Европы, не были провозвестниками будущего? Почему бы нам не назвать Вольтера, и Дидро, и Лессинга «пассионариями»? Разве не возникла у них «контроверза» со старым феодальным этносом? И разве не свидетельствовала она, что «наряду с процессами распада появилось новое поколение – героическое, жертвенное, патриотическое»? Разве не дошло в 1789 году дело до великой революции, в ходе которой вышел на историческую сцену Наполеон, кого сам же Гумилев восхищенно описывает как «страстного гения», поведшего к победе «страстных, энергичных, неукротимых людей»? Разве не сопротивлялся ему отчаянно «обывательский эгоизм» старых монархий? И разве, наконец, не распространилась эта «пассионарность» так широко по Европе, что старому этносу пришлось сдаться на милость победителя?

Как видим, все совпадает один к одному (за исключением разве что татар, без помощи которых европейский «страстный гений» сумел как-то в своей борьбе обойтись). Так что, изверглась в XVIII веке на Европу биосфера, произведя соответствующий пассионарный взрыв? Можно считать 4 июля 1789 года днем рождения нового западноевропейского суперэтноса (провозгласил же Гумилев 8 сентября 1380 года днем рождения великорусского)? Или будем считать этот конкретный взрыв этногенеза недействительным из «патриотических» соображений? Не можем же мы, в самом деле, допустить, что «загнивающий» Запад, вступивший, как мы выяснили на десятках страниц, в «зону обскурации», оказался на пять столетий моложе России.

Как бы то ни было, отсутствие объективного – и верифицируемого – критерия новизны этноса не только делает гипотезу Гумилева несовместимой с требованиями естествознания, но и вообще выводит ее за пределы науки, превращая в легкую добычу «патриотического» волюнтаризма. <…>

И это еще не все. Ведь читателю Гумилева остается совершенно непонятным странное поведение биосферы после XIV века. По какой, собственно, причине прекратила она вдруг свою «пассионарную» деятельность сразу после того, как извержение ее чудесным образом подарило «второе рождение» славянской Руси?

Конечно, биосфера непредсказуема. Но все-таки даже из таблицы, составленной для читателей самим Гумилевым, видно, что не было еще в истории случая ее, так сказать, простоя на протяжении шести веков – без единого взрыва этногенеза. Как раз напротив, если вести счет с VIII века до н. э., промежутки между извержениями сокращаются, а не увеличиваются. <…> Кто же в этом случае поручится, что следующее извержение не подарит «второе рождение» ненавидимому Гумилевым Западу? Или, скажем, Китаю? Говорить ли об Африке, которую биосфера вообще по совершенно непонятным причинам игнорировала? Что станется тогда со статусом самого молодого из «суперэтносов», российского, возраст которого выступает у Гумилева как единственное его преимущество перед всем миром? У читателя здесь выбор невелик. Либо что-то серьезно забарахлило в биосфере, если она не смогла за шесть столетий произвести ни одного нового «суперэтноса», либо Гумилев искусственно ее заблокировал – из «патриотических» соображений.

Гумилев и евреи. Евреи и Гумилев

Об антисемитизме в трудах Гумилева довольно выразительно и компактно написал тот же Александр Янов, считающий эту компоненту гумилевского учения вполне органичной, ибо само это учение Янов квалифицирует как наукообразную основу варианта русского фашизма:

…Носители Ветхого завета, изгнанные с родины и рассеявшиеся по свету в поисках пристанища, оказываются самым чудовищным из произведений биосферы – «блуждающим этносом». Причем блуждать заставляют их вовсе не гонения. Как раз напротив; «Проникая в чуждую им этническую среду, {они} начинают ее деформировать. Не имея возможности вести полноценную жизнь в непривычном для них ландшафте, пришельцы начинают относиться к нему потребительски. Проще говоря – жить за его счет. Устанавливая свою систему взаимоотношений, они принудительно навязывают ее аборигенам и практически превращают их в угнетаемое большинство».

А вот что он пишет о главном «антиеврейском сюжете» Гумилева – отношениях Руси с принявшей иудаизм Хазарией:

Вдруг обнаруживается, что, яростно отрицая татаро-монгольское иго над Древней Русью, Гумилев столь же страстно утверждает иго иудейское. Смысл этого ига сводился к тому, что «ценности Руси и жизни ее богатырей высасывал военно-торговый спрут Хазария, а потенциальные друзья византийцы… были превращены во врагов». Если учесть, что евреи не только «высасывали из Руси ее ценности и жизни ее богатырей», но повинны были в еще более черных делах («славянские земли в IX —X веках стали для евреев источником рабов, подобно Африке XVII – XIX веков», то нет ничего удивительного, что сокрушение «агрессивного иудаизма» оказалось для Руси делом жизни и смерти. «Чтобы выжить, славяно-руссам нужно было менять не только правителей, но и противников». Нечего и говорить, что «наши предки нашли для этого силы и мудрость» (там же). Святослав, князь Киевский, устроил тогдашним иудеям такой погром, что «вряд ли кто из побежденных остался в живых». Другое дело, окажутся ли сегодняшние потомки достойными наследниками князя Святослава. Ведь «распад иудео-хазарской химеры» не покончил со зловещим «блуждающим этносом») только с восточными евреями, сбежавшими в Хазарию то ли из халифата, то ли из Византии. «Помимо них остались евреи, не потерявшие воли к борьбе и победе и нашедшие приют в Западной Европе». Как видим, несмотря на введение в игру биосферы, пассионарности и прочих ученых терминов, гипотеза Гумилева не так уж далеко ушла от выродившейся «русской идеи», чтоб не повеяло от нее чем-то родным на «русских патриотов»…

Подробное объяснение того, что все эти хазарские сюжеты у Гумилева являются чистой  (нездоровой) фантазией их автора и не только не имеют под собой никакой источниковедческой базы, но и подчас реальной базой недвусмысленно опровергаются, было дано крупным исследователем древнерусского летописания Я. С. Лурье «Древняя Русь в сочинениях Льва Гумилёва» http://scepsis.ru/library/id_87.html Впрочем, здесь Гумилев ничуть не менее научен, нежели в иных своих построениях – разве лишь несколько более страстен.

В самом деле, упоминания о евреях в его трудах всегда некомплементарны для последних. Лица, знавшие Льва Николаевича лично, рассказывали автору этих строк, что этот антисемитский мотив в работах Гумилева вполне соответствовал его повседневным, бытовым взглядам: к евреям Гумилев испытывал постоянную не сильно скрываемую неприязнь. В то же время те, кто знал его в более ранние, студенческие, годы сообщали об отсутствии в то время подобной особенности мировоззрения Льва Николаевича. Иначе говоря, антисемитом Гумилев стал не сразу.

Не слишком сложно предположить, что же тогда произошло. Известно, что вернувшийся в середине пятидесятых из последнего в своей жизни лагеря Гумилев имел в дальнейшем весьма сложные отношения с матерью. Он считал, что Анна Андреевна, обладая довольно широкими возможностями, не сделала всего, что могла бы для облегчения его участи. Трудно сказать, в какой степени он был прав: едва ли Ахматова могла больше, чем сделала, хотя матерью она и в самом деле была непростой: достаточно вспомнить, что все детство, вплоть до совершеннолетия, Лев Николаевич прожил в Бежецке без нее, словно полный сирота, тогда как Анна Андреевна ярко и разнообразно провела двадцатые годы в Петрограде-Ленинграде, наведываясь к сыну лишь на нечастые побывки. Предательство матери (не важно – реальное или мнимое) – это последнее, с чем соглашается мириться человеческое сознание. Вместо этого оно пытается соорудить конструкции, мать каким-то образом оправдывающие, переносящие ее вину на кого-нибудь другого. Лев Николаевич, по-видимому, заставил себя поверить, что во всем виновато окружение Анны Андреевны, в котором действительно было много лиц еврейского происхождения. Эти люди образовали как бы зловещий заговор, проявляя единую корыстную волю, дабы отнять у него мать, забрать ее себе – то есть пытались разрушить межпоколенческую внутрисемейную связь, без которой невозможна жизнь этноса. Понятно, что эта частная ситуация – отражение общего порядка вещей, жертвой которого в лице Льва Николаевича является весь русский народ.

В сущности, это – классический, многократно наблюдаемый «через годы и через расстояния» механизм личного антисемитизма как предрассудка – универсальная ментальная конструкция, позволяющая избежать честного анализа болезненной реальности, подменяя ее миром химер, чудовищ настолько абсолютных в своей чудовищности, что их жертвы сами не подлежат какой бы то ни было критике и самокритике…

И все-таки

И все-таки – я воздержусь от утверждения, что Лев Николаевич Гумилев оставил в истории русской мысли исключительно негативный след. Да, он абсолютно антинаучен, да, «послание» его учения, если отринуть шелуху экзотических терминов, – по сути, действительно плоть от плоти традиционного мракобесия, шовинизма, замешанного на укоренившемся чувстве национальной неполноценности, врачуемом сказками о враждебной, однако разлагающейся Европе, еврейских злодеях и неизбежном блистательном будущем России в том случае, если ее народ останется самоотверженным холуем своих «пассионарных» вождей, не смеющим призвать их к ответу.

Все это так, и надо иметь в виду и другую вещь. Известный современный исследователь средневековой Руси И. Н. Данилевский, разумеется, также отказывающий Гумилеву в научности и считающий его концепцию лишь «художественным образом, описывающим исторический процесс», писал в специальной статье «Читая Л. Н. Гумилева»:

Вклад Л. Н. Гумилева в развитие отечественного гуманитарного знания не ограничивается концептуальными построениями. Величайшей заслугой ученого является его открытие для широкого круга читателей, и в первую очередь – для школьников, огромного мира, простирающегося на восток от Руси. Глубокое изучение народов, живших на краю Ойкумены древнекитайской цивилизации (не говоря уже о цивилизациях европейских), собственно и составило ту почву, на которой выросли теоретические модели Л. Н. Гумилева. Ученому удалось разрушить стереотип восприятия «дикого» Востока не только обыденным сознанием, но и широкими научными кругами, пробить брешь в сугубо европоцентричном «официальном» взгляде на историю Руси-России. Роль «восточного фактора» в развитии Древнерусского государства, русских княжеств ХII – первой трети ХШ в., взаимодействие и взаимовлияние русских земель, Великой Монгольской империи и Золотой Орды — вот тот колоссальный комплекс проблем, изучение которого сегодня во многом определяется и прямым или косвенным влиянием трудов Л. Н. Гумилева.

Иначе говоря, Гумилев выполнял функцию журналиста-провокатора: его задачей было создание у других людей мотивации к изучению науки, шевелению мозгами, участию в спорах, дискуссиях, оформлению позиций. И – не в последнюю очередь – активизации воображения. Причем у людей достаточно разных – от любознательных школьников и студентов до актуальных ученых, вынужденных отвечать на сформированные Гумилевым запросы. Начиная «с Гумилева», иные из первых, при хорошем стечении обстоятельств, скоро его перерастают и, двигаясь дальше по дороге познания, получают действительно ценные умственные результаты.

Это работа литератора – им Гумилев и был, а не историком, не географом и не ученым вообще. Достаточно редким на русской интеллектуальной ниве выдающимся беллетристом – и бойкий слог его писаний стал тому залогом. Кстати говоря, подобная редкость обычно приводит у нас к тому, что журналиста публика принимает за кого-то иного – ученого, как Гумилева, писателя, как автора «Архипелага ГУЛАГ», политика, религиозного учителя и т.д. Это, увы, такой извечный русский интеллектуальный изъян – нам очень тяжело даются всяческие рамки. В том числе рамки между профессиональными функциями людей. Впрочем, это – тема отдельного разговора, сейчас же скажу, что, зная подобный за собой недостаток, следует практиковаться в его преодолении, разделив на столе стопки с добротными научно-популярными книгами и с романтическими историософскими фантазиями Льва Гумилева.

Из архива: сентябрь 2012г.