№5.2026. Виктор Хрулёв. Стать помощником Леонида Леонова. Трансформация романа «Вор»

Интервью с Л. М. Леоновым

(1 февраля 1990 год)

– Леонид Максимович! Тема нашего разговора намечена заранее: «Творческая судьба романа “Вор”». Исследователи считают, что в Вашей прозе – это наиболее глубокое и цельное произведение. Его отличает прозорливость мысли, внутренняя свобода, виртуозность формы. Однако роман обновляется до сих пор. Известны две разные его редакции (1927 и 1959). Затем продолжалась правка текста для каждого издания в Собрании сочинений (1961, 1970, 1982). И сейчас к отдельному изданию «Вора» вы готовите качественно новый эпилог. Возникают естественные вопросы: чем это вызвано? почему роман «Вор» сопровождает всю Вашу творческую жизнь: с 1925 года по нынешний день?

– Роман «Вор» был начат в 1925 году и закончен приблизительно в 1927-м. Этот роман написан особым образом: его редакции – это не варианты, а постепенные фазы созерцания одного и того же явления. В конце романа, который печатается сейчас в новой редакции, будут указаны даты: 1927, 1959, 1982 и 1990. Четыре фазы. Роман должен читаться и восприниматься одновременно во всех этих фазах. Кто-то писал, что книга не должна исправляться художником после ее создания. Она должна носить одну постоянную редакцию. Я согласен с этим, но в данном случае мне это не удалось. Явления так быстро меняются, в том числе и революция! Многое выглядит миражно: движется стихийно, как облака в небе, которые походят то на рояль, то на стадо овец. Одно явление предстает в разных формах.

В ряде вещей у меня есть странно предсказанные прогнозы будущего. Их можно заметить, если вчитываться в произведения. Мне говорили, что один из зарубежных критиков... увидел в изложении «Легенды о Калафате» несколько скептическое отношение автора к современности. Это не скептическое отношение, это предсказание. В 1916 году был сделан набросок «Легенды», а в окончательном виде «Легенда о Калафате» созрела в 1925 году, когда писался «Вор». Я даже сам не понимаю, почему я взял тогда в качестве героя вора. Это было подсознательно...

В новой редакции 1990 года в эпилоге прямо сказано, что для задуманной операции наилучшим материалом представлялась подпольная... шпана как среда более гибкая для всякого рода остросюжетных комбинаций... В первом варианте Векшин был представлен хоть и романтическим героем, но уже тогда, при этой романтике отношений, замечена была его неразвитость. Скажем, разговаривает он с Анатолием Араратским в пивной о человеке и затем хватает его за ухо, за нос, тащит вон, издевается над ним за то, что тот не вовремя употребил слово «революция»: за пивом о революции не говорят. Казалось бы, такая требовательность... И вместе с тем, такое хамское отношение с Санькой Велосипедом – своим бывшем ординарцем, с его женой, с Балуевой (он живет за ее счет и называет ее хлеб «пищей, бывшей в употреблении»).

Векшин испортил жизнь Маше Доломановой; по его вине она заболела дурной болезнью... Все это есть уже в первой редакции.

Роман получил хорошие сертификаты. И хотя была рапповская брань, положительные отзывы дали Горький, Воронский. Постепенно у меня стали брать другие вещи... За 30 лет, что разделяют I редакцию от II, выяснились те стороны нашей действительности, о которых мы не знали. В то время они еще не были обозначены. Это правда о коллективизации и социализации, о разгроме белых, о жестокости к репрессированным и т. д. Но не эти непосредственные причины повлияли на меня, а все вместе... Изменился политический климат эпохи, изменился тонус жизни. Показатели климата стали иными. И тогда зародилась другая редакция.

В ней и в последующих изданиях уже говорилось, что Векшин не пошел к лесорубам, а это была версия Фирсова... Лесорубы были применены автором как «поцелуй в диафрагму», как счастливый конец. Это требовалось тогда и воспринималось как нормальное явление. Иначе мне бы не дали закончить роман. И кара могла быть свирепой и жестокой. Я избежал этой кары не потому, что закрыл свой слух и глаза. У меня было тайное чувство: нужно сохранить себя для темы, которая нарастала во мне и стала смыслом сегодняшней работы. Эта тема в уме уже с 1939 года, когда роман был задуман, и до сего дня, уже 51 год. Я до сих пор болею ею, она меня не покидает. Литераторы и критики думают, что я замолчал, но эта тема до сих пор на столе, и каждый день я диктую кусочки ее.

Итак, hарру еnd в «Воре» стал углубляться. В романе скажется отношение публики и окружающего мира к Векшину. Я повторил дважды одну сцену. В первой редакции, когда упала шляпа Векшина, вся публика, которая сидела и делала вид, что ничего не замечает, бросилась поднять ее. Гипноз личности внушал преклонение перед Векшиным. В последней редакции деталь со шляпой повторяется. Но теперь с ней обошлись жестоко, гадко, с вызовом Векшину, и он уже не мог остановить их своим величием. Все шло к окончательному развенчанию персонажа. Почему он удостоен такой участи? Почему автору потребовалось планомерное и публичное развенчание бывшего комиссара на глазах у публики?

В окончательной редакции в эпилоге сказано, что автор отправился на Благушу не только в поисках сюжета, а и в поисках более гибких и удобных для автора остросюжетных комбинаций. С вором я могу делать все... Я попытался сказать об этом еще в «Половчанских садах». Но актеры запротестовали: почему такая пессимистическая история, она позорит их клан и т. д. Ситуация с вором давала простор для остросюжетных операций. «Легенда о Калафате» уже вошла в «Барсуки», и роман был издан. За «Вора» я сел спустя 2–2,5 года после «Легенды», которая закончена была в 1922 году. Все это время продолжалось какое-то внутреннее видение, вызревала внутренняя линия.

В andante к этому можно привести такой случай. После публикации «Мироздания по Дымкову» один очень почтенный автор прислал мне свой труд объемом в 273 страницы, где комментировал мой фрагмент в очень лестных выражениях. Этот труд у меня лежит, и я до сих пор не понимаю, почему он так высоко оценил его. Я очень жестко отношусь к себе, и самую злую сатиру на себя мог бы написать сам; но я кормлюсь от этого дела и не могу разоблачить самого себя. Поэтому не обольщаюсь ни этими, ни другими суждениями в мой адрес.

Горький однажды написал в письме: «Вы разыгрываете тему природы как Бах...» и т. д. Чтобы делать такие сравнения, должно пройти еще 200 лет, и тогда будет видно, вспомнят о тебе потомки или нет. Я объясняю эти высказывания другими причинами, свойственными моему возрасту. Когда старый писатель видит, что молодой литератор еще в полном соку, а он уже чахнет, возникает внутренняя неуверенность в себе, недооценка собственной значимости. Горький был большим художником, и его умаление самого себя несправедливо. Особенно неверна та фраза, которую он сказал мне на прогулке в лимонной роще в Сорренто. Я не привожу ее никогда. Помню, сказал ее однажды А. И. Овчаренко, когда он пристал ко мне, но вслух ее повторять не хочу. Я не воспринимаю ее всерьез. Поэтому мне непонятна усиленная похвала по поводу «Мироздания...»; оно создано клочковато, из всех отвлеченных рассуждений, которые будут в новом романе.

Занятно, что когда Тулкин приехал ко мне и в разговоре я упомянул о московском резиденте ада Сатаницком и его шайке, занимающейся разложением культуры, России, и назвал учеников Сатаницкого, то он сказал: «Ну да, понимаю. Это эволюция Грацианского и его спутников». Я не видел этого раньше, но тут уловил, что, наверное, это действительно так. Видимо, есть общая линия зрелости у литератора в середине его пути, которая проходит стадийно и вызывает другие... У каждого автора, мало-мальски стоящего, по-видимому, должен быть закон, по которому все вещи писателя являются набросками и темами к его главной книге. Есть такая главная книга, которая высветит самого себя. Плохо это или нет, но это решит его судьбу: стоит он чего-нибудь или не стоит. Это последний дебют, концовка.

В этом плане судьба Векшина – это развитие дальнейших суждений, внутренних раздумий автора об эпохе. Поэтому в заключительной главе эпилога, которую я закончил три дня назад и отдал в набор, сказано откровенно: Векшин принадлежит к числу азартных честолюбцев, проигравших Россию в очко у зеленого стола мирового господства. А так как роман о московском дне жизни пишет Фирсов, а в романе есть еще один сочинитель, который пишет о том же самом, а в том романе действует свой Фирсов и т. д., то это положение зеркально отражается во всех сочинениях. Раньше вторая редакция кончалась эпилогом (в I ред. его не было), который намечал новую сюжетную линию Векшина. Она вызвала разные толкования и версии будущего развития героя. Исследователи вправе рассмотреть все редакции романа как литературный опыт, как телескопическое наблюдение четырех глаз-камер за одним и тем же героем...

Векшин не был задуман жиганом. У него были критические и гуманистические раздумья. Но как случилось, что он так бесславно кончил? В старых эпилогах была сцена о том, как Маша Доломанова – бывший персонаж Фирсова, приходит проститься с автором. Это переделано. Раньше она оставалась королевой, хотя в ней и проступало что-то зловещее. Теперь она приходит в старомодной жакетке, в юбке тюремного образца, постаревшая, гаснущая. Ей можно надеяться только на койку в общежитии для страдалиц. И она говорит о Митьке: «Ему бы после того случая с офицером не в лесорубы, а в монахи записаться надо...» Сегодня процесс, начавшийся тогда, приходит к финалу. Мы видим, что делается в мире, как быстро происходит молекулярный распад того, что строилось 70 лет. Сегодняшняя реальность совпадает с тем, что было предвидено еще в «Калафате».

В эволюции «Вора» мы видим ретроспекцию движущихся персонажей, где все условия заданы изначально. Я не имел права менять сюжет, но я имел право менять эпилог. Все данные для развенчания Векшина были заданы в I редакции. Зло Векшина в отношении Саньки Бабкина, Балуевой и Маши Доломановой... – все это было сказано уже тогда, но теперь я поднес лупу и через увеличительное стекло рассмотрел главные узлы романа. Как мне это удалось, я не знаю, откровенно говоря, не читал вторично романа. После первой корректуры жена не давала мне читать... Она знала, что я сразу начну жестоко править... Сейчас у меня более устоявшийся взгляд на это дело. Замысел может оставаться прежним, но технологическая часть работы меняется. Если вас может заинтересовать эволюция героя на фоне эпохи, если эта тема в Ваших глазах заслуживает внимания, то придется бдительно посмотреть все варианты, особенно концовки. Я ни в коей мере не связываю эту тему, но я подумал, что рассмотрение ее может оказаться любопытным в тех концептах, о которых я говорю. Судьба Векшина в контексте эпохи многое открывает в нашем сегодняшнем положении.

– Года три назад на конференции в МГУ я задал вопрос М. Бабовичу и Л. Ершову: «Нужно ли соглашаться с писателем в такой решительной дискредитации Векшина?» Мне кажется, уже в редакции 1982 года возникает противоречие между Векшиным, который держит на себе груз философских проблем, и низвержением его до уровня пахана.

– Не пахана даже, а барыги. Пахан – не то слово.

– До тех пор пока Векшин был жертвой исторического развития, он мог быть эпицентром вопросов, но на уровне заурядного вора он утрачивает философский смысл. Нет ли здесь противоречия героя и авторской воли?

Каким образом произошло, что, когда Суслов умер, он оставил 1 млн 400 тыс. рублей наследства? Говорили, что у Гришина громадные деньги в швейцарском банке. У Чаушеску оказался миллиард в швейцарских банках. За Живковым тоже числятся нехорошие дела. Почему они все чувствуют себя узурпаторами? Почему они чувствуют, что придет день, когда надо расплачиваться, и потому копят деньги на черный день? Дворец Чаушеску полон сокровищ, картин, мебели, обставлен так, как не было это у Николая II. Чем вызван их страх перед будущим? Ощущением непрочности системы, к которой они принадлежат. Они сами в нее не верят. Не зря же Ленин уже в конце 1923 года сказал секретарше, что мы провалились. Но Сталин еще 70 лет тянул эту гемофилию русского народа. Кровь наша текла в Анголе, Мозамбике, в Эфиопии, на Кубе, в Никарагуа, в Камбодже, Бирме и Таиланде. В Бирме Хрущев построил гостиницу, стадион и др. за 40 млн долларов. В Непале мы строили дороги. Почему нужно было русским рабочим строить дороги в Непале, почему в Алжире русские саперы разбирали минные поля? Почему довлеет ощущение непрочности нашего пути? Поэтому под поверхностью Векшина-комиссара находится какая-то другая фигура, свойственная, может быть, вообще человеку. Возьмите лагерную жизнь ГУЛАГа.. Русские конвоиры, русские начальники лагерей, и какие зверства творились! Откуда эта жестокость под прикрытием якобы гуманитарной идеи? Она не гуманитарна, потому что утопична. Она была создана на неизмеримо меньшем количестве координат, чем строится нормальная жизнь, структура рабочего человека. Эта идея построена на желудке и пищеварении человека, а не на его потенции, сердце и нравственности. Без Христа! В чем дело? Что происходит с нами? Если вы зададите этот вопрос самому себе, я не знаю, что вы ответите, согласитесь со мной или нет. Если не согласитесь, то нужно считать, что автор недостаточно убедительно рассмотрел своего героя. Но роман до сих пор читается, и в продаже книг моих нет.

– Мне кажется, что опрощение Векшина в романе снижает его философский смысл. Я не хочу лукавить перед Вами, говорить не то, что думаю сейчас. Мое субъективное мнение таково: «снижение» Векшина дошло до предела и, если его продолжать дальше, роман не выдержит. Он сломается.

– Вы помните эпизод, когда Маша Доломанова говорит, что Митька докатился до ямки после ночной расправы. Это убийство произошло без церемоний старинного поединка. В новой редакции Доломанова говорит: «Ему бы после того случая не в лесорубы, а в монахи записаться...» А он дошел до того, что молодые урки у него же на квартире втихую зарезали его – барыгу и паука. Вот концовка Векшина. Жестокая концовка! Но по всему, что исторически содеяно им, он этого заслуживает.

– Не будет ли это художественно проигрышный вариант, подобно тому, как у Горького есть вариант конца, где на Клима Самгина наступают, говоря: «Уйди, гадина» и т. д.? Но Горький не включил этот прямолинейный вариант в окончательный текст.

– Историческая расправа всегда бывает жестокой.

– Но возникает вопрос о художественной целесообразности такой расправы.

– Нет, я не вижу возможности оставить Векшина в живых. Для чего? Что он будет делать?

– Но ведь он должен решать проблему, как жить дальше. Он уже исчерпал себя на прежнем пути. Я понимаю редакцию романа 1982 года так, что Векшин исчерпал свое прежнее состояние и подведен к тому, чтобы искать выход из тупика.

– Выхода нет и не может быть для него! Есть для Сталина выход? В чем? Даже зададим себе такой проблематичный в историческом плане вопрос: для Ленина есть ли выход, если в 1923 году он заявил, что мы провалились? С согласия Ленина убивают царя. Нужно ли было делать это? Согласие он дал и ушел с голосования. Сказал: «Да, да, да, я понимаю». Но внутренне сознавал ошибочность этого решения. В акте расправы Векшина над офицером есть та же бесчеловечность, что и в убийстве Николая II и его семьи. Даже детали общи. Сейчас известны новые подробности о расстреле царя. Там сказано, что, когда расстреляли всех и стали грузить на носилки, одна из царевен (она уже прострелена была) поднялась и закрыла лицо руками. И тогда солдат (Ермаков) проколол ее несколько раз штыком на носилках. Это страшное убийство! На этом фоне эпохи поразительна судьба Чаушеску. В последние годы он вызывал недовольство народа и был расстрелян. Но судили его неприглядно. Чаушеску говорил, что он ответственен только пред народом и народным собранием... Я не знаю, как поставить вопрос для разрешения проблемы. Я не вижу оснований для литературной пощады Векшина. Весь опыт нынешней утопии и ее доктрины подводит меня к суду над Векшиным. Маркс писал, кажется, Плеханову, что его доктрина не приложима к России.

Вы представить себе не можете, какой была Россия! Два сибирских уезда поставляли сливочное масло на всю Европу. С серпом, на сивке-бурке мы кормили хлебом пол-Европы. Какая была громадная Россия! Я помню прежнюю Россию, помню, каким был крестьянский уклад, как мы встречали праздники, как жили люди. Я писал «Барсуки» по своим воспоминаниям. На лето нас увозили в деревню к дяде в село Полухино Псковской губернии. Я недавно съездил туда (снимали фильм обо мне) и ужаснулся. Поля зарастают березкой, кустарником. Сорняки вот такого роста. А раньше здесь рожь стояла. Вот такая! А у немцев в колонии (там поселения были) рожь вот такая была! В селе устраивали ярмарки, свадьбы – и какие! А теперь, я приехал в деревню – ни одного дома. Вышел на горку, смотрю: Белянки было село – нету, Кобелево – село рядом – нету, Алтухово – нету. Посмотрел вокруг – пустой горизонт. Ничего нет. Ближайшая деревня – совхоз в 12 километрах. Для того чтобы здесь сеять, нужно или возить каждый день автобусом бригаду рабочих или строить избы, а избы из чего строить? И кто их будет строить!? Колодцев нет. Их надо копать. Дикая страна стала. Пустыня. С кого спрашивать? И какую придумать кару за весь этот раздор? Покачать головой: «Ай-ай-ай» и дать 15 суток милицейских улицы подметать?

Мы проиграли Россию у зеленого стола мирового господства!.. Я не решаю историю и не берусь писать ее: я слишком мало знаю для этого. Новая редакция «Вора» – это попытка при помощи того инструмента, которым я располагаю (кустарного инструмента), вывести заключение. Всякий мало-мальски мыслящий человек пытается понять, что же происходит на свете... Хоннекер, конечно, не был хапугой. Он был честный человек, сталинист, в Москве жил при Сталине и уже арестован был, в тюрьму отправлен и освобожден. История жестока. Вчера один болгарин рассказывал мне по телефону, что он видел в Бухаресте не только расстрелы, но и виселицы, на которых вешали коммунистов. Это мартиролог. Какая ненависть к доктрине и ее представителям. Взрыв обнажает суть... И что в наше время я могу сделать с Векшиным? Пустить его в лесорубы?

– Но ведь Векшин находится в том историческом мышлении, он не может перескочить к нам сегодня. Он на том историческом уровне должен решать эту проблему.

Когда Векшин брался за решение проблемы, он должен был понимать, за что он берется!.. И что произошло в результате его деятельности... В 1915 году был призыв работников второго разряда на войну. Пошли мужики ростом под дверь, с могучими руками, громадные, русые, с голубыми глазами, с бородами, и их – 500 тысяч сразу переломали, перерубила на Высотских лесах Софроновской Армии. А я был мальчишкой пятнадцати лет, закрылся в уборной во дворе и плакал. Даже я понимал, что такое 500 тысяч. Вот какие мужики были. Опора России. А сейчас во что это выродилось? Где мужики? Получилось, что голову отрубили – интеллигенцию. Ноги Антею, которыми он касался земли, отрубили. Осталось туловище с руками. (Это говорю не я, это говорил академик Кольцов – генетик, именем которого сейчас назван институт.) Сейчас туловище с руками машет, старается, но головы нет. Отсюда разброс мнений и полная неясность...

Я боюсь, я со страхом думаю (притом я понимаю, насколько недостаточно мое суждение сегодня), что, когда молодежь придет к власти на местах, начнет делать деньги, осуществлять прагматические установки, начнется всеобщее ожесточение... Наша интеллигенция вся выбита, умные люди вынуждены бежать за границу, у нас некому думать. Мы не можем найти выход из положения. Все говорят разные вещи. И полная неизвестность впереди. Как здесь поступать? Где взять ответы? А ведь на этого молодого человека на местах ляжет транспорт, больницы, торговля, дороги, которых нет, поля и разрушенное земледелие. И мужика нет! Арендаторам и кооператорам уже сыпят битое стекло в сено, сжигают их коровники и т. д. Кто будет спасать Россию? Ведь если опять начнется гонение на интеллигенцию, она сбежит в Америку. Все молодое сословие, лишенное патриотических чувств, готово бросить все к чертовой матери... Я в прошлый раз говорил Вам, как решалась эта проблема в пьесах «Нашествие», в «Метели». Я спрашивал в них, как мне поступать, если отечество стреляет мне в грудь. Во время войны надо было оставаться на месте: нельзя бросать родину. А если нет войны (и жить невозможно), я должен сказать: я ухожу от них. Всякий молодой человек, у которого есть талант, уйдет туда. Он будет пользоваться уважением, обретет достоинство. А здесь он труп. Мы катастрофически падаем. Это очень сложные моменты. Я не ставлю их как обвинительные пункты; это – контекст, над которым приходится думать. М. Горький как-то назвал меня лучшим сюжетчиком в Советском Союзе. Я сюжетчик и ищу сюжетно, как вывернуться нам из этого тупика...

– Вы не видите для себя в Векшине никаких положительных качеств?

– Он мне ничего не показал.

– Не видите ничего?

– Нет. Он был комиссаром. Этих комиссаров я видел и на уровне таких, как Ворошилов и Пятаков... Они казнили людей за неверие в силы рабочего класса, выгоняли из партии, расстреливали. За слово «патриотизм», «Родина» сажали. Когда я писал «Дорогу на Океан», у меня была там фраза: «прелести нашей русской зимы». Я отложил перо и 15 минут думал, можно ли говорить слово «русский» или нет. Что с нами сделали! Когда «Русский лес» вышел, в Союзе писателей с помощью К. Паустовского учинили судилище и три дня ругали роман. (В ЦГАЛИ есть стенограмма заседания со всей этой бранью.) Я туда не ходил, но на последнем решил оказать честь, пришел и сидел на казни на лобном месте. А потом через три дня звонит один товарищ и говорит: «Ты же умный человек. Каким чертом ты назвал “Русский лес”! Сказал бы “Лес” или “Гибель леса”. При чем тут “русский”! Зачем гусей дразнить?» Вот такие вещи происходили. Поэтому я должен волей-неволей обдумывать свои слова. Я помню статью Сосновского (партийного критика) в «Труде». Смысл ее таков: поработали мы над тобой, Расеюшка, положили тебя в гроб, наконец-то ты нам досталась...

А какие слова произнес Коганович, когда взрывал Собор; их невозможно произнести. Немыслимо. Как же можно после всего этого простить Векшина? Куда он может податься?

Есть такой писатель Дудочкин Петр Петрович. Маленький литератор, честный, хороший старик. Живет он в Твери (нынешний Калинин), книжка у него вышла. Это было, рассказывал он мне, лет 8 назад. Пошел он в обком подарить ее секретарю обкома. Тот принял его:

– Садись.

– Я вот книжечку написал. Здесь надпись для Вас.

Тот посмотрел и сказал: «Много загреб?» Разговор с литератором! Николай I мог ли так говорить с Пушкиным? «Много загреб!»... Я помню, что мне говорил однажды Еголин в пьяном виде... А незадолго до смерти мне позвонил Завадский и сказал: «Л. М.! Я сейчас читаю стенограмму партсъезда...»

– Какого партсъезда?

– Когда били наших попутчиков, нашелся человек, который написал, что попутчики разные бывают, оттенки у них разные и нельзя всех грести под одну лопату. И Киршон, заместитель Авербаха по РАППу, выступал на этом съезде и сказал: «Вот! С нас требуют еще оттенки. А, по-моему, чем рассматривать оттенки, лучше их поставить к стенке...» Овации, гром! Как оправдать такие вещи? Они и довели Россию до такого состояния. Ведь мы сейчас накануне рабства стоим. Тракторов не хватает, лошадей нет. У нас некому телегу построить. Хомут некому связать. А Вы знаете, что такое хомут? Это сложное архитектурное произведение, такое сложное, что, боже мой, как надо учиться, чтобы суконце сложить, чтобы не терло шею... Хомут – сооружение, которое отшлифовывалось тысячелетиями. Как восстановить опыт человека? С какого конца подходить? Как дух божий вложить в этого покойника! Сложно, очень сложно. Отсюда и осуждение Векшина.

– Значит, проблема в том, насколько органична революция историческому развитию русского народа. Если органична, тогда многое можно еще как-то простить и решать дальше. А если нет...

– Менделеев пророчил, что к концу XX века русская нация вырастет до 500 миллионов. А что говорил Столыпин!.. Сейчас на компьютерах просчитали, что было бы с Россией без революции... Как быстро мы шли в гору. И что у нас сейчас? Ничего! Нам нечего есть. И что будет завтра – неизвестно. Вот сейчас случилась в Англии беда. Страшный ураган. 1 миллиард 100 тысяч убытка. 500 тысяч домов остались без света. Мосты закрыты. Парламентарии собрались, пошел дождь, крышу сорвало, полетели куски цемента и т. д. Количество жертв не учтено. И до сих пор молчат. Однажды только обмолвились, что, ввиду того, что при непогоде повредилась антенна, передача на этой волне может быть с дефектами, и на всякий случай переключитесь на другую волну. А в печати молчат о беде! Значит, уверены: поправят – и все будет в порядке... А у нас что творится сегодня. Вызываю водопроводчика: он полчаса крутится у крана и уходит обратно: ничего не может сделать. А если у нас взорвут воду! На улицах будет седьмой век! У нас сейчас режут по ночам, разбой... Мы до сих пор не осознали нашего трагического положения. Сегодня необходимо думать во всю силу... Наша эпоха готовит нам жестокие сюрпризы.

– А как быть с Агеем Столяровым? Ведь он надламывается от насилия войны. Он не имеет никакого отношения к революции.

– Да, Агей – сломленный человек. Он научился легко убивать... В Братиславле мне рассказывали, что после войны начался большой разбой. Люди приучились легко убивать. Всаживаешь пулю, человек падает и умирает. Началось массовое привыкание к разбою. Потом в Югославии Тито ввел на рынках в некоторых городах публичное повешение. Сразу как рукой сняло... Из атмосферы насилия вышел такой продукт, как Агей. Он живет в темной комнате. Не может видеть света. Это для Вашего раздумья. Мне интересно, к какому заключению Вы придете.

– А другие персонажи в последней редакции «Вора» не меняются?

– Судьба Манюкина, кажется, меняется. Но я не помню в деталях. После написания романа я его не перечитывал.

– С Манюкиным Вы сделали странную вещь. Возникла амбивалентная ситуация. То ли он вернулся живым, избежав смерти, то ли он вернулся мертвым... Это условный прием, своеобразная игра с читателем?

– Эти игровые вещи у меня везде есть. В новом романе они будут сложнее. Там будет совершенно иное построение действительности.

– Это объясняется сюжетными задачами? Интригой?

– Нет, не интригой. Это объясняется тем, что материал сегодня расплывчат, неопределенен, его не схватишь. Он ускользает, меняется на глазах. Нет слов, которыми можно охватить действительность. Чтобы передать ее, нужны условные формы, близкие не то чтобы драматургии абсурда, но допускающие вторые планы, когда можно предположить разные истолкования.

– Мне кажется, что в «Воре» использована своеобразная игра с читателем. Вначале делается один вариант происходящего, затем оказывается, что эта версия Фирсова, и далее следует авторский вариант. Но чаще всего он художественно беднее, ограниченнее, хотя и реалистичнее. Мне кажется, Вы оставляете читателю право из двух предложенных вариантов выбрать свой или создать из них третий.

– Вообще говоря, искусство автора в значительной степени зависит от того, сумеет ли он привлечь в сообщники читателя. Если это так, то автор может быть скуп на слова, может обрисовать только координаты явления, а читатель допишет остальное. Может быть, этим объясняется могущество наших предков, о которых я сказал: «Мы не можем знать, кто в наших креслах сидел раньше». И когда мы думаем о стариках прошлого века, то, боже мой, как они умели это делать!

– Это игровое начало сознательно планируется или возникает независимо от Вас?

– Оно происходит не только сознательно; сама технология писательства требует этого от меня. Я сегодня диктовал одно место. Там есть персонаж, с которым я разговариваю. И вдруг он странным образом произносит одну фразу. Я думаю: откуда она у него взялась? Я даже подозреваю, откуда он это знает. И подозрение это очень нехорошее: а вдруг я разговариваю с самим собой? И мой персонаж высказывает мои собственные суждения. Такая деаура расширяет перспективу. Снимая лишнюю стену, я хочу взглянуть на то, что таится там. Необходимо уплотнять повествование. У меня в пьесах герои даже не здороваются. Мне не хватает времени, чтобы они здоровались. Плотность сюжета требует, чтобы в приветствии или в пустяшном разговоре я успел рассказать, какие у них отношения внутри, что они за люди. Я могу привести пример блестящей экспозиции в пьесе Гоголя «Ревизор»:

«– Я пригласил вас, чтобы сообщить пренеприятное известие: к нам едет ревизор.

– Как ревизор?

– Как ревизор?»

Это гениально! И ревизор гениален, и игроки!

– Я встретил мнение одного критика. Он считает, что Грацианский и Вихров – ипостаси одного образа, одной души автора, что автор персонифицировал разные грани своего «Я».

– Я боюсь комментировать это. Я не знаю. Когда автора спрашивают, как он делал произведение, и он частично рассказывает, то он всегда высказывает только концепцию, общий замысел. Он делает общий вывод из того, что он создал. Он вам рассказывает не причины, а свое личное мнение... Художник представляет Вам кусок материала. А что там внутри, вскрывайте сами, делайте выводы. Я весь в вашем распоряжении. Вы вправе написать обо мне любое мнение...

– Меня интересует взгляд писателя изнутри, то, как Вы сами это видите.

– Я думаю, что в конечном итоге все это маски автора...

Возможные маски автора... А то, что варится там, внутри, черт знает, что там варится. В котле этом...

– Вы сказали, что могли бы написать самую злую статью о том, как происходит творчество...

– Нет, не творчество, а о себе самом.

– Я так понял, что «из какого сора рождаются стихи...»?

– Нет, о себе самом, потому что настоящий автор пишет не для читателя. Единственный подвиг такой – это подвиг Достоевского, который писал для читателя, потому что надо было жить. Это ущемляло его гениальность, мешало кое-что довести до высшего совершенства. Достоевский – абсолютно гениальный человек... Автор пишет всегда для себя. Он делает отчет самому себе. Когда кустарь работает на публику, он знает, что публика сожрет все. Ей и Зощенко нравится, и другие авторы: Сельвинский, Гладков и др. Покупают книжки, читают. Но, когда автор пишет для себя, он знает, как надо писать. И, если он – понимающий человек, он сознает, что чистый лист бумаги – потенциально гениальное произведение. Исписанный лист бумаги есть испорченный лист, потому что всегда можно сделать лучше. Даже у Пушкина можно найти неточности:

И он мне грудь рассек мечом,

И сердце трепетное вынул,

И угль, пылающий огнем,

Во грудь отверзтую водвинул.

Слово «грудь» употреблено два раза. А это можно было избежать. Пушкин мог бы сказать: «И он меня рассек мечом, И сердце трепетное вынул». В этом случае повтора нет. Но Пушкин этого не сделал. Это субъективное замечание о том, как можно придираться к художнику. А ведь «Пророк» – это ювелирная пушкинская работа. Божественная. А какая гениальность заключена в «Пророке»! «Духовной жаждою томим, в пустыне мрачной я влачился...» Ох, как здорово! С захлебкой даже. Кажется, хочется сказать: «Полдневной жаждою томим, в пустыне мрачной я влачился». Но Пушкин пишет иначе: «Духовной жаждою томим...» Мощно сказано. И это слово – «влачился»... Как емко и точно!

Достоевский любил прийти в аудиторию и читать стихи. Как-то в МГУ я сказал, что есть понятие «покойник», которое можно обозначить разными словами: мертвец, утопленник, усопший... Еще как-то. Но есть слово «труп». Слово полицейское, грубое. Труп – почти разложившееся тело. Его даже божьим словом не воскресишь. Когда Толстой говорит «живой труп» – это ужасное название. Так написать Толстой мог только в конце, когда пропадает нюх. Пушкин это слово употребил иначе: «Как труп в пустыне я лежал...» Это нежнее «до». А дальше:

И Бога глас ко мне воззвал:

И верхнее «до»:

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей».

Как гениально! Нельзя представить большую степень падения: рассечен, как труп, и Бог говорит: «Восстань, пророк, и виждь, и внемли». Аж до мурашек здорово! Да...

– Леонид Максимович! Я все же не могу согласиться с вашей оценкой Векшина. Ведь он неоднозначен. Даже «железность» его неоднозначна. В ней есть бесчувствие и одновременно сопротивление мещанству, быту.

– Что подкупает в Векшине – это необходимая телесная обстановка. Возможность понять его... Мне рассказывали, что, когда Берию расстреливали, он сапоги лизал и умолял оставить в живых. Тут тоже можно вникнуть и найти объяснение. Все было... Я помню, с каким отрицанием относились к Николаю II, когда революция была, он арестовывал и т. д. Все понятно. Мы так воспитаны были. Длительная полуторавековая подготовка была подложена под это отношение. Умная, хитрая подготовка. Рассказывают, что при расстреле в нижней части стены было больше пропущенных пуль, чем в верхней. Значит, они уже лежали, а по ним еще палили и палили... Когда привели Николая II и объявили, что сейчас приговор будет приведен в исполнение, все достали револьверы, и он от первого выстрела в грудь упал на нары. От первого выстрела. На глазах отца застрелили четырех дочерей и больного сына, которого несли на руках. Все это по-человечески жалко.

После этого рассказа я увидел удивительный сон (не буду рассказывать). Войдите в положение отца. Можно понять и пожалеть. И Векшин сделан из человеческого материала, из мякоти и тела. И когда он жестоко убил офицера, мы не принимаем этого. Но Фирсов в авторецензии критически относится к себе и осуждает свою двойственность. Там сказано: «Вы, Фирсов, шли в светлое будущее пятками вперед, а смотрели назад, на покидаемое навеки, и щепотку его, как ладанку, пытались унести с собой». Он осуждает нерешительность Фирсова. Он говорит: «Вы описали расправу Векшина над офицером как убийство, тогда как это был нормальный акт классовой борьбы в наше время». Так взять и разрубить человека! Так убивали многих. Десять тысяч казаков поставили к стенке и расстреляли из пулеметов... О, Господи! Тяжкие грехи наши. Боже мой!

– Но возникает вопрос, как же выходить из этой ситуации, где опора и надежда?

– Я не знаю, как Вы к этому относитесь, я недавно написал маленькое словцо в «Литературную Россию». Там сказано было, что единственное слово, которое может вдохновить нас на титанический подвиг воскрешения Родины и отчизны, – это слово «Россия». Хватит ли этого чудодейственного слова, чтобы воодушевить уже апатичное тулово с руками, без головы и без ног? Оно способно даже и воскресить. И еще второе слово – «Бог».

– Вы говорили его в прошлый раз. После нашего разговора я принимал экзамен у студентов 5-го курса разных национальностей (русские, татары, башкиры) и у многих спрашивал: «В чем Вы видите выход из тупика? Верите ли Вы, что религия может вернуть нравственность?» Они считают, что в этическом плане религия важна. Но в принципе она не принесет спасение.

– Видите ли, в чем дело. Я говорил еще 20 лет назад, что начало XXI века будет озарено громадным возрождением религии. И я ошибся. Это началось раньше. Мы еще не дозрели до конца. Мы не дозрели до кондиций, на которых надо проявлять христианское милосердие для Запада. Но мы дозреем до этого. Вот мы сейчас с Вами разговариваем, чаек будем пить и т. д., но мы дозреем до того конца, когда небо в овчинку покажется. И тогда волей-неволей воскликнешь: «Господи!» Кресло будет в Бога верить, портфель будет в Бога верить! Где найти выход, если все нельзя?

– Вы это слово «Бог» в заметке не написали? Его изначально не было в тексте?

– Нет, не писал. Это скромное, интимное слово, его еще рано говорить.

– По-моему, обращение к нему превратилось в скоропалительный отчаянный шаг.

– Видите ли, как в природе есть самоочищение, так и в обществе и в человеке эта потребность неуничтожима.

Голос: «Чай готов».

– Сейчас идем.

1. Время рассудит?

Обстоятельный разговор с Леоновым завершен. Писатель раскрыл итоговые представления о своем романе и судьбе героя. Он подвел черту под многолетними творческими исканиями, охарактеризовал трагизм национальной истории и вину тех, кто «проиграл Россию в очко у зеленого стола мирового господства».

И все же аргументы писателя не развеяли сомнений, не убедили в правоте авторской интерпретации героя. Из интервью видно, что Векшин, предстающий в сознании Леонова, не согласуется с персонажем романа, который живет своей жизнью, независимой от автора. Теперь, в 90-е годы, писатель видит в нем универсальный образ, ответственный за все испытания, которые выпали на долю России в ХХ веке. В его трактовке Векшин – знак беды, з н а к национальной катастрофы, источник прошлых и грядущих ошибок. Однако подобная мифологизация образа вряд ли корректна и справедлива.

Как социально-исторический тип 1920-х годов, Дмитрий Векшин несет на себе печать тяжелого наследия: недостаток культуры, самонадеянность, неразвитость самосознания. И это делает его знаковой фигурой, отражающей противоречия того времени и способов борьбы за преображение России. Но и при характерных недостатках он не может нести ответственность за идеологию революции и социализма, за все то, что происходило позднее в 30–80-е годы. Подобная фетишизация персонажа могла сложиться в сознании автора, но уже в н е романа и помимо его конкретного содержания.

Почему так произошло? Объяснение этому найти можно. Центральная тема Леонова – судьба России и революции. Она проходит сквозь все творчество писателя как внутренняя боль за положение народа, как ощущение того, что путь революции может обернуться крушением страны. В конце 80-х годов, когда надежды писателя на будущее России угасали, он выразил итоговые суждения через Векшина, который стал средоточием авторской позиции, героем, отвечающим за все.

Характерно, что в «Пирамиде» при изображении Сталина писатель не допустил упрощения вождя и его роли как государственника, не возложил ответственность на него за крушение великой державы. Леонов попытался понять философию, стратегию и логику политического поведения руководителя страны накануне мировой войны. А теперь Векшин должен держать ответ за все беды... Герой «Вора» ввергнут в революционное насилие не по своей воле, а в силу обстоятельств. И он не только инструмент политических идей, но и жертва «несбыточных людских мечтаний» (661), которые питали миллионы простых людей России. И, когда новым эпилогом Векшин низводится до уровня барыги и урки, он вообще лишается права отвечать за прошлое.

В диалоге писателя и исследователя последнее слово всегда остается за художником. Он – автор поэтической реальности, хозяин своих творческих решений. Его воля священна для всех. Исследователь же – только интерпретатор, смотрящий на произведение со стороны. Однако всегда незримо присутствует и третья сторона – читатель, который независим и который вправе не знать всех сложностей авторской эволюции. Его отношение будет определяться тем, насколько верно отражены проблемы, волнующие современников, настолько глубоко и точно раскрыты характеры и логика их поведения. Наконец, насколько выдержан стиль произведения, тот поэтический тон, который пронизывает его от начала и до конца. И невольно вспоминается отзыв И. Бунина о рассказе К. Паустовского «Корчма на Брагинке». В открытке, посланной советскому писателю в 1947 году, говорилось: «Дорогой собрат, я прочел Ваш рассказ “Корчма на Брагинке” и хочу Вам сказать о той редкой радости, которую испытал я: если исключить последнюю фразу этого рассказа (“под занавес”), он принадлежит к наилучшим рассказам русской литературы. Привет, всего доброго! 15.1Х.47. Ив. Бунин»7.

И. Бунин с его взыскательностью и чувством слова увидел искусственность в дежурной оптимистической фразе, которая нарушала общий тон рассказа. Эпилог «Вора» – это не одна строчка рассказа, а ключевая вставка в давно написанный роман. Способна ли она принципиально изменить сложившиеся образы героев, развернуть их в том направлении, которое возникло через 30 лет, воспримет ли читатель новый ракурс как естественное продолжение романа? На этот вопрос может ответить лишь время. Сам Леонов надеялся, что читатель поймет его правильно и примет новый эпилог как итоговую волю автора8. Но оправдаются ли надежды писателя? И есть ли для этого необходимые основания?

Векшин – не виновник, а жертва исторического развития. Он рядовой участник раскола России, который поверил вождям революции, их обещаниям «светлого будущего» и «коммунизма». И честно служил этой идее. Ему можно посочувствовать за бесславный конец, можно пожалеть за доверие к тщеславию вождей. Но таких было десятки миллионов. И они не виноваты в «иронии истории», которая произошла с ними. И это не может быть основанием для суда над этими миллионами.

Роман «Вор» (II ред.) при всех последующих изменениях после 1959 года все же сохранил цельность и законченность. Новый эпилог 1990 года явился актом авторского вторжения в прежний текст. Вполне возможно, что читатель просто отстранит эпилог от романа и отнесется к нему как к добавлению, возникшему за пределами самого произведения.

Недоверие автора к созданному произведению, неудовлетворенность собой и потребность досказать нечто новое, кажущееся теперь самым значимым и окончательным, естественны для художника. Они служат побудительным мотивом творчества. Но перестройка готового произведения чревата серьезными осложнениями. Прежняя поэзия произведения может оказаться под ударом, а новый поворот – несоразмерным созданному творению.

Призрак высшего совершенства всегда витает над художником. Он является его болью и радостью, служит силой, побуждающей к творчеству, к бесконечной переделке уже готового произведения. Но созданное и отпущенное на волю творение уже не принадлежит автору. Оно живет своей жизнью, над которой он не властен. И эту поэтическую реальность невозможно вернуть на рабочий стол для дополнительного исправления.

***

Роман «Вор» в последнем варианте (1990) становился опорой восхождения автора к философско-психологическому роману «Пирамида», изданному в 1994 году. Не случайно в финале «Вора» Фирсов сообщает вскользь о героине его нового произведения как «о простенькой одной девчушке… поповне».

Через месяц я собрался уезжать. На последней встрече Л. Леонов задал вопрос: «А Вы можете приехать для работы надолго, скажем на 7–8 месяцев?» Ответить сразу было непросто. Я являлся тогда деканом факультета и долгое отсутствие должно быть согласовано с ректором, с министерством. Изложил свои опасения, но согласие дал. Леонов заметил: «Думаю, это можно решить». И это было сделано. В начале учебного 1991 года пришло уведомление из министерства образования РФ о командировании меня в качестве помощника почетного академика РАН Л. М. Леонова по 31 мая 1992 г.

Так было запланировано второе длительное пребывание рядом с писателем при завершении романа «Пирамида». И это заслуживает отдельного разговора.

Примечания

1 См.: Леонид Леонов. Вор: М.: Голос, 1994. С. 666. Ссылки на это издание даны в тексте в скобках с указанием страницы.

2 Леонов Леонид. Собр.соч.: В 10-ти томах. М., 1984. Т.X. С.10. Далее ссылки на это издание даны в тексте в скобках, с указанием тома римской цифрой, страницы – арабской.

3Правда, в этой мимикрии содержится не только консерватизм, но и естественная защита частной жизни от насилия государства, потребность выжить в экстремальных условиях. В более широком плане данная мимикрия – это самозащита жизни от радикальных перестроек и ломок, предпочтение эволюции и стабильности революционной динамике и стихийности. Однако это грань явления, которое определялось понятием «мещанство», в то время не могла привлечь внимание молодого писателя.

4В данном случае нет необходимости давать подробный сопоставительный анализ двух редакций, тем более что он представлен в леоноведении обстоятельно. Нас интересует общая эволюция авторского отношения к героям: Векшину и Доломановой.

5См. об этом в нашей монографии «Мысль и слово Леонида Леонова». Саратов: Изд-во Саратовского университета, 1989. С. 76–92.

6Вторая редакция романа «Вор» цитируется по изданию 1982 года, вошедшему в Собрание сочинений в десяти томах (1981–1984).

7Цитирую по: Литературное наследство. Т. 84. Иван Бунин. Кн 2. М., 1973. С. 495.

8Л. Леонов отвергал любую возможность упоминания о прежнем эпилоге (в примечаниях или авторском пояснении).