Виктория Злобина. Башкирия в жизни Степана Злобина

«Я знал, что у Вас интересная жизнь, но вот узнал сегодня (из Вашего письма), что она еще интересней и сложнее, чем мне казалось. И Бутырки, и анархизм, и экономика, и в седле с мая по ноябрь!»

Из письма В. А. Каверина С. П. Злобину.

Как в Москву из Рязани в 1919 году, так и в Башкирию из Москвы в апреле 1924 года Степан Павлович возвращался «не по своей воле»: его везли в арестантском вагоне, и он знакомился с просторами родины чудесной через решетку маленького оконца. Двадцатилетний студент Брюсовского института, «анархист по убеждению», сын эсера, осужденного по процессу правых эсеров, поступает в ведение начальника секретного отдела ОГПУ по Башкирии. Никто не знает, как сложится его дальнейшая судьба.

Впоследствии в черновике автобиографии от 1947 года я нашла такие слова Степана Павловича:

«В Уфе начальник секретного отдела ОГПУ (т. Лепин) создает мне условия, при которых я могу многому научиться. Он заставил меня перестать упорствовать и попросту признать, что анархизм несостоятелен и контрреволюционен, и после этого дал возможность работать в школе I и II ступени, в качестве лектора Политпросвета и даже — как преподавателя литературы в Совпартшколе. Тут же клуб обкома комсомола привлекает меня руководителем литкружка при клубе».

На самом деле все было не так просто.

Первые полгода пребывания в Уфе были для Степана Павловича очень тяжелыми. Его тяготила невозможность устроиться на работу и получать хоть какой-нибудь заработок, а также постоянные вызовы в ОГПУ, где начальник секретного отдела Лепин проводил с ним систематические беседы об анархизме и большевизме, стараясь избавить молодого человека от «интеллигентских предрассудков». «Однако моральные предрассудки» сохранились, — пишет Злобин, — и я отказался от предложения тов. Лепина опубликовать в печати отход от анархизма». Впрочем, этого человека Степан всегда вспоминал с чувством благодарности...

В этот период вновь обострился туберкулезный процесс в легких.

Мария Ивановна Поступальская, первая жена Злобина, тоже студентка, сдав зачеты, приехала в Уфу в конце лета. Комнату им снять удалось, но заработка ни у него, ни у нее по-прежнему не было. Воспоминания об институте тяготили обоих, оба лелеяли надежду на помощь Валерия Яковлевича Брюсова, хотя Степан из института уже был отчислен да и в институте шла «чистка»: специальная комиссия отчисляла «буржуазные и слишком интеллигентские элементы»... И все же не угасала надежда, что Брюсов найдет какой-то выход и даст возможность ссыльному своему ученику хотя бы заочно сдать государственные экзамены.

Но увы — вдруг неожиданная весть: в декабре скончался В. Я. Брюсов! Это вызвало и горе, и недоумение — ведь Брюсов был в расцвете сил, и с ним так много было связано. И тут случилось — также неожиданное — бывшему брюсовцу С. Злобину предложили прочесть публичную лекцию о Брюсове в связи с его кончиной... Лекция эта получилась такой искренней, эмоциональной и удачной, что Злобин сразу обратил на себя внимание Башкирского областного отдела работников просвещения. Ему, а с ним и Поступальской предложили пройти экспертную комиссию на предмет возможности быть школьными преподавателями.

В домашнем архиве писателя сохранилась справка об этом. Вот она:

Удостоверение.

Предъявитель сего т. Злобин С. П. постановлением экспертной комиссии при Союзе Рабпрос от 27 октября 24 г. признан годным к преподаванию в школе первой ступени по русскому языку и словесности. Для 2-й ступени требуется ознакомление с новыми педагогическими методами. Категория первая, очередность посылки вторая. Что подписями и приложением печати удостоверяется.

Штамп и печать: Правление. Башкирский Областной Союз работников Просвещения.

Вскоре по рекомендации того же Лепина Степану предложили преподавание русского языка в Совпартшколе. Уже после смерти Степана Павловича одна знакомая, врач из Уфы, энтузиаст библиотечного дела, хлопотавшая о присвоении уфимской библиотеке имени Злобина, прислала мне копию анкеты, которую Злобин заполнял при поступлении на работу в Совпартшколу.

Анкета преподавателя русского языка БСПШ

1924—25 учебного года.

1. 1. Ф.И.О.: Злобин Степан Павлович.
2. Национальность: великоросс.
3. Социальное положение: женат.
4. Образование: бывший студент Высшего литературно-художественного института, кончил в 1924 г., выпускные экзамены не сданы.
5. Специальность: русский язык, литература.
6. Педагогический стаж: 1 год.
7. Партийность: раньше состоял в Левой Соц. партии, работал у анархистов, теперь беспартийный.
8. Знаком ли с марксистской литературой: читал Маркса, Энгельса, Каутского, Кауфмана, Плеханова, Ленина, Троцкого и других современников.
9. Работает ли кроме нашей школы в других учебных заведениях или учреждениях, если да, то в каких и в качестве кого: да, в школе Октябрьской революции в качестве преподавателя русского языка.
10. Имеется ли у Вас более свободное от занятий время: ежедневно от часу до трех и во все дни, кроме понедельника и субботы, — с 3-х до 5 часов.
11. 11. Ваш домашний адрес: М. Казанская ул., дом 38.

И адрес того учреждения: Старая Уфа, бывш. женский монастырь, школа Октябрьской революции.

Подпись.

«30» дня ноября м-ца 1924 г.

Пометка: Уволен с 1/1 — 1925 г. протоколом Совета от 28.12.24 г. № 16.

Взяв с собой рукописи мужа, чтобы предложить их столичным журналам и издательствам, в марте 1925 года Мария Ивановна уехала в Москву. Рассчитывала пробыть там недолго, но, видимо, дела продвигались не так скоро, как думалось в Уфе. Степану Павловичу с ее отъездом прибавилось работы: он вынужден был взять на себя еще и классы, которые вела в школе-патронате Мария, и закончить за нее учебный год.

Последние месяцы он часто болел, и при его самочувствии это стало роковым грузом: начался туберкулез голосовых связок. К туберкулезу присоединилась малярия, изматывающая приступами высокой температуры, ознобами, проливным потом. Он жил один, иногда не в силах подняться с постели. Много раз добрым словом вспоминал он свою квартирную хозяйку, которая, подоив корову, будила его ранним утром и заставляла выпить кружку парного молока, приговаривая: «Пей, голубчик Палыч, от молочка-то полегчает обязательно!»

Наконец в тубдиспансере собрали консилиум, и врачи запретили преподавание совсем. Степан стал практически инвалидом. Врачи рекомендовали обязательно выехать из Уфы, чтобы утихомирилась малярия...

Дядя Поступальской, Борис Григорьевич, маркшейдер, уважаемый в Уфе человек, быстро подыскал для него работу в лесоэкономической экспедиции Госплана по обследованию горно-лесного района Башкирии. В ГПУ не возражали. Наоборот: раз уж ссыльный сам решил ехать работать в леса, то Лепин дает специальное задание — выявлять «байские поселения», где обнаружатся «бандитские» настроения. Разрешает взять с собой ружье, да еще дает и револьвер. Степан не преминул съязвить: кому, мол, оружие даете, забыли, что анархисту? Лепин успокоил: знаю, мол, кому и что доверять можно.

* * *

Несмотря на загруженность преподавательской работой, бытовую неустроенность и истощающую болезнь, Степан успевает много писать — и стихи, и прозу. Как уже говорилось, уезжая в Москву, Мария Ивановна взяла с собой все его работы, чтобы получить отзывы и выяснить возможности напечатания. Из сохранившихся ее писем в Уфу видно, что напечатать их оказалось практически очень трудно, да и отзывы на стихи были весьма разноречивы. А вот к планам Злобина написать поэму о Салавате (несколько страниц стихотворного текста уже было написано) отнеслись одобрительно. «Все в один голос советуют,— сообщала Мария, — бросить все и заниматься только Салаватом».

С такими разочарованиями и надеждами собирался Степан Павлович в свою первую экспедицию по Башкирии.

По совету бывалых людей купил лошадь и в начале июля 1925 года, так и не дождавшись возвращения жены из Москвы, выехал по предложенному лесоэкономической экспедицией маршруту в горно-лесной район республики. Такую перемену в своей жизни он воспринял с присущим ему оптимизмом. Впоследствии он часто говорил, что в то время ему крупно повезло: если бы не попал в гущу башкирского народа, не смог бы написать роман «Салават Юлаев», давший ему литературное имя...

И через много лет он любил рассказывать о своих впечатлениях того времени: один в лесу, с утра до вечера в седле, к которому приторочена сумка с башкирским деревенским сыром; привал выбирал у ручья, отрезал ломоть сыра, запивал его водой из родника. Ночевать часто приходилось прямо в лесу, разглядывая звезды в черном ночном небе и прислушиваясь к хрусту пасшейся неподалеку стреноженной лошади... Иногда в намеченном пункте встречался с другими членами экспедиции, тогда ночевать приходилось в каком-нибудь лесном селении. Всегда старался принести гостеприимной хозяйке подстреленную лесную дичь, благо охотником был удачливым. И так — с июля по ноябрь. Лесной воздух оказался целительным: малярия отпустила сразу, как уехал из Уфы, туберкулезный процесс в голосовых связках приостановился...

В этой экспедиции Степан Павлович многое узнал впервые, многому научился. Впоследствии он писал, что помимо работы собрал богатый политический, бытовой и литературный материал, который раскрыл перед ним картину крестьянской жизни, сильно повлиявшей на его общественные взгляды.

Еще в Уфе он начал изучать башкирский язык, а здесь, среди башкирских крестьян, многие из которых не говорили по-русски, башкирский язык был жизненно необходим, и Злобин изучил его основательно. Он записывал поверья, легенды, свои впечатления об увиденных местах и людях. Особенно интересовало его все, что касалось преданий о Салавате Юлаеве. Позже он перевел оригинальные песни Салавата на русский язык; при этом, уже работая над романом «Салават Юлаев», стилизовал под оригиналы песен Салавата свои собственные несколько стихотворений. (В архиве С. П. Злобина сохранились запросы о принадлежности некоторых стихотворений, приписываемых Салавату.)

Однажды Злобин попал в большое село, где увидал, как из подвала церкви выгребают какие-то книги и сжигают их в костре. Он бросился раскидывать костер, спасая книги... Оказалось, что в церковном подвале была спрятана старинная библиотека. Несколько из спасенных книг Степан Павлович взял себе, две из них сохранились в его библиотеке. Одна, в полуобгоревшей обложке, изданная в 1884 году, очень пригодилась для работы над «Салаватом». Называлась она очень длинно и занятно: «Пугачев и его сообщники. Эпизоды из истории царствования императрицы Екатерины II. 1773—1774. По неизданным источникам. Н. Дубровин». Пригодилась и вторая небольшая книжечка «Начало и характер Пугачевщины» П. Щебальского, вышедшая в свет в Московской университетской типографии еще в 1865 году.

Лесоэкономическая экспедиция дала будущему прозаику огромный фактический материал, знание жизни. Многие наблюдения и записи он использовал в своих публикациях: «Наш край» (научно-популярные и художественные произведения для детей), «По Башкирии», экономико-географический очерк «Башкирская АССР», «Пробужденные дебри», «Здесь дан старт» и «Салават Юлаев». Все перечисленное написано Злобиным именно в годы пребывания в Башкирии, хотя некоторые работы вышли из печати несколько позже, когда он уже вернулся жить в Москву. Известно также, что к своему любимому «Салавату» он возвращался потом многократно, развернув его из детского рассказа в крупное эпическое полотно.

* * *

К приезду Степана Павловича из лесной экспедиции осенью 1925 года вернулась в Уфу и Мария Поступальская. Она снова стала преподавать в школе, а он, заработавший деньги в экспедиции, занялся (помимо разработки экспедиционных материалов) литературной работой. Он написал много статей и очерков для местных газет и журналов, для школьной хрестоматии, возобновил работу в литкружке при клубе обкома комсомола, и теперь вокруг Злобина и Поступальской образовался кружок молодежи, влюбленной в литературу. Кружок этот носил название «паства Злобина», а члены ее почему-то называли себя «балдырниками». Мария самоотверженно занималась с «паствой» русским языком, а неких «балдырников Женьку и Пашку» готовила к поступлению в московский институт. Степан же занимался литературой — так же, как это было принято в Брюсовском институте: читал лекции о классиках и современных (по тому времени) поэтах — Брюсове, Блоке, Есенине, Маяковском... Разбирали стихи, написанные членами «паствы», обсуждали стихи и самого «пастыря» Злобина.

Уже после его смерти Мария Ивановна рассказала мне, как романтично выглядел Степан в те годы: голубоглазый, высокий и худой, с легкой быстрой походкой, он носил клетчатую блузу, голову повязывал пестрым платком, завязывая узел над ухом...

В конце декабря 1925 года всех поразила страшная весть о самоубийстве Сергея Есенина. Степан Злобин не мог не откликнуться на это событие стихами, и 31 декабря друзья уже слушали его стихотворение, которое покорило всех кружковцев.

В мае 1926 года Злобин снова уехал в леса Башкирии, но уже с июня стал выполнять обязанности экономиста, а в августе ему предложили должность экономиста экономического отдела БЦСНХ. Вот какими были трудовые договоры двадцатых годов:

Индивидуальный трудовой договор

1926 г. августа 30 дня г.Уфа. Мы, нижеподписавшиеся, с одной стороны Башкирский центральный совет народного хозяйства в лице председателя Габитова Зафира Нуреевича и гр. Злобин Степан Павлович с другой, заключили настоящий договор в нижеследующем:

1. Гр. Злобин принимает на себя сроком от 15 июня 1926 г. впредь на шесть месяцев должность экономиста экономического отдела БЦСНХ.
2. Гр. Злобин обязуется добросовестно выполнять все входящие в пределы вверенной ему должности работы и поручения, а в частности: экономическое обследование работы предприятий БЦСНХ и Башпрома, технико-экономические анализы их отчетов и прочие связанные с данными работами поручения.
3. За исполнение возложенных на гр. Злобина обязанностей последний получает вознаграждение сто (100) рублей в месяц, выплачиваемых ему в сроки, как и всем сотрудникам (по 14 разряду тарифной сетки 81 р. 22 к. и 18 р. 78 к. спецнадбавки).
4. Гр. Злобин имеет право на получение наградных в установленном размере, который будет определен соответствующими органами.

(…) 6. Текущая работа гр. Злобина не ограничивается нормально установленным в БЦСНХ рабочим временем. Задания и работы, не относящиеся к прямым служебным обязанностям гр. Злобина, оплачиваются в порядке сдельной работы по соглашению с администрацией.

(…) 9. Гр. Злобин отвечает перед БЦСНХ за всякое упущение в своей деятельности согласно действующим законоположениям.

Всего 12 пунктов, скрепленных подписями сторон, печатями и подтвержденных подписью Башкирского народного комиссариата труда.

Чувствуя свою ответственность, а также острый недостаток экономических знаний, Злобин поступает учиться в Воронежский сельскохозяйственный институт на заочное лесоэкономическое отделение. За 1926—1927 годы он прошел путь от статистика до старшего экономиста, выполняя ряд самостоятельных и ответственных работ по заданию Башкирского правительства. В частности, составление истории Башкирской промышленности, разработку отдельных деталей пятилетнего и перспективного планов; составил статью «Башкирская АССР» для Большой Советской Энциклопедии (в соавторстве с Кийковым).

Работа, за которую платили деньги, была Злобину интересна сама по себе. Но и литературная работа не была заброшена. Именно в это время, как он неоднократно потом рассказывал, Злобин понял, что поэта из него не получилось, именно в эти годы начинается становление Злобина как прозаика. Он находит время для работы в исторических архивах Уфы, обнаруживает интересные материалы по башкирским восстаниям, подытоживает собранные для «Салавата» материалы. Начатая ранее стихотворная поэма о Салавате не может вместить все эти материалы, и Злобин начинает прозаическую работу о герое башкирского народа. К тому времени у него уже были большие заготовки для повести, которая вначале условно называется «Чурнайтис», впоследствии ставшая романом «Здесь дан старт». Еще в 1925 году он начал писать свой первый роман «Дороги»…

* * *

Год, проведенный в Москве, принес Злобину много разочарований. Не удалось найти работу, не удалось купить и даже снять квартиру, ничего не удалось напечатать. Однако все же были и удачи: летом 1927 года его первый роман «Дороги» был принят московским отделением харьковского издательства «Пролетарий», а в начале 1928 года состоялась договоренность в ГИЗе о приеме рукописи «Салават Юлаев», которая пока еще не была закончена.

В конце 1927 года Мария тоже приехала в Москву. Они жили, постоянно меняя жительство то у одних, то у других друзей и родственников, занимая деньги и изыскивая способы, как эти деньги вернуть. Помню рассказ Степана об одном знакомом адвокате, который довольно легко давал взаймы деньги, записывая долг в специальную книжечку. Степан смог отдать свои долги этому хорошему человеку лишь спустя год, когда снова стал работать экономистом в Башкирском совнархозе. Адвокат удивился, сказав, что уже успел вычеркнуть Злобина из списка должников как безнадежного...

Весной 1928 года Степан Павлович принимает решение прервать тяжелую как в материальном, так и в моральном отношении жизнь в Москве и снова уехать в Башкирию.

Мне посчастливилось найти в архиве неотправленное им в свое время письмо, начинающееся обращением: «Дорогой Витя!» Догадавшись, что оно адресовано уфимскому другу Василевскому, я проверила эту догадку у самого Виталия Сергеевича, который подтвердил, что это действительно так.

Вот это письмо, в котором Злобин определяет все свои жизненные критерии и общественные позиции, сложившиеся у него к этому времени:

Дорогой Витя!

21.V.1927 г.

Правда, я пропустил все льготные сроки, и писать банальные извинительные формулы по поводу моего безобразно длительного молчания было бы бессмысленно. Вместо извинений я лучше напишу тебе о причинах безмолвия.

Эта зима была для меня трудной, хотя и очень полезной школой. Сейчас я, пожалуй, доволен тем, что она была именно такой, так как самое тяжелое осталось позади. Теперь я также благодарен этой зиме, как в прошлом году был благодарен своему трехлетнему пребыванию в провинции. Теперь кончена учеба и делаются зачетные выводы: я проверял свои собственные положения этой зимой и теперь убедился в том, что прежде (в Уфе) был во многом прав.

Когда я сюда (в Москву — В. З.) приехал, я было сдал некоторые из своих позиций — поверил Филе (Волкову), что нельзя художнику разбрасывать свои силы на (какую-то!) службу в «каких-то» Совнархозах, а надо отдаваться своей деятельности художника целиком и до конца. Вернее, нельзя даже сказать, что я поверил в эти положения, но естественная лень, после уфимской горячки объявшая все мое существо, так уверяла меня, и я решил попробовать... Попробовал и прожил крайне тяжелое время в смысле как материальном, так и в моральном отношении. Теперь-то я доволен, и всяческие разговоры о чисто литературной работе мне еще более смешны, чем были они смешны мне прежде.

Во-первых, я бездельничал, то есть живя на занятые гроши не мог писать, а вынужден был придумывать способы покрытия долгов и изыскивать возможности к новым займам. Это было трудно, тем более, что Муся болела всю зиму, и осознание того, что во время болезни она вынуждена плохо питаться и т. п., крайне меня угнетало. Теперь ей сделали операцию, и она чувствует себя много лучше. Кроме того, сам я почувствовал, что нельзя отходить от всего окружающего и закрывать глаза на все, кроме своего решения. По-моему, формализм — это литературная контрреволюция, если не активная, то пассивная... Надо заниматься больше самой жизнью, а для этого нашему брату надо иметь кроме литературы еще какое-то ремесло. Я полагаю, что моя вторая профессия — экономист, это как раз то, что нужно писателю-прозаику в наше время.

Вся общественная жизнь нашего времени проходит под знаком экономической стройки, на которой уже сверху базируется и стройка культурно-социалистическая. Осенью это сознание чем-то затуманилось во мне, и я решил «писательствовать», но... ты сам понимаешь, что из этого могло получиться: я недостаточно поверхностен и бесталанен для газеты и недостаточно ярок для того, чтобы разом завоевать толстый журнал, и вот в результате этих двух обстоятельств я вынужден был сидеть на бобах всю зиму. Казалось бы — что можно высидеть из бобов, а я таки высидел цыплят, и теперь они уже окрепли и стали если не орлами, то хорошими петухами. Я снова теперь экономист и на все лето снова еду в Башкирию (не в город, а в лес).

Первый день, когда я стал служить, я было опечалился — вот, мол, сколько пропадет времени даром еще и на эту службу (9—4 часа). Сколько бы можно написать! А потом так заинтересовался работой, что вся эта глупость вылетела из башки. Все-таки сильная и красивая вещь — наша советская стройка, и хорошо осознавать себя ее участником! Вот я поеду на лето в лес и снова займусь изучением экономики уже известного мне края, и все-таки интересно и все-таки хорошо. Чувствуешь эту вот настоящую жизнь-то изнутри, а не внешне, не по-газетному...

Большое влияние оказала на меня и эта история с оппозицией, благодаря ей я разглядел многое, — увидал массу людишек разного рода, которые, прикрываясь «левизной» и «революционностью», по существу крича о термидорианстве, только изливают избыток обывательской желчи, которую не так благовидно изливать попросту на черносотенный лад.

Но это выводы, а прежде, чем придти к ним, я присматривался ко всему окружающему и сам скулил... Я не умею, дорогой друг, писать писем неискренних, а ныть и хныкать — я этого не выношу. Я ненавижу сам себя вот в такие периоды кризисов и тогда замыкаюсь внутри. Я не хотел тебе писать в том состоянии, когда не смог бы совершенно искренне говорить таким языком, как сейчас, и не подумай, что из-за тебя — из-за самого себя, мне было бы стыдно послать тебе письмо с такими настроениями, какие у меня были...

И потом — Москва. Я убежден, пошли ты вовремя Есенина в ссылку в глухую провинцию, дай ему небольшое, но настоящее ответственное дело (ну, хоть заведывание кооперативом) — он бы не удавился... Здесь все эти всевозможные писатели и писательчики варятся в собственном писательско-богемском соку. Они не видят жизни, оторвались от нее, смотрят на нее даже не через газету, а через воображаемые дырочки в газете.

Да, брат, Степан Злобин стал совершенно большевиком по всему складу нутра, и это ему самому чудно, так он отличался в прежнее время от того, чем стал теперь...

Не могу, брат, пора спать, а то стану уже и заговариваться... Завтра письмо закончу. Жму руку.

Ст. Злобин

Итак, подав в Госиздат заявку на издание «Салавата» и не дожидаясь отзыва на роман «Дороги», Степан снова уезжает в Башкирию. Он пишет: «Приходилось подолгу жить в лесах Южного Урала, общаться с рабочими-лесорубами и сплавщиками, лесниками, техниками, инженерами, лесоводами, таксаторами, мелиораторами, с местным населением лесных районов. Как расширились мои представления о жизни! В 1928 году, работая в лесной экспедиции, я закончил «Салавата Юлаева».

Мария Ивановна, проводив мужа из Уфы в экспедицию, возвращается в Москву, продолжая заниматься издательскими делами Злобина. В архиве писателя сохранилось довольно большое количество ее писем. Они помогли мне восстановить башкирский период жизни Злобина. Из воспоминаний самого Степана Павловича не сохранилось ничего, кроме скупых строчек из автобиографии «Коротко о себе».

С Марией Ивановной Поступальской я познакомилась уже после его смерти. Это было в Голицино, где Мария Ивановна имела небольшую дачу и постоянно жила там. Меня привела к ней и представила Рита Яковлевна Райт. «Ой, господи, да вы же дочка Васи!» — воскликнула Мария Ивановна, обняла меня и поцеловала. Когда же я напомнила ей, что году в 27-м или 28-м она была проездом в Рязани у бабушки и дяди Александра, и я помню ее с тех пор, как мне было лет шесть, она совсем растрогалась. Действительно, я помню, что она завоевала тогда мою детскую душу своей ласковостью и тем, что сходила со мной погулять и купила мне малюсенькую куклешку, о какой я как раз и мечтала. А также мне почему-то очень запомнились ее высокие ботинки, которые зашнуровывались до колен!

Я рассказала, что в архиве Степана сохранилось много ее писем, относящихся к жизни в Башкирии, но Мария Ивановна не проявила к ним интереса, сказав: «Я такая тогда была глупенькая, и письма мои, наверное, были очень глупые». Я рассчитывала, что она скажет что-нибудь о письмах Степана к ней, но нет, промолчала, а я постеснялась расспрашивать. Возможно, что она их и не сохранила.

Спустя некоторое время я пришла к Марии Ивановне в гости с Зоей Андреевной Сланской и Левой Гутманом. Радостно было наблюдать их встречу; Мария Ивановна твердила: «Витя привезла мне мою молодость!» В это время она была уже пожилой и больной, но все еще очень изящной и милой женщиной.

Мария Ивановна уже долго жила в Голицино одна. Второй ее муж, добрый и славный Александр Николаевич Абрамов, погиб на войне, своих детей не было, но она вырастила воспитанницу и рано осиротевшего племянника мужа.

Поступальскую в семье Злобиных любили, я слышала о ней много хорошего и от своего отца, и от Сланских, и от Левы Гутмана. Поэтому особенно приятно мне было читать в ее письмах почти семидесятилетней давности добрые слова о нашей бабушке и дяде Александре, о матери Степана, с которой она осталась дружна и после того, как они со Степаном разошлись.

Степан часто рассказывал о ней, и я как-то осмелилась спросить его, почему все-таки они расстались. Он ответил, что еще в Уфе у них сложилась излишне богемная обстановка, которая начала его тяготить, да к тому же слишком долго приходилось жить врозь, что в молодости не проходит даром... Подумав, он добавил: «Если бы у нее появился ребенок, я, конечно, Муську никогда бы не оставил!»

Но было здесь и другое. В 1928 году в Москве Степан Павлович знакомится с Галиной Николаевной Спевак и очень ею увлекается. Это было незадолго до отъезда в Башкирию, и при первой же возможности он посылает ей большое лирическое письмо.

18. VII. 28 г.

Иль чума меня подцепит,

Иль мороз окостенит,

Иль мне в лоб шлагбаум влепит...

Милая славная Галя, хорошо человека вспоминать Пушкиным. Вчера я ехал вечером, вернее — ночью по крутым темным оврагам и почти подъезжал к железной дороге, когда вспомнил эти слова «иль чума»... и т.д., и вот Вы вспомнились вместе со стихами Пушкина. Это, конечно, не первый раз за время моей скачки по дорогам и без дорог, но мне очень не хотелось писать кое-как, на ходу, коротенькое и нескладное письмо, чтобы посылать его с неверным попутчиком башкирином, едущим в сторону почтовых отделений... И вот я сам на железной дороге, и у меня до поезда, который перевезет меня из одного глухого угла в другой, остается в распоряжении еще часа 3—4 времени. Письмо я сам опущу в ящик поезда, идущего в Москву.

Хорошо скакать по дорогам, Галя!.. Хорошо загорать и, когда лошадь не может везти, — хорошо карабкаться на крутизну, обливаясь потом... А сколько тут ягод!.. А сколько преданий, поверий!..

Но в этом году я попал в иной район: прошлый раз я ездил по району земледельческому, традиционному, пропитанному полумагометанским, полуязыческим духом. Сейчас я в кустарном районе. Если там говорили о древних городах и рассказывали сказки о событиях, минувших сто лет назад, — здесь иначе: здесь вся жизнь быстрее и неугомонней, каждый год несет свои волнения и события и меняет традиции, обычаи и убеждения. Здесь не рассказывают легенд об урочищах, на которых происходили древние битвы богатырей, дороги, мосты, кусты, утесы — все полно здесь событий гражданской и империалистической войн. Дороги здесь — «Каппелевская», «Калининская» — по имени отрядов, их проложивших. Леса непроходимы, но никто не поверит, что в них живет леший, все почти говорят по-русски, все сидят на стульях, все знают, каких денег стоит гостеприимство на одну-две-три ночи. И все же люди интересны: у них свой быт, свои интересы, убеждения, нутро... Эта поездка немало прибавит мне ценного в литературные запасы.

Пишу? Скорее — нет. Много обдумываю, делаю много заметок, а писать не остается времени. По 4—5 дней бывает некогда записать интересную фразу, и ее таскаешь в голове, чтобы не выронить. Да, Галюся, вот такие у меня дела. Я очень хотел бы знать, что с Вами, что Вы делаете, как живете... Не прошу письма и не надеюсь на него, но очень хотел бы получить...

Сейчас переезжаю в район совершенно иного типа: сначала в горнозаводской, к шахтерам, на рудники и копи, а потом — в традиционно-скотоводческий, глухой и так же живущий стариной, как описанный мною ранее...

Один из башкир кустарно-лесного края, где я ездил сейчас, дал мне адрес, где я могу, остановившись по дороге, узнать легенды и предания о Салавате Юлаеве. Вы помните, я говорил о нем — это башкирский вождь и поэт — одновременно. Я поеду через его родину и через деревню, где он женился. В той и другой деревнях хранятся рассказы о нем и песни — это герой моей повести, которую я пишу для ГИЗа (Лундбергу).

Живя в лесах, я многое понял из того, что мне нужно для моего «Емельяна Баграмова» — помните — глухонемой в лесу? — вот для этой повести. Думаю, что теперь я ее сумею написать. Башкиры не верят, что мои «песни Салавата», которые я писал по-башкирски, сочинены урусом, и смеются над моим хвастовством, когда я говорю, что это мои песни. Это меня радует.

С крайних отрогов Уральского хребта я сегодня переезжаю на самый хребет. Гор будет еще больше, они будут круче, а в горах — копи, каменоломни и т.д.

Сейчас сижу в крестьянской избе. Стеснил всех. Они поместили меня в отдельной самой большой и чистой комнате и так милы, что вот сию минуту вошла хозяйская дочка и мне под самый нос на стол поставила букетик замечательно пахучих роз. Лепестки их посылаю в письме, хотя, вероятно, они Вас не обрадуют, но мне хочется сегодня всеми доступными для меня через тысячу верст способами выразить мою нежность и самое хорошее и светлое отношение.

Никогда еще отсюда с дороги не писал я столь искренних писем с таким желанием написать о себе все, что можно написать в письме.

Возможно, что мы встретимся осенью, когда Вы будете уже большая (избави боже!), замужняя, и не захотите знаться с бедным писакой, носящим брюки с плохо заглаженной складкой. Я помню всегда, вспоминая Вас, что (по Вашим же словам) я бы Вас шокировал, если бы Вы пошли со мной куда-либо в публичное место: так например — в театр. Этого-то я не забуду, но, несмотря на это (письма ведь не могут шокировать), я очень хочу написать Вам самые хорошие слова, какие есть на свете, только всегда так случается, что их не находишь, когда они нужны, так и сейчас я пишу только обыкновенные фразы...

Обыкновенные фразы, но Вы прочтите, дорогая весталка, не то, что написано, а то, что я хотел бы написать, если бы слова в письмах обладали бы более покорным характером и находились и являлись по нашему первому зову.

Милая Галя, из многих встреч со многими людьми, встречи с Вами мне вспоминаются наиболее легко, ясно и радостно. Не знаю, так ли Вам встречи со мной... Мне очень бы хотелось, чтобы при воспоминании обо мне у Вас не являлось никаких теней. Я очень хочу надеяться на то, что осенью мы встретимся (по-прежнему, но не по-прежнему), но друзьями.

Мой адрес, если Вам вздумается написать, на конверте.

Милая, милая, славная, целую Вашу руку. Часто вспоминаю Вас.

Степан.

Помимо того, что именно с этого времени начался поворот в личной жизни Степана Павловича, в этом письме промелькнул его замысел о повести «Емельян Баграмов». Не знаю, о каком «глухонемом в лесу» он пишет, но имя «Емельян Баграмов» стало впоследствии олицетворять автобиографического героя и в романе «Пропавшие без вести» и в романе «Утро века». Мне так и остается неясным происхождение этой по сути нерусской фамилии в сочетании с русским именем... И какое к этому имеет отношение глухонемой в лесу...

* * *

Проработав по договору летне-осенний сезон 1928 года в лесах и промышленных районах Башкирии, сдав отчеты по экспедиции, Злобин возвратился в Москву с готовой рукописью «Салавата». В октябре она была принята в ГИЗе; редактором ее был Е. Г. Лундберг, очень интеллигентный, умный и тактичный как редактор человек.

Марии Ивановне удалось к приезду Степана снять комнату недалеко от Андроновского монастыря в неудобной коммунальной квартире. Перебралась из Новосибирска и Лидия Николаевна, которая на первое время поселилась у сына.

В зимнее время Степан продолжал заниматься работой над повестью, которая поначалу имела название «Чурнайтис» по фамилии главного героя, а в окончательном виде получился роман «Здесь дан старт». Повесть эта построена на материалах, также собранных в Башкирии. В этом романе Злобин передал все свои наблюдения и восхищение от пребывания в почти непроходимых лесах Башкирии, от работы лесорубов, вообще — от возможностей, которые дают человеку лесные богатства. Степану пришлось наблюдать тяжелейшие условия труда и быта лесорубов — крестьян-отходников; на его глазах начиналась коллективизация, он был свидетелем того, как коллективизация воспринималась крестьянством... Не могу судить, правильно ли он воспринимал и отражал советскую действительность того времени. Впоследствии он писал, что лесная работа столкнула его с рядом злоупотреблений и прямым вредительством в промышленности: «в результате мной был написан роман «Здесь дан старт». Наверное, сюжет его был злободневен: тогда только что прошел так называемый Шахтинский процесс, в котором во вредительстве обвинялись «спецы». В романе у Злобина показано, что главный герой — иностранный специалист, честный человек, проникается идеями социалистического строительства (строят электростанцию) и даже предотвращает аварию, задуманную, так сказать, «отечественными вредителями» — бывшим владельцем «лесных дач».

Несмотря на явные недостатки романа (он явно слабее «Салавата»), многие страницы написаны очень реалистично и вдохновенно и показывают, что автор позже правильно оценивал поворот в своем творчестве и становление себя как прозаика именно в конце двадцатых годов.

Роман «Здесь дан старт» увидел свет только в 1931 году. Его выпустило издательство «Молодая гвардия», затем, в том же году — «Роман-газета для ребят». В предисловии «От автора» (в «Роман-газете») С. Злобин излагает свое уже устоявшееся отношение к профессии писателя. Он пишет: «... Я по основной профессии лесоэкономист. Вот почему я и пишу о лесах и строительстве лесной промышленности. Я считаю, что каждый, кто пишет о социалистическом строительстве, должен сам принимать участие в стройке, а не только наблюдать со стороны, как другие строят. Только когда сам работаешь, тогда узнаешь дело глубоко и серьезно и можешь о нем писать не поверхностно. Писателей, которые занимаются только писательством, в стране социалистической стройки, по-моему, не должно быть».

«За этот роман, — писал впоследствии Злобин, — рапповская критика обвинила меня в спецеедстве, в недоучете роли технической интеллигентности и т.д. Я знал, что это не так». Больше роман не переиздавался. И Злобин не жалел об этом.

Отношение к труду писателя сложилось у С. Злобина еще до написания этого предисловия. Оно было им сформулировано и в письме к В. Василевскому и складывалось раньше благодаря жизненным обстоятельствам. М. И. Поступальская в письме от 14 мая 1927 года, пересказывая мысли В. Б. Шкловского о необходимости для писателя иметь профессию и о том, что нельзя смолоду хотеть заниматься только литературой, недаром с удовольствием восклицает: «Вот! Все твои слова! Я рада».

Получив верстку «Дороги», Степан Павлович почувствовал в романе массу недоработок, которые неопытному автору в рукописи не были видны, решил поработать с версткой еще, задержал, а вскоре понял, что роман этот вообще запоздал — и его личные взгляды резко изменились, и все нужно пересматривать заново. Он сам решил верстку «рассыпать», хотя это усугубляло и без того серьезные материальные трудности.

Бытовые трудности обступали, деньги, полученные в экспедиции, быстро таяли. К счастью, Мария нашла наконец себе работу. А Степан Павлович, не найдя ничего более подходящего, поступает в Комитет стандартизации, но вскоре понимает, что для этой работы нужна, как он выразился, «специальная политическая подготовка и выполнять ее должен партийный работник». Словом, с этой работой ему справиться не удалось и через полгода ее пришлось оставить.

На следующий летний сезон 1929 года Злобин планирует опять работать в экспедиции. Он подает заявление в Карскую экспедицию, но получает из Новосибирска ответ, что лесоэкономисты в этой экспедиции не нужны. Мать понуждает его попасть в экспедицию в Алтайский край, побывать в тех местах, которые обследовал в прошлом веке дед Н. М. Ядринцев, посетить могилу деда в Барнауле; но опять неудача... Даже заключение договора на работу в Башкирском совнархозе, где его хорошо знают, тоже откладывается на неопределенное время по непонятным Злобину причинам...

Как следует из черновиков биографии и анкет во время работы в Башкирском совнархозе Злобину рекомендовали вступить в партию. Он подает соответствующее заявление, искренне стремясь полноценно участвовать в социалистической стройке. Но... в это время уже шла «чистка партии», в партию принимали только передовых рабочих, батраков и бедняков. К интеллигенции недоверие все усиливалось, особенно к людям с «ссыльным прошлым». Кроме того, возросло стремление к так называемым национальным кадрам. Так, видимо, обстояло дело и в Башкирском совнархозе; руководство и в провинции складывалось из выдвиженцев — передовых рабочих во всех областях. Мария еще в сентябре 1927 года писала ему, что в Уфе «в Наркомпросе перемены — сократили единственного человека с высшим образованием — Рашида».

Вот в такой обстановке вступал Степан Злобин в литературу. Бывший красногвардеец, бывший анархист, человек со значительным уже жизненным опытом, он принял энтузиазм социалистического строительства, ему хотелось снова окунуться в непосредственную работу и поэтому, как он пишет, «не торопился сменить свою профкнижку Союза рабочих деревообделочников на членский билет Союза писателей». На этом фоне изменилось его отношение к своему первому роману «Дороги», откликом на современность был его роман «Здесь дан старт». В начале тридцатых он задумывает опять-таки современную повесть — о японском милитаризме, но, затратив немало времени, так с этой повестью и не справился (как признавался впоследствии — взялся за совершенно незнакомый материал, и «это отомстило»).

В личном плане жизнь С. Злобина в 1929 году постепенно изменяется. Не знаю, кто больше виноват и виноваты ли они вообще, но Степан и Мария постепенно отходят друг от друга. Мария Ивановна горестно пережила разъезд, но дружба и теплое отношение друг к другу остались надолго. Несмотря на то, что они уже жили врозь, в начале тридцатого года, когда туберкулез в обоих легких и горле привел Степана надолго в больницу, она по-прежнему продолжала заботиться о нем и вела его литературные дела. В результате у Степана Злобина на столе лежит июньская книжка журнала «Красная новь» с очерком «По Башкирии» (1928 г.); рукопись «Салавата» проходит успешно, гранки, а потом и верстка читаются быстро.

В «Примечании автора» к нему говорится следующее:

«Материалы для книги о Салавате собирались автором в течение трех лет. Частично книга основана на исторических документах, отчасти — на краеведческой литературе и в значительной части на легендарном материале, собранном на родине Салавата (Месягутовский кантон БАССР). Книга написана автором во время длительного путешествия по тем самым местам, где происходит действие повести. Историки местного края и историки пугачевского движения рассматривают Салавата несколько иначе, представляя его более наивным и легковерным.

Автор не настаивает, что Салават был именно таков, как изображен повестью, однако глубоко убежден, что социально-историческая обстановка того времени могла создать отношения и характеры, сходные с представленными в книге, иными словами — автор надеется, что за прошедшим столетием сумел разглядеть лицо бунтарей — предшественников революционного движения».

В этом примечании уже видны основы будущей теории исторического романа, которую впоследствии разрабатывал С. П. Злобин. Вместе со сформулированным им убеждением о писательском труде это позволяет заключить, что становление Степана Злобина как прозаика произошло именно в период его жизни в Башкирии.

Из архива: ноябрь 2003 г.