Николай Худовеков. Весна и осень в “Евгении Онегине” А. С. Пушкина

Заметки любителя

Каждый раз, когда перечитываю “Евгения Онегина”, возникают все новые впечатления, наблюдения, мысли. Пусть, хотя бы прошла всего лишь обычная очередная смена времен года…

Вот начало романа. Санкт-Петербург. Описывая молодость Онегина, его успех у женщин, Пушкин не забывает пройтись по “почтенным мужьям”, которые, несмотря ни на что, оставались друзьями с героем романа. Этого героя “ласкал”

…И рогоносец величавый,

Всегда довольный сам собой,

Своим обедом и женой.

И сейчас же перенесемся из вступительной главы романа в заключительную. Круг завершен. Опять Петербург. На вечерах у князя N, мужа Татьяны, бывает “цвет столицы”. И вот один из его представителей:

Тут был на эпиграммы падкий,

На все сердитый господин:

На чай хозяйский слишком сладкий,

На плоскость дам, на тон мужчин,

На толки про роман туманный,

На вензель, двум сестрицам данный,

На ложь журналов, на войну,

На снег и на свою жену.

Обратите внимание: строфа не закончена. По канону “онегинской строфы” нужно бы дописать еще шесть строк, но их заменяет отточие. Описание “на все сердитого господина” кончается убедительным акцентом” — “… и на свою жену”. Точно так же, как в первой главе характеристика всем довольного господина завершалась словами:”… своим обедом и женой”.

Не дает ли тем самым Пушкин возможность заподозрить в этой зеркальной паре одного и того же эпизодического персонажа, но в различные, точнее сказать, противоположные периоды его жизни?

В начале романа “рогоносец величавый” переживал весну жизни, по крайне мере, сам так считал. И верил в жизнь, относился к ней оптимистически, и сами “рога” для него были неизбежной легкой ношей, и не зазорно ему было привечать счастливого соперника.

В последней же главе для него наступила осень. Он не ждет от жизни больше ничего или почти ничего хорошего. Из человека, который был “как яблочко, румян”, он превратился в “на все сердитого господина”, что очень часто бывает и в жизни.

В этом, мне думается, отразилась, одна из композиционных особенностей “Евгения Онегина”, вносящая дополнительные штрихи и в характеры, мотивы поведения его главных героев.

В разных формах весна и осень сличаются и противопоставляются на всем протяжении романа. Наиболее отчетливо и недвусмысленно — в последней главе, где речь идет о поздней любви Онегина к Татьяне. Мы все знаем это поэтическое сравнение:

Любви все возрасты покорны;

Но юным, девственным сердцам

Ее порывы благотворны,

Как бури вешние полям:

В дожде страстей они свежеют,

И обновляются, и зреют —

И жизнь могущая дает

И пышный цвет и сладкий плод.

Но в возраст поздний и бесплодный,

На повороте наших лет,

Печален страсти мертвой след:

Так бури осени холодной

В болото обращают луг

И обнажают лес вокруг.

Когда Евгений встретился с Татьяной в Петербурге, ему было никак не больше тридцати лет — далеко еще, особенно по нашим понятиям, до “возраста позднего”. Но роман, как и всякое зрелое художественное произведение, живет самостоятельной жизнью, в нем свои закономерности, своя весна и своя осень.

Имея в виду не аллегорию, а реальные явления природы, Пушкин высказывался вполне определенно: “Я не люблю весны”, а об осени: “Теперь моя пора”. Но это в лирике. В романе, произведении эпическом, в значительной мере отдельном от переживаний самого поэта, весна и осень характеризуются у него иначе. В “Евгении Онегине” можно найти два описания весны и две же картины осени с наступлением зимы. Сравним такую поэтическую пару. Вот какой выглядит весна в начале седьмой главы:

Гонимы вешними лучами,

С окрестных гор уже снега

Сбежали мутными ручьями

На потопленные луга.

Улыбкой ясною природа

Сквозь сон встречает утро года;

Синея блещут небеса.

Еще прозрачные, леса

Как будто пухом зеленеют.

Пчела за данью полевой

Летит из кельи восковой.

Долины сохнут и пестреют;

Стада шумят, и соловей

Уж пел в безмолвии ночей.

А вот осень, так же хорошо известная нам с детских школьных лет:

Уж небо осенью дышало,

Уж реже солнышко блистало,

Короче становился день,

Лесов таинственная сень

С печальным шумом обнажалась,

Ложился на поля туман,

Гусей крикливых караван

Тянулся к югу: приближалась

Довольно скучная пора;

Стоял ноябрь уж у двора.

Не приходится говорить, как превосходно, всего в нескольких строках, передает Пушкин динамику того и другого явления природы: мы видим все три весенних месяца, от таяния снегов до соловья, и три осенних. Однако главное все же — в их противопоставлении.

В продолжении того же описания осени говорится о “путнике осторожном”, который “несется в гору во весь дух”. В рассказе о весне был бы уместным кто-то несущийся так с горы, по крайне мере, о весенних снегах это и говорится. Весна — “утро года”, то утро, кода мы садимся в телегу и “рады голову сломать” (А. С. Пушкин, “Телега жизни”). Кажется, любая строчка со своим содержанием здесь растет или движется, почти в каждой строке есть глаголы в настоящем времени, обозначающие живое действие. Следующее за этой весенней картиной лирическое отступление (“Как грустно мне твое явленье, весна, весна…”) словно бы и не в ладу со всей жизнерадостностью, оптимизмом предыдущей строфы. Но мы к этому лирическому отступлению еще не забудем вернуться несколько позже.

В осенней картине таких противоречий нет, все подчиняется определенному настроению, создает эту настроенность. Начиная с глаголов не в настоящем (как у весны), а в прошедшем времени, передающих динамику перемен в природе. Как будто само движение замедляется: “ложился”, “тянулся”, “приближалась” и, наконец, “стоял”. Опять вспоминается “Телега жизни”, в которой теперь уже “… дремля едем до ночлега”, а было — “рады голову сломать”. И в романе — дальше про осень:

На утренней заре пастух

Не гонит уж коров из хлева,

И в час полуденный в кружок

Их не зовет его рожок…

Как можно почувствовать, явственно выделяются два мотива: грусть о прошедшей поре, когда “стада шумели” и звучал рожок пастуха, и еще — чувство неизбежности происходящего. Всего происходящего в природе.

Со своей грозной неизбежностью осень на протяжении романа  дважды подступает к героине. Натура Татьяны, кажется самим Богом созданная для вечной весны, упорно отстаивает себя, но в конце концов смиряется перед неизбежностью…

В обеих “осенних” главах романа вслед за осенью закономерно  наступает зима. Но ее приход воспринимается по-разному.

Первый раз в романе осень (“уж небо осенью дышало”) наступает вскоре после объяснения Татьяны с Онегиным в саду. Душевное состояние героини после этого объяснения само по себе становится “осенним”:

И меркнет милой Тани младость:

Так одевает бури тень

Едва рождающийся день.

Буря прервала рождение солнечного дня, словно бы осень — едва наступившую весну. Однако на этот раз натура Татьяны выстояла, победила. И это душевное состояние ее перекликается с необычным, своеобразным состоянием окружающей природы:

В тот год осенняя погода

Стояла долго на дворе,

Зимы ждала, ждала природа,

Снег выпал только в январе…

Приход живописной зимы воспринимается как нечто долгожданное. Главное — конец опостылевшей всем “осенней погоде”, отступление этого времени года. Пушкин любил осень, но не такую же…

Все в природе теперь весело, вплоть до “сорок веселых на дворе”. Татьяна “любила русскую зиму”, а нынешняя зима для нее вдобавок оказалась связанной с новыми переживаниями, с новыми надеждами. Гадание на святках, необычный сон, наконец, встреча с Онегиным на своих именинах, когда “взор его очей был чудно нежен”…Как знать, что еще сулит будущая весна, и как тут не дашь воли воображению!

Однако из-за несчастной дуэли весна с ее лучами и ручьями, описанными в седьмой главе, проходит мимо героини, грядет новый приступ осени. На этот раз ее описание куда короче предыдущего:

Природа трепетна, бледна,

Как жертва, пышно убрана…

Вот север, тучи нагоняя,

Дохнул, завыл — и вот сама

Идет волшебница зима…

Не радо ей лишь сердце Тани…

Потому что Татьяна сама принесена в жертву обычаям, традициям, отнявшим у нее свободу распоряжаться своей судьбой: ее везут в Москву “на ярманку невест”. Но ушедшее лето и само подготовило неотвратимую осень в душе героини.

К тому же ей только что “открылся мир иной”: она читала книги в пустом доме Онегина. Хорошо сказал Белинский: “Это откровение произвело на нее тяжелое, безотрадное и бесплодное впечатление; оно испугало ее, ужаснуло и заставило смотреть на страсти, как на гибель жизни, убедило ее в необходимости покориться действительности, как она есть, и если жить жизнью сердца, то про себя, в глубине своей души… Посещение дома Онегина и чтение книг приготовили Татьяну к перерождению из деревенской девочки в светскую даму, которое так удивило и поразило Онегина…” Добавлю от себя, что это же “приготовило” и последний в романе ее монолог.

А если вернуться назад?

Другой!.. Нет, никому на свете

Не отдала бы сердца я!

То в вышнем суждено совете…

То воля неба: я твоя… —

пишет она Онегину в пору своей короткой весны, с легкостью переходя от общепринятого “вы” к сердечному “ты”. Такого не может быть при осени с ее жестоким поворотом:

Я вас люблю (к чему лукавить?),

Но я другому отдана;

Я буду век ему верна.

Что это — выспренность, риторика в устах женщины, которая сама едва верит своему зароку? Минутой раньше, рассказывая Онегину о своем замужестве, она роняет фразу: “Неосторожно, быть может, поступила я…” Понять это можно только в одном смысле: потому что чувствовала, как трудно ей будет в другом человеке найти настоящего друга жизни, как нелегко, несмотря на все клятвы, сохранить мнимую верность.

О самом муже Татьяны мы знаем немногим больше, чем о безымянном улане, женившемся на Ольге. Как хотя бы зовут мужа главной героини романа? Не князь Гремин — это в опере “Евгений Онегин”; в книге он именуется только “князь N”. Что еще о нем говорится? “Толстый этот генерал”, “важный генерал”, “родня и друг” Евгения Онегина. Вот, пожалуй, и все характеристики. Да, еще “в сраженьях изувечен”! Значит, прошел через войну, что дает определенное моральное превосходство над Онегиным. Больше ничего не найдем, сколько ни листай страницы романа.

Опера, сценический вариант — другое дело. Не будем останавливаться на мелочах: например, в опере Онегин сразу же после знакомства запросто разговаривает с Татьяной, а в романе в это время он еще не успел даже различить сестер. В опере муж главной героини не может не иметь своего живого лица, “образа”, это ясно, — спектакль есть спектакль. В романе, как видим, такого живого образа нет. Звучащая в опере ария Гремина, которая начинается знаменитыми пушкинскими словами “любви все возрасты покорны”, откровенно полемизирует с поэтом: либретто вовсе не противопоставляет, как это делается в романе, любовь “на разных возрастах”, “весенние” и “осенние” бури. Напомню этот текст:

Любви все возрасты покорны,

Ее порывы благотворны

И юноше в расцвете лет,

Едва увидевшему свет,

И закаленному судьбой

Бойцу с седою головой…

Онегин, я скрывать не стану:

Безумно я люблю Татьяну.

Тоскливо жизнь моя текла.

Она явилась и зажгла,

Как солнца луч среди ненастья,

Мне жизнь и молодость,

Да, молодость

И счастье…

Итак, в опере встреча с Татьяной означала для князя Гремина возвращение весны. В романе такой монолог для князя N был невозможен, он бы противоречил одной из главных мыслей романа: “весна” не возвращается; с приходом “осени” для героини романа как бы завершается жизненный круг.

Читатель вправе сделать и такой важный вывод. Намеренно, в чем нет сомнения, исключая образ мужа Татьяны из художественной ткани романа, Пушкин как бы дает понять, что этот человек мало влияет на духовный мир героини, что переход от “весны” к “осени” в ее душе должен был совершиться независимо от замужества.

А осень есть осень. Можно заметить, что и героиня уже “дремля едет до ночлега”. От искреннего излияния чувств, нахлынувших воспоминаний ее монолог сам собой переходит к малозначащим жалобам на жизнь, характерным для пресыщенной великосветской барыни…

Весна и осень так или иначе проходят через судьбу героев романа в самом разительном противопоставлении. В эпизоде последней встречи героя и героини они как бы сходятся друг с другом в своей противоположности, и контакт между ними носит характер грозового разряда. Буквально так у Пушкина:

Она ушла. Стоит Евгений,

Как будто громом поражен…

Жизнь возвращается на круги своя, весну же свою не повторить подобно тому, как слово “счастье” не имеет множественного числа (а, между прочим, слово “несчастье” — имеет!). Таков пушкинский приговор жизни, судьбе, человеческой природе. Этот мотив отчетливо прозвучал в том лирическом отступлении, о котором упоминалось вскользь — после яркой, бледнеющей картины прихода весны в седьмой главе: “Как грустно мне твое явленье…” Природа улыбается, а поэт грустит — почему? В воспоминаниях все дело или в том самом предчувствии, что прошедшая весна не повторится?

Или, не радуясь возврату

Погибших осенью листов,

Мы помним горькую утрату,

Внимая новый шум лесов;

Или с природой оживленной

Сближаем думою смущенной

Мы увяданья наших лет,

Которым возрожденья нет?

Может ли человек одержать победу над этой неизбежностью? Хотя бы бросить ей вызов, попытаться переломить судьбу, не заботясь об исходе?

Блажен, кто праздник жизни рано

Оставил, не допив до дна

Бокала полного вина,

Кто не дочел ее романа

И вдруг умел расстаться с ним,

Как я с Онегиным моим.

Ни Онегин, ни Татьяна к таким людям, вступающим в спор с жизненной неизбежностью, не принадлежали. К ним принадлежал сам Пушкин.

Из архива: апрель 1999 г.