№7.2025. Янина Свице. «Канавы созидаются на улицах у нас…»

В исследованиях екатеринбургского писателя, историка уральской поэзии Владимира Николаевича Голдина есть сведения о том, что уфимский бытопоэт и журналист Н. Железняк в 1901–1903 годах присылал стихотворения «Железнодорожный олимп», «Уфимские картинки» и другие в екатеринбургскую газету «Урал». Печатали Железняка и в Оренбурге. В 1903 году он издал в Уфе сборник стихотворений.

Заинтересовавшись личностью этого забытого поэта, решила найти этот сборник в уфимских библиотеках и архивах, но его не оказалось. Только в Российской национальной библиотеке в Санкт-Петербурге уфимский историк Михаил Игоревич Роднов обнаружил в единственном экземпляре книжечку небольшого формата  «Злободневные картины из провинциальной жизни». Соч. Н. И. Толмачёва (Железняка). Сборник стихотворений. Уфа. Типография В. В. Михайлова. 1903 год. В ней двадцать пять стихотворений, в основном сатирических, живописующих различные уфимские и железнодорожные «неблагоустройства».

Можно предположить, что напечатана она была на деньги предпринимателей. В конце сборника помещены 12 реклам – уфимских магазинов и торговых домов, номеров «Сибирское подворье» П. В. Вавилова, технической конторы инженера Н. В. Коншина. Любопытно, что в книжке среди прочей критики можно прочитать строки, адресованные и предполагаемому спонсору издания: «Мы электрического свету не видим часто по ночам… А почему? На справку эту пускай ответит Коншин нам».

Во второй половине XIX – начале XX века в консервативных «Уфимских губернских ведомостях» критические статьи о местных недостатках, а уж тем более стихотворная сатира, принципиально не печатались. Хотя задиристые уфимские авторы имелись, но они были вынуждены посылать фельетоны об уфимских непорядках, неустройствах, упущениях и нерадениях в бойкие либеральные газеты соседних городов – в Екатеринбург, Оренбург или Самару, где их, вероятно, не без удовольствия печатали. Небольшие сдвиги начались только в начале XX века с приходом других времён и других редакторов. Стали появляться (бывало, что в одном номере и по несколько) фельетоны и критические заметки. Но только Толмачёв оказался, по всей видимости, единственным в Уфе начала XX века именно поэтом-сатириком, а в его творчестве оказались отражены некоторые штрихи уфимской повседневности начала XX века.

Биографических сведений о Толмачёве (Железняке) удалось найти немного. В Национальном архиве Республики Башкортостан хранится картотека, которую многие годы составляли известные уфимские краеведы, супруги Георгий Фёдорович и Зинаида Ивановна Гудковы. В ней на Толмачёва две карточки со следующей информацией:

Первая. 31 января 1901 года при венчании в Никольской церкви дворянин Николай Иванович Толмачёв стал поручителем жениха – сына дворянина Григория Александровича Гусева.

Вторая. Дворянин Толмачёв приговорен к 3 месяцам тюрьмы за клевету на Киндякова (сообщение в «Уфимских губернских ведомостях от 26 февраля 1903 года).

Подполковник Павел Евграфович Киндяков был в Уфе личностью известной и влиятельной. Он являлся управляющим Уфимской заводской конюшней Главного управления государственного Коннозаводства (находилась на территории современного Центрального рынка), состоял членом различных обществ и организатором спортивных соревнований. О нём Николай Толмачёв упоминает в стихотворении «Перлы уфимской жизни»: «…Театром атлетическим Киндяков завладел, Юпитером сценическим он сделаться хотел». Были ли эти строки поводом для начала судебных разбирательств против Толмачёва?

То, что за критические выступления он подвергался тюремному заключению (возможно, и не раз), сатирик упоминал и в своих произведениях. Многие стихи Толмачёва посвящены железнодорожным темам. И служил он, скорее всего, именно на железной дороге и по профессии взял себе псевдоним – Железняк. По крайней мере, в метрической книге Никольской вокзальной церкви, которая являлась приходской для работников и служащих «чугунки», мне удалось обнаружить запись о том, что 24 января 1899 года был крещён мальчик Яков – сын потомственного дворянина Николая Ивановича Толмачёва и его законной жены Наталии Яковлевны. В Национальном архиве Республики Башкортостан нет отдельного фонда документов уфимского участка Самаро-Златоустовской железной дороги, которые были уничтожены во время Гражданской войны или в своё время переданы в архив Куйбышевской железной дороги.

А личностью Николай Иванович Толмачёв был примечательной. Есть сведения, что, преследуемый за критические опусы, он уехал (вынужден был уехать) из Уфы в Екатеринбург, где работал репортёром в редакции газеты «Урал» до её закрытия в 1908 году. В различных уральских периодических изданиях до осени 1918 года Толмачёв (Железняк) продолжил публиковать свои стихи, и не только сатиру, но и лирические, патриотического содержания. Во время Гражданской войны воевал на стороне белых. В газете «Уфимская жизнь» от 29 июля (11 августа, по новому стилю) 1918 года, в период, когда город и губернию занимали белые, было напечатано стихотворение прапорщика Толмачёва (Н. Железняка) «Спящий богатырь» с призывами русскому богатырю подняться на защиту погибающей Родины. Понимал ли он тогда, насколько мелкими были все те уфимские непорядки и жизненные несправедливости, с которыми он так запальчиво боролся ещё несколько лет назад? Дальнейшая судьба Николая Ивановича Толмачёва не известна.

 

 

Николай ТОЛМАЧЁВ (ЖЕЛЕЗНЯК)

Стихотворения из сборника «Злободневные картины из провинциальной жизни». Уфа, 1903 год.

 

 

Лето

Дождик льет без перерыва,

Тучки по небу идут,

А уфимцы терпеливо

Теплых дней и ведра ждут.

Ждут, но все же то и дело

Ропот слышится глухой:

Непогода надоела,

Все бранят ее порой.

 

Голодранец у забора

Притаился и дрожит,

Всем прохожим без разбора

Он печально говорит:

«На ночлег деньжонок нету,

С перепою больно грудь;

Было б сухо, до рассвету

Пролежал бы где-нибудь».

 

И пыхтя, и громыхая,

Поезд медленно ползет,

А кондуктор, засыпая,

Песню старую поет:

«Дни и ночи пропадаешь

На площадке тормозной,

Мочит дождик, голодаешь

Или терпишь страшный зной.

 

Но с лишеньями сызмальства

Я и так уже знаком.

Снисхожденья ж от начальства

Нет решительно ни в чем.

Щедро делают удержки

От копейки трудовой,

А случись беда – поддержки

Не окажут никакой.

 

Нынче летом выдавали

Нам одежду, а плащей

Гуттаперчевых не дали –

Значит, мокни от дождей».

 

Чтоб на плащ необходимый

Заработать без хлопот,

Кондуктор, судьбой гонимый,

Зайцев в поезде везет.

 

В озерах грязи обыватели тонут

В ненастные летние дни.

По пояс завязнув, ругаются, стонут

По адресу думы они.

 

Проснитесь, отцы – городские правилы,

От спячки своей вековой!

По улицам темным блуждают громилы

И грабят прохожих порой.

 

Приезжие франты в картишки играют,

Подчас задавая пиры;

По клубам они простаков обирают

Во время азартной игры.

 

В ремесленном доме растраты ведутся

(Немало свершилося их);

Но скоро за это под суд попадутся

Любители денег чужих.

 

 

Перлы уфимской жизни

(сезонные мотивы)

Жара минула жгучая

С засухой на полях,

Проснулась жизнь кипучая

В медвежьих уголках.

 

Морозы начинаются

Осеннею порой,

По клубам забавляются

Картежною игрой.

 

Театром атлетическим

Киндяков завладел,

Юпитером сценическим

Он сделаться хотел.

 

Взглянув на представления,

Какие нам дадут,

Оценим без сомнения

Артистов славный труд.

 

Канавы созидаются

На улицах у нас,

На дно их низвергаются

Прохожие подчас.

 

А в самую глубокую,

На площади Щепной[1],

С кобылой кривобокою

Упал городовой.

 

 

Осенние картинки

Листья с деревьев на землю летят,

Солнце не светит, не греет,

Ночью нигде фонари не горят,

В воздухе осенью веет.

 

С ярмарки едут неспешно купцы,

Жиром их лица заплыли.

Нашего града родные отцы

В думу дорогу забыли.

 

Дождик холодный все время идет,

Скоро наступят морозы;

Поезд груженый по рельсам ползет,

Громко пыхтят паровозы.

 

Стрелку проехали. Станция спит.

Следует вдруг столкновенье.

Куча разбитых вагонов лежит,

Паника, крики, смятенье.

 

Грозное было дознанье потом;

Долго велось безупречно:

Стрелочник признан виновным во всем,

Правым – начальник, конечно.

 

Так на чугунке решают дела

Все от велика до мала.

Много неправды, крамолы и зла

В горных трущобах Урала.

 

 

Зима

Белый снег пеленой расстилается,

Всюду видишь сугробы одни.

Маскарадный сезон приближается,

Наступают веселые дни.

 

Началися морозы трескучие,

Реки стали в своих берегах.

Происходят несчастные случаи

То и дело в медвежьих углах.

 

Воют волки нещадно от голоду,

По берлогам медведи лежат.

В поездах кондукторы от холоду

Без казенных тулупов дрожат.

 

Заправилы дороги безбожные

Подчиненных и давят и жмут,

Отменили оклады сапожные

И квартирных уже не дают.

 

Посему беспрестанно случается,

Что, проехавши свой перегон,

Кондуктор через люк забирается

За поживой в груженый вагон.

 

 

Пожарные мотивы

По Руси святой гуляет

Всюду красный петушок.

И частенько посещает

Наш медвежий уголок.

Пахнет гарью от строений,

Погоревших невзначай,

Нежелательных явлений

Непочатый виден край

 

С застрахованным товаром

Лавки целые горят.

Дышит пламенем и жаром

Этих лавок длинный ряд.

 

Обывателям известный,

Он судился много раз,

То горят его строенья,

То страхованный товар,

То в тяжелом преступленье

Обвиняет мал и стар.

Всем ворам он был приятель,

Хлам скупал со всех сторон

И под кличкой Поджигатель

Был везде известен он.

Разложив в сарае смело

Стог пеньки при входе в сад,

Совершил он злое дело,

Запаливши этот склад.

Но имущество сначала

Наш герой застраховал,

Ветром пламя раздувало –

Целый выгорел квартал.

 

Баню старую для сноски

Предназначил бюрократ,

Заготовил бревна, доски,

Страховал ее стократ.

«Не стоять же бане вечно!» –

Так хозяин рассуждал,

Запалил ее, конечно,

А потом… под суд попал.

 

О пожарах то и дело

Слышишь толки, господа.

За собором погорела

Нынче летом слобода[2]

И, конечно, пострадали

Бедняки больше других,

Что дома не страховали

Выше стоимости их.

 

Ревизор

На вокзале движенье и шум:

Провожают в отъезд ревизора.

Ростом мал он, не чесан, угрюм,

Не боялся огласки, позора.

Подчиненных своих увольнял

Он за то, что в газетах писали.

Ненавидел наш орган «Урал»,

В коем часто его обличали.

Был старик не по росту лукав

На дознаньях в своем кабинете:

Кто виновен, тот делался прав,

Кто невинен – считался в ответе.

Коротая так долгий свой век,

Он для всех почитался примером,

На чугунке такой человек

Просто клад господам инженерам.

И они не забыли его:

Наградили большим повышеньем…

Проводив старика своего,

Все вздыхают теперь с облегченьем.

 

[1] Щепная (Тюремная) площадь располагалась в районе пересечения современных улиц Достоевского и Аксакова.

[2] Архиерейская слобода, Архиерейка. – Прим. составителя.