Ирина Прокофьева. «Литература дома…», или «Центр в России на периферии»

Фазиль Искандер в одной из своих статей поделил всю мировую литературу на два типа: «литература дома и литература бездомья». Первая, по его мнению, создает образ мира, в котором достигнута гармония, вторая – выражает тоску по гармонии. В основе этой двучленной классификации находится метафорический образ дома, вырастающий из древнего символа, являющегося центральным в любой цивилизации. Искандеровский принцип разделения литературы на два типа через понятие гармонии отсылает нас к ницшеанским началам в искусстве: аполлоническому и дионисийскому, ставшими столь популярными в эстетической рефлексии не только рубежа XIX–XX веков, но и всего XX века. И хотя этот принцип не выдерживает научной критики, в статье писателя он носит концептуальный, риторический и композиционно функциональный характер. Тем не менее, обращаясь к символу дома в своих размышлениях о литературе в целом, писатель эксплицирует одно из базовых, основополагающих понятий любого феномена культуры – места его бытия, бытия как организованного пространства, топоса.

Любое явление культуры неразрывно связано с местом его бытования, топосом. Топос – место существования логоса (мысли и слова), определяющее его бытие. Поэтому закономерно, что пространственный модус является основополагающим в таких отраслях знаний, как философия, антропология, эстетика, теория культуры и искусства, а также литературоведение. В известной теории М.М. Бахтина хронотоп – формально-содержательная категория, конструирующая художественную реальность. Если связать важные характеристики текста (художественное время и художественное пространство) с феноменом культуры, то реальное пространство предстаёт как поле знаковых элементов, которое неразрывно связано с реальным временем. Любой феномен культуры, таким образом, содержит знание о месте своего происхождения, поэтому сведения о месте создания или опубликования литературного произведения остаётся знаком базовой информации о тексте, наряду с именем его автора. Так, например, доавторская литература тесно связана с местом, географией своего происхождения, а летописные записи вообще не имеют смысла без места своего происхождения и являются своеобразным летописанием определённой местности.

Обращаясь к вопросу об авторстве в архаической литературе, С.С. Аверинцев приходит к выводу, что основной признак архаической литературы – отсутствие выражения индивидуального авторского начала во всех его формах. Доказательства в пользу этого вывода учёный начинает выстраивать, рассматривая этимологию слов «автор» и «авторитет», у которых один этимологический источник – глагол «augeo». Этимология слова «augeo», от которого произошло «автор», сакрализирует авторство как институциональный акт, имеющий большое значение для общины, поскольку авторство, согласно архаическому сознанию, является символом власти, делегированной общиной.

Отсутствие автора в архаической литературе объясняется не поэтической системой, которая создаёт конструкции, в которых нет места автору, а иным пониманием автора, нежели в современной литературе. История неавторской литературы тесно связана с местом её происхождения, определённой территорией, так как местность является образом той общины, которая наделяла архаического автора правом голоса. Другими словами, именно неавторская литература выражает коллективное сознание некого общества и говорит от лица территории, области, края, города.

Территориальный аспект изучения литературы важен не только в доавторской литературе, но и становится центральным тогда, когда мы рассматриваем творчество того или иного автора, переводя акцент с его индивидуальности на его групповую принадлежность (социальную, этническую, национальную и т. д.) либо расширяя границы авторского текста до «сверхтекста».

Мысль о необходимости изучения провинциальной (региональной, краевой, локальной, областной и т. п.) литературы далеко не нова: она звучала ещё в призывах В.Г. Белинского, Ап.А. Григорьева, Н.А. Добролюбова, А.Н. Пыпина, Н.Н. Страхова и др.; своё развитие она получила в 1920-е годы в работах Н.К. Пиксанова («Два века русской литературы», «Областные культурные гнёзда»).

Как «сверхтекст», являющийся частью общерусской культуры и сохраняющий собственную индивидуальность, «петербургский текст» рассматривался В.Н. Топоровым, Ю.М. Лотманом; «московский текст» изучали Т.В. Цивьян, М.Л. Спивак; есть работы, связанные с исследованиями «пермского текста», «сибирского текста», «алтайского текста», «уфимского текста».

В 1980–1990-е годы поднимается новая волна особого интереса к провинциальной культуре и литературе, который не угасает и по сей день; появляются исследования В.В. Абашева, К.В. Анисимова, Е.Я. Бурлиной, А.Н. Давыдова, Н.М. Инюшкина, Т.Н. Масальцевой, Н.Е. Меднис, В.Г. Одинокова, И.А. Разумова, Е.К. Созиной, Б.А. Чмыхало, Е.Н. Эртнер и др.

Мы считаем, что необходимо концептуальное комплексное изучение региональной литературы, аккумулирующее разные методы исследования литературы родного края.

Два последних десятилетия – время жарких дискуссий в литературной критике. Противоречивые оценки получают как произведения маститых писателей, так и тех, кто только входит в литературу. Горячо спорят литературоведы и критики об утрате постмодернизма и новом укреплении его лидирующих позиций; о развитии в литературе таких направлений, как неоклассицизм, неосентиментализм, неоромантизм, «новый реализма»; о «состязании» литературы художественной и литературы non-fiction; о коммерческой и элитарной литературах и их влиянии на современного читателя; об утрате высокого статуса литературы и разрушении факторов, обусловливающих тенденции литературоцентризма, о процессах секуляризации в литературе; о прогрессирующих космополитических тенденциях в литературном процессе, ведущих к потере национальной идентичности; о размытых границах плохой-хорошей или интеллектуальной-массовой литературы; об обращении писателей к текстам, построенным на основе знакомых сюжетов классики; об отражении современных молодёжных субкультур в литературе и т. д.

Вызывают интерес обмен мнениями писателей, критиков, литературоведов на страницах литературных журналов; многочисленные круглые столы, посвящённые либо отдельным проблемам (например, герою современной литературы; новой молодой литературе; поиску новых стилевых, жанровых форм; литературе мейнстрима и т. д.), либо подведению итогов одного года или целого десятилетия в литературе.

Статьи, рецензии, анонсы, отзывы критиков объединяются в книги, на основе которых читатель может получить целостное представление об интерпретационных стратегиях ведущих исследователей современной литературы. Так, свои размышления о литературе последних десятилетий и специфике её развития собрали в одну книгу П.В. Басинский, Н.Б. Иванова, А.С. Немзер, В.Е. Пустовая и др.

Пристальное внимание ученых привлекает и литература периферии, о значении и потенциале которой, как мы отмечали, писали ещё в XIX веке. Исследованию региональной (русскоязычной, где наблюдается билингвизм), а также национальной литературы посвящены диссертационные работы А.Ш. Абдуллиной, М.С. Абдурахмановой, О.И. Бирюковой, Р.А. Кудрявцевой, О.Г. Ласунского, О.И. Снитко, И.С. Хугаева, А.М. Хусауовой, С.А. Мамедова, Б.А. Чмыхало и др. Работы этих учёных носят обобщающий характер и направлены на определение основных тенденций в развитии литературы своего края, той или иной национальной литературы. Так, например, изыскания М.С. Абдурахмановой связаны с характеристикой постперестроечной русскоязычной прозы Дагестана; А.Ш. Абдуллиной – современной башкирской литературы; И.С. Хугаева – осетинской русскоязычной литературы; Б.А. Чмыхало – литературы Сибири.

К оценке уфимской литературы, творчеству уфимских прозаиков обращались К.И. Абрамичева, Ю.А. Горюхин, Л.А. Данилкин, А.С. Залесов, Л.В. Оборин, Б.В. Орехов, И.В. Савельев, П.И. Фёдоров, И.А. Фролов и др. На основе анализа работ данных исследователей мы пришли к выводу, что в уфимской литературе можно выделить десяток добротных прозаиков, творческая деятельность которых свидетельствует об интенсивном литературном развитии нашего края.

О наличии полноценной литературной жизни Уфы, о существовании литературного гнезда свидетельствует, во-первых, функционирование различных литературных объединений, действующих в Уфе («УФЛИ», «Тропинка», «Тысячелистник»); во-вторых, деятельность русскоязычных изданий «Истоки» и «Бельские просторы», литературно-критических журналов «Гипертекст» и «Персонаж», первый из которых функционирует с 2004 года, второй – с 2011 года; в третьих, возраст уфимских авторов, активно включенных в литературный процесс, литературная преемственность: старшего (К.Ф. Зиганшин, П.А. Храмов, М.А. Чванов) и среднего поколения (В.А. Богданов, Ю.А. Горюхин, А.Р. Кудашев, И.А. Фролов, С.Р. Чураева, Р.Х. Шаяхметова); в четвёртых, высокое качество художественных текстов уфимских писателей. К сожалению, пока молодых зрелых прозаиков в уфимской литературе почти нет. Мы можем ограничиться указанием только одного имени – И.В. Савельева. Но возрастная и, если можно так сказать, художественная градация говорит об интенсивном развитии уфимской прозы, качественный уровень которой определяют не только публикации в московских литературных журналах, но и многочисленные литературные премии, а главное – всё возрастающий интерес читателей.

В данной статье мы дадим характеристику прозе трёх поколений уфимских писателей, чьё творчество хронологически связано с концом XX и началом XXI веков и определяет основные тенденции развития литературы нашего региона сегодня. Это исповедально-биографическая проза П.А. Храмова; художественно-публицистическая проза М.А. Чванова; историко-философская проза К.Ф. Зиганшина и В.А. Богданова; социально-бытовая проза Ю.А. Горюхина и А.Р. Кудашева; любовно-философская проза Р.Х. Шаяхметовой. А также проза С.Р. Чураевой, И.А. Фролова, И.В. Савельева – писателей, наиболее интегрированных в российскую литературу, известных российскому и региональному читателю, создающих на страницах своих произведений героя нашего времени (интенсивный поиск которого идёт, на наш взгляд, в произведениях этих уфимских литераторов).

Проза уфимских писателей позволяет говорить о самобытном творческом почерке каждого уфимского автора, но именно из творческих индивидуальностей складывается своеобразие всей уфимской литературы, её феномен. Во многом определяет «лицо» уфимской литературы такое её качество, как «сердечность» (П.В. Басинский), то есть актуализация нравственной проблематики в произведениях уфимских авторов, к какой бы теме они ни обращались. Именно поэтому в прозе К.Ф. Зиганшина, П.А. Храмова, М.А. Чванова, С.Р. Чураевой и др. возникают авторские обобщения, которые часто звучат то, как ёмкие афористические высказывания, то, как развёрнутые публицистические, философские отступления. С «сердечностью» неразрывно связана и лирическая тональность повествования, поэтизация мира природы и городского пейзажа, стремление опоэтизировать пространство, в котором разворачиваются события и бытуют герои в произведениях В.А. Богданова, К.Ф. Зиганшина, И.В. Савельева, И.А. Фролова, П.А. Храмова, М.А. Чванова, С.Р. Чураевой, Р.Х. Шаяхметовой. Душевная глухота человека, его оторванность от своих корней, родной земли, неумение услышать её зов пронизывают прозу М.А. Чванова; мысль, что природа разумней человека, что её красоту и законы существования должен постичь человек, возникает в прозе К.Ф. Зиганшина. Наполнен флюидами любви городской пейзаж И.А. Фролова, Р.Х. Шаяхметовой. Если у первого автора образ города связан с мягкими, лиричными осенними зарисовками, локальными картинами старинного особняка, то у второго изображение родного города (улиц, парков, набережной с взлетающим всадником над обрывом реки (памятник Салавату Юлаеву) расширяется до вселенских масштабов.

Не случайно Уфа – сквозной образ в произведениях таких уфимских литераторов, как А.Р. Кудашев, И.В. Савельев, И.А. Фролов, С.Р. Чураева, Р.Х. Шаяхметова и др. Уфа одновременно узнаваема в произведениях этих писателей, благодаря топонимическим подробностям, которые они вводят в текст, и в то же время Уфа изображена ими как один из многих российских провинциальных городов, жизнь которого неспешна, а часто скучна и однообразна. Именно поэтому, например, Марта – героиня повести С.Р. Чураевой «Девочка и графоман» находит своё счастье, только вырвавшись из водоворота монотонной жизни провинциального города; а вступающие во взрослую жизнь герои И.В. Савельева не находят применения своим силам и устремлениям в родном городе.

Мифологизация города, дома, родных просторов находит отражение в прозе целого ряда уфимских писателей: идеализируется образ жизни кочевого племени башкир в произведениях В.А. Богданова («Ехылхан»), С.Р. Чураевой («Ниже неба»); как холодное, мёртвое, не отпускающее за свои пределы пространство рисует Лодыгино (район города, к которому примыкает кладбище) И.В. Савельев («Гнать, держать, терпеть и видеть»); создаёт образ дома, который вбирает в себя черты и конкретного дома (в него переселилась во время войны семья героя), и терема из пушкинской сказки, чеховского дома с мезонином П.А. Храмов («Инок»); в рассказах А.Р. Кудашева Уфа превращается в Арск – одновременно в один из многих индустриальных, промышленных городов России и город, названия улиц, гостиниц, парков и рек которого переименовываются таким образом, что автор позволяет уфимцам угадать их подлинное название.

К этнокультурному материалу (к тюркской мифологии, обрядам, бытовым традициям тюркских народов, башкир-кочевников) обращаются В.А. Богданов и С.Р. Чураева. В повестях этих авторов возникают мифологические существа: Албаста, Тенгри, Дажжяль, Ягжузмагжуз и др. В произведениях данных прозаиков показан не только быт башкир, но и точно передано мироощущение кочевого народа, эмпирически постигающего и открывающего мир вокруг себя.

Важными приёмами, к которым часто прибегают уфимские писатели, являются приёмы абсурда и иронии: к ним обращается С.Р. Чураева, чтобы рассказать о трагических перипетиях в жизни женщины и подчеркнуть слабость, отсутствие цельности и глубины в характере современных мужчин; Ю.А. Горюхин, который изображает на страницах своих произведений мир, либо превращающий человека в человекоподобное существо, либо вовсе обезличивающий человека, уничтожающий его индивидуальность, делая одним из многих в сером, скучном пространстве города; А.Р. Кудашев, создающий в рассказах анекдотические ситуации, которые являются отражением негативных процессов в современной жизни сегодня.

Интенсивный поиск героя нашего времени, как мы отмечали уже выше, идёт в прозе трёх уфимских авторов: С.Р. Чураевой, И.А. Фролова, И.В. Савельева. Главным героем произведений С.Р. Чураевой становится импульсивный герой, который с завидным упорством отстаивает свое «я», ищет свой путь в взбаламученной жизни, отстаивая свои нравственные ориентиры. Такими предстают в прозе писателя наша современница, стремящаяся к любви, пытающаяся сохранить хрупкое семейное счастье, создать образ сильного, умеющего любить мужчины, воздвигнуть его на пьедестал, где он и должен, по разумению женщины, находиться («Моя пятидневная война», «Девочка и графоман», «Чудеса несвятой Магдалины); новозаветный герой Апостол Павел, сомневающийся, отрицающий и обретающий веру («Последний Апостол»); башкирский художник, умеющий видеть первозданную красоту родного края, мечтающий о гармонии мира, сохранивший, несмотря на все жизненные мытарства, чистоту своей души («Ниже неба: акварели»).

Образ городского интеллигента, в котором и в военное, и в мирное время продолжают жить всёпоглощающие страсти к творчеству и к женщине, – сквозной образ сразу в двух циклах рассказов и повестей И.А. Фролова («Вертолетчик. Бортжурнал № 57-22-10» и «Теория танца»). Литературный талант и жажда писать, теория пробуждения страсти и искусства соблазнения помогают главному герою фроловских произведений преображать мир, видеть и чувствовать, как нежность и красота, вопреки всему, продолжают жить параллельно со смертью и разрушением (армейские истории), с обыденностью провинциальной жизни (городские истории). Городской интеллигент И.А. Фролова – неисправимый романтик, пытающийся определить свой путь, свою дорогу в быстро меняющемся жизненном пространстве. В образе героя и течении его жизни явно угадывается биография самого писателя.

И, наконец, герой И.В. Савельева – это представитель поколения «нулевых», поколения во многом наивного, инфантильного и бездеятельного, которое существует в сером городском пространстве, абсолютно сливаясь с его скучным и бледным пейзажем. Но всё же, в отличие от вялых героев первых произведений уфимского автора («Бледный город», «Женщина старше: преодоление графомании»), у героев повести «Гнать, держать, терпеть и видеть» и романа «Терешкова летит на Марс» есть мечта, стремление стать счастливыми, которое заставляет пусть необдуманно, иногда по-детски, но действовать, идти навстречу намеченной, к сожалению, не всегда ясной и определённой цели. Так, в «Гнать, держать, терпеть и видеть» молодые ребята безуспешно (и это символично) стараются помочь другу вырваться за пределы мёртвого и замкнутого мира, а в книге «Терешкова летит на Марс» герои пытаются наполнить свою жизнь смыслом, борясь с тусклым и пустым существованием.

Всё вышесказанное позволяет нам сделать следующие выводы, в которых мы можем отметить, на наш взгляд, основные тенденции в развитии современной уфимской прозы.

1. Благодаря интенсивному и плодотворному развитию русскоязычной литературы в течение двух последних десятилетий Уфа стала самостоятельным «литературным гнездом». В его рамках на рубеже веков сформировались следующие типологические разновидности прозы уфимских писателей: военная (армейская); христианско-православная; исповедально-биографическая; художественно-публицистическая; историко-философская; социально-бытовая и ироническая; любовно-философская. Для иллюстрации и анализа каждого указанного нами вектора уфимской прозы можно привести целый ряд значимых по своей эстетической ценности художественные произведения уфимских писателей конца XX – начала XXI веков.
2. Проза современных русскоязычных уфимских писателей аккумулирует в себе ценный социокультурный опыт трёх поколений: 1960-х (К.Ф. Зиганшин, П.А. Храмов, М.А. Чванов), 1980-х (В.А. Богданов, Ю.А. Горюхин, А.Р. Кудашев, И.А. Фролов, С.Р. Чураева, Р.Х. Шаяхметова), и «нулевых» годов (И.В. Савельев), поэтому герои произведений данных авторов изображены как носители определённой модели общественного поведения.
3. Прямая суггестия, максимально активное выражение позиции писателя, повышенная эмоциональность, интимизация повествования (использование стратегии минимизации коммуникативного расстояния между автором и читателем), усиливающие психологизм в создании образа героя (погружение в мир внутренних переживаний персонажа, находящегося в состоянии душевного поиска или надлома, решающего для себя жизненно важные и часто судьбоносные вопросы), – наиболее важные свойства уфимской русскоязычной прозы двух последних десятилетий.
4. Стремление выявить определяющие качества героя нашего времени – доминирующая черта современной русскоязычной уфимской художественной прозы, которая с наибольшей полнотой нашла отражение в творчестве трёх писателей, создавших образ героя, отстаивающего вечные нравственные ценности (С.Р. Чураева); городского романтика, творца-писателя (И.А. Фролов); представителя молодого поколения «нулевых» годов, в душе которого живёт мечта (И.В. Савельев).
5. Мифологемы дома, родного города (Уфа), родного края (Башкортостан) – сквозные образы в произведениях уфимских авторов. С помощью этих мифологем уфимскими писателями создаётся художественная реальность, объединяющая архаическое сознание, исторический и социальный опыт и личное начало.
6. Образы дома, родного города, родного края являются не только основой пространственных координат в художественном мире уфимских авторов, но и основой духовной памяти человека и человечества. Познание героями мира и самопознание осуществляется в романе П.А. Храмова «Инок» в русле таких пространственных систем, как «дом – родной город – храм – эдем»; в романе Р.Х. Шаяхметовой «Слова и листья» «родной город – Вселенная», в повести И.В. Савельева «Бледный город» «родной город – дорога» и т. д. Ландшафт родной Уфы, родного Башкортостана в произведениях русскоязычных писателей воссоздаётся благодаря реальным локусам (взлетающий ввысь всадник – памятник Салавату Юлаеву; улица имени «сами знаете кого» (В.И. Ленина); набережная реки Белая, горы Урала и т. д.).
7. Мир места в художественных произведениях уфимских писателей преображается и поэтизируется. Он предстает как своеобразный путеводитель, в котором объективная и символическая «топографии», неразрывно связанные с образами детства, юности, первой любви (П.А. Храмов, Р.Х. Шаяхметова), соединяются с мотивами творческого поиска, мечты, первозданной красоты и чистоты природы, жизни и смерти (В.А. Богданов, И.В. Савельев, И.А.Фролов, М.А. Чванов, С.Р. Чураева). Также в результате обращения к топографическим объектам Уфы и Башкортостана, названия которых часто обыгрываются, создается образ условного провинциального города, условного провинциального пространства, жизнь в котором доведена до абсурда (Ю.А. Горюхин, А.Р. Кудашев).

Таким образом, обозначенные нами особенности уфимской литературы двух последних десятилетий, творческая самобытность трёх поколений уфимских авторов позволяет говорить о наличии «литературного гнезда», которое во многом определяет специфику развития литературы всего нашего региона, а также интенсивно и ярко воспроизводит и фокусирует в себе процессы, свойственные современной российской литературе в целом, актуализируя наиболее значимые, магистральные направления в её эволюции.

Культуролог Н.М. Инюшкин в докторской диссертации «Провинциальная культура: природа, типология, феномен» противопоставляет региональную литературу столичной как провинциальную. Принципы, которые он формулирует для характеристики культурного гнезда, литературного гнезда, основаны на принципах, уже сформулированных Н.К. Пиксановым. Учёный утверждает (и с этим нельзя не согласиться): «Провинция, её культура оказываются своеобразным контрольным пространством, той ареной, где история, время наиболее трезво и реально, по “гамбургскому счётуˮ проверяют ценность, устойчивость и плодотворность того, что пробует человечество для своего наилучшего жизнеустройства и духовного воплощения. Рассматривая суть происходящего в национальной культуре, не будем забывать слова В.О. Ключевского: «В России центр на периферии».ъ

Из архива: сентябрь 2015г.