№10.2025. Борис Романов. Здесь и Там художника Льва Карнаухова

Невысокий, щупловатый. Большелобое курносое лицо, самолюбиво нервное. Черные волосы строптиво ниспадали с высокой макушки. Зеленоватые цепкие глаза, большие уши. Таким он запомнился, когда мы познакомились. Карнаухов казался ровесником, но был года на два старше. А впервые встретились мы, как Лев напомнил через десятилетия, «в Литкружке ДП [Дворца пионеров. – Ред.], и лишь потом пересекались у Степаныча». Владимир Степанович Сарапулов руководил изостудией. Левина мама, бывшая актриса, там же, во Дворце пионеров, руководила театральной студией. Лева самоуверенно взбегал по широкой лестнице, знал все входы и выходы, успел позаниматься почти во всех кружках.

Свою автобиографическую «Неповесть», обозначенную в подзаголовке «непроизвольным жизнеописанием», Лев Карнаухов начинает с младенчества, пишет о дедовом доме на улице Воровского, в котором родился. Ниже, в зараставшем зеленью буераке, незаметная речушка, при Иване Грозном струившаяся вдоль крепостной стены, а потом поперек строившегося города, впадая в Белую. Уфа росла над светящейся рекой, глядя на зелено-голубые просторы левого берега. Места аксаковские и нестеровские. На Воровской была начальная остановка автобуса, ходившего через нашу Нижегородку до Вавиловской переправы, чем и памятно мне название улицы.

Затем Лев описывает свой дом на углу Ленина, где я побывал у него однажды. Конструктивистское здание, возведенное для спецов и всяческой номенклатуры. Новую жизнь в двадцатых – тридцатых строили из кирпичей разрушенного храма. Расположенные Покоем, как говорили в старину, пятиэтажные громады, какими они казались нижегородскому мальчишке, жившему в двухоконной избенке, поражали зеленым цветом из книги детства о волшебнике Изумрудного города. Позже представительный дом поблек, стал казаться поменьше, а потом его и перекрасили. Специалистом был Левин дед – заслуженный врач, Михаил Николаевич Карнаухов.

Лева рос в интеллигентной семье. А я взбирался к городским улицам из прибельской окраинной низины, которую топили половодья. Бабушка моя не умела ни читать, ни писать. Отец успел перед войной окончить семь классов.

Читая мои писания о нижегородском детстве, Карнаухов сетовал: «Это и мое время тоже, но как по-разному мы жили, я уже завидую многолюдности родственников и соседей тебя окружавших. Теперь я понимаю, что отсутствие отца – большая проблема, а уж другое присутствие членов рода необходимо, у меня была только бабушка, но она умерла рано, и с тех пор я оказался вынужден самообразовываться и учиться жить». Лев рос без отца, я без мамы.

Помню, что звездой литкружка считалась старшеклассница в круглых очках, сравнившая в стишке поливальную машину с жуком, и все его очень хвалили. Сравнение впечатлило и меня. Но посещали кружок преимущественно школьницы – старательные и скучные. Покинув его, я сделался, как и Карнаухов, усердным посетителем изостудии. Там подружился с двумя студийцами, казавшимися недосягаемыми мастерами – Евгением Куликовым и Сергеем Красновым. У Льва была своя компания.

В память о друзьях я написал собственную «неповесть» – «Евгений», а позже «Оду Сергею Краснову». «Оду» первым делом отправил Карнаухову, ожидая поправок и дополнений. Отвечая (5 февраля 2020), он вспоминал: «…Мы же настолько с разных углов на него смотрим, я не был дружен с Женей, лишь несколько раз посещал его жилище, между тем Сережа частенько бывал у меня и еще задолго до училища, и никогда он меня не приглашал в вашу компанию, как-то мы так и жили параллельно, а потом я его затащил к Гурьевой, и там мы собирались почти ежедневно (интересно, что Вершинин, с которым она тогда встречалась, там не появлялся почти). Так мы все жили каждый в своей Вселенной».

В студийские времена Левины работы меня мало интересовали – открытые цвета, резкие контрасты, урбанистические полуфантастические пейзажи. Я был озабочен овладением ремесла. Мастерские красновские фантазии увлекали куда больше. Впрочем, каждый действительно обитал в своей воображаемой Вселенной, в своем дружеском кругу. Но круги пересекались.

В 1964-м, летом, мы с Красновым по совету Степаныча отправились поступать на худграф Педучилища. Написали на экзамене по живописи натюрморт, сдали рисунок, изобразив гипсовые геометрические фигуры. Нас приняли. Туда же поступил и Карнаухов. «Был очень удивлен, увидев всех вас, – рассказал он в том же письме. – Помню, вы еще меня в старосты выбрали… Мне очень интересно читать у тебя твои наблюдения с другого берега, как-то многое перевертывается, меняется угол отражения».

Начались занятия, за окнами училища на улице Октябрьской Революции загоревшиеся осенние клены начали ронять листья. Первое задание по живописи – написать акварелью три рдяных шестипалых листка, приколотые на обтянутый ватманом планшет. А еще мы ходили на этюды, делали наброски. Из сегодня эти месяцы видятся в радужном свете. Мы рисовали с утра до вечера. Я старательно учился.

Среди Левиных друзей в нашей группе оказалась Надежда Гурьева, темноволосая, внимательно посматривающая на всех близорукими карими глазами через очки, над которыми ниспадали черные завитки. Лев, оказывается, был к ней неравнодушен, в чем признался гораздо позже. Уже в студии рядом с Надей маячил самолюбивый Вениамин Вершинин. За него она замуж и вышла.

После первого курса вместе с однокашником я перевелся на второй курс Пензенского художественного училища, выучениками которого были наши преподаватели. Они напутствовали: «Там вы научитесь большему…» Но в Пензе, опять занявшись стихописанием, я задержался ненадолго.

В начале сентября 1966 года – наверное, тогда и побывав в карнауховской комнате с трехстворчатым окном на третьем этаже изумрудного дома – я подарил ему несколько листочков с моими тогдашними стихами, о чем потом позабыл. В том же сентябре я ушел в армию. Провожал меня Евгений Куликов. Краснова призвали на следующий год. Провожал его Лев Карнаухов.

Вернулся я из армии в ноябре 1968-го, и первым, кого захотел увидеть, был Евгений. Через год отслужил Сергей Краснов. И втроем мы встречались довольно часто. Карнаухов в ту пору учился в Москве, потом переехал в Свердловск. Мы разминулись надолго. Очень надолго.

Кое-что о нем время от времени доносилось от Краснова. От него Лева узнал мой телефон, и в конце 2009-го я услышал знакомый голос из уфимских шестидесятых. Тогда он и напомнил мне о подаренных ему стихах. У него сохранились странички со сбивчивыми рядами строк, напечатанных на машинке без знаков препинания. Где я перестукивал их одним пальцем – не вспомнить. Стихи неграмотные, диковатые. Но Льву они нравились. Процитирую несколько строк, проставив запятые и точки: «Все ложь! Слова и песнопенья. Я хочу кипенья. Я мир хочу, как глину, мять, Творить, вминаясь нервными руками. Не мямлить, а кричать. По голубому полю катится Слепящий мяч».

Наверное, так хотелось творить не только мне, но и Льву Карнаухову. Он писал: «Жить можно только в процессе активного мышления, а то начнется овощная стадия…» До этой стадии Лев не дожил.

В середине июля 2013-го он приехал в гости, остался ночевать. Через несколько дней мы опять увиделись, и Лев подарил мне недавнюю свою работу «Арсенал» из цикла «Натюрморты детства», с неменьшей живописностью изображенные в «Неповести», показал свежие акварели. А в следующий приезд, через полгода, незадолго до Рождества, преподнес более ранний холст – «Вифлеемская звезда» (1982).

С того времени реже или чаще мы встречались ежегодно. Он приезжал, участвуя в московских выставках. На нескольких я побывал. Восхищался его неиссякаемой работоспособностью, упорством, его изобретательным воображением. В отличие от советских времен выставляться стало гораздо легче, но чаще всего требовало денег. Художник влезал в долги.

Помню большую выставку в просторном, наполненном апрельским светом Гостином дворе. Лев стоял у холстов, зрителей в тот день было немного, редкие задерживались, вглядывались, заговаривали с автором. Одну из картин он решил подарить мне. Я выбрал «В сумерках» (2018) – водопад в горах, но этот светящийся голубоватый пейзаж тоже казался изображением иного, таинственного мира. Он признался, что хотел подарить другую картину. Какую – я не спросил. Жаль.

Побывал я и на выставке в Доме художника на Кузнецком мосту. Интересным показалось немногое. Но холсты Карнаухова выделялись. Это были открываемые им с уфимских отроческих лет фантастические миры. Лев с прошлого года изменился, отпустил седую бороду, носил красную рубаху навыпуск. Его любовь к неприглушенному горящему цвету осталась неизменной.

В один из карнауховских приездов мы вместе пошли на выставку «Эпоха Рембрандта и Вермеера. Шедевры Лейденской коллекции». Конечно, блистали Рембрандт, Вермеер, Халс. Выставка демонстрировала, что великие – великие, хотя их работ оказалось немного, а остальные – остальные. Хотя и они интересны, как обитатели и бытописатели того же века и мира. Малые голландцы. Хотя и немалые мастера. А что останется от наших десятилетий и миров?

Нельзя сказать, что путь художника Карнаухова был удачливым. Тернистыми оказались не только семидесятые годы, а и восьмидесятые, и, несомненно, девяностые. А в новом веке последовала череда потерь, о которых он писал и говорил кратко. Тем горше это звучало.

В ноябре 2014-го: «Венька мне написал, что Надя Гурьева умерла 5 октября, горюю».

В июне 2015-го умерла его дочь Лия.

В мае следующего года сын Антон: «...В субботу похоронил. В воскресенье писал и часть понедельника тоже, хожу на работу, пока многое делаю на автомате (надеюсь, пройдет). Вот написал очередную картину: “Там. Дольмен”». У Карнаухова названия нескольких полотен начинаются с этого слова – «Там». Где – там? Там – в иномирах? Конечно.

Его изощренные, иногда торопливые фантазии всегда впечатляли, казалось, живописец спешит запечатлеть увиденное в странствиях по метапространствам. В мечтательных путешествиях по соседним мирам. В них возникали захватывающие пейзажи, образы чудовищ, символические знаки, миражи, видоизменяющиеся и множащиеся. Колорит неожиданных видений насыщенно ярок, но целен, их ландшафты нередко сопровождаются голубой дымкой. Карнауховские образы-символы и темпераментная живописная манера узнаваемы. Это воистину его миры.

Вот «Конец эпохи» (2001) – часть архипелага с каменистым взгорьем, курчавящимся жгуче зелеными зарослями, с пыхающим вулканом среди вздымающегося моря. То ли берега раскалывающейся Гондваны, то ли уходящей под воду, уже обезлюдевшей Лемурии или Атлантиды с их мистическими преданиями. А вот одинокий, затерянный в первозданном просторе голый человек, пьющий из невидимого источника, рядом с которым вскипающий среди камней залив, а сзади горная стена с водопадами и отдаленные островерхие вершины – «Достигший» (2011). Все это картины небывалых, снящихся наяву просторов, воспоминания о других жизнях в иных измерениях. Они многое говорят и о наших катастрофических временах, надеждах и разочарованиях. О переживаниях художника – романтика, рефлексирующего лирика.

Есть среди его полотен композиции с иллюстративными мотивами из никем не написанных эпопей. Сейчас это направление, к которому принадлежал и наш друг Сергей Краснов, называют фантастическим реализмом, который в российской живописи вобрал в себя многое – от «героических пейзажей» Богаевского и тибетских видений Рериха до исканий символизма и сюрреализма. Мистическое вглядывание в иные измерения Даниил Андреев называл, говоря преимущественно о литературе, сквозящим реализмом. Художники такого склада за обыденным прозревают сквозящее веяние инобытия.

Даже безлюдные, без стаффажа, земные ландшафты, запечатленные Львом Карнауховым, чем-то не сразу уловимым представляются изображением других миров, очень похожих на наш, но трепетнее, одухотвореннее. Это пейзажи: «Памяти Бориса Домашникова» (2002), «Еще чуть-чуть» (2005), «Последняя ночь осени» (2012), «Большая вода» (2014), «Ушёл» (2015)… Другие, более сложные сюжетные композиции часто превращаются в живописные притчи, причем без подчеркнуто «говорящих приемов».

Художник не дорожил своими работами – немало раздаривал. Рассказывал с болью о знакомой художнице, чьи холсты и картоны после ее смерти оказались выброшены. Так в наши дни освобождают себя от горьких воспоминаний, а квартиры от ненужных книг и нечитаных рукописей. Он опасался подобной участи.

Карнаухов оставил немалое наследие, начиная с работ 1970-х. Его предстоит осмыслить, оценить. Здесь названо совсем немногое даже из созданного в последние десятилетия.

Как изрек в одном из романов Честертон: «Забыть человека хуже, чем убить». Забывать тех, кого мы знали, тоже, что забывать собственную жизнь. Прочтя кое-что из написанного мною об уфимских временах, Лев писал: «…читаю, как будто по берегу Белой брожу среди своих теней (никогда не тосковал по Уфе, только любил друзей и воспоминания), а тут как будто воздухом юности захлебнулся. Кашляю, в горле ком, и бесконечно жаль, что не властен вытянуть время – не спиралиться бы ему…»

Но время неумолимо «спиралилось».

Однажды он поделился (17 сентября 2011): «Знаешь, я тоже сел мемуарничать, и пишу о своем детстве, но думаю закончить восемнадцатилетием, хотя, может быть, и продолжу дальше…» Через год прислал свое «Произвольное жизнеописание», первый, еще не завершенный вариант.

Его «Неповесть» захватила раскованностью рассказа, неоглядчивой искренностью, яркой выпуклостью подробностей. Да и самой интонацией. В феврале 2015-го он показал новый расширенный и прописанный текст. Я посоветовал предложить «Неповесть» журналу «Бельские просторы». В 2020-м она появилась в трех номерах и получила премию года. Я радовался за друга. Правда, текст подсократили. Некоторые откровенности изъяли. Жаль.

В том же году, в августе, прошла его уфимская выставка. Он давно мечтал о ней. Но год оказался нерадостным. Неожиданно умер наш друг Сергей Краснов, умер на ходу, вышел из дому и не вернулся. Это случилось 16 июня.

«Печаль ускользающего. Памяти лучшего друга» – назвал Лев Карнаухов холст, посвященный Сергею Краснову. Лев любил Краснова, его живопись. Иногда обижаясь на него, никогда не переставая восхищаться. После Уфы они встречались в Москве. Потом, вспоминал Карнаухов, «я переехал в Свердловск, и в 1972-м он опять приехал ко мне с девушкой, это была Рашида, сначала они жили у нас с мамой, но потом Сережа стал снимать жилье, и я переехал к ним, мы там пережили осень, зиму и весну, а потом он вернулся в Уфу».

У друзей было много общего. Они вместе музицировали. В живописи оба с отроческих лет были мифотворцами, искателями и творцами новых живописных миров. Полотно памяти Сергея Краснова изображает типично карнауховский горный пейзаж, причудливую теснину перед величественной вершиной, откуда неторопливо течет переливающийся светоносной голубизной поток. И посредине теснины высеченный из небесного хрусталя крест с застывшим в нем мерцающим силуэтом ангела или готовой взмыть еще выше бессмертной души. Образ многозначен.

Через две недели после смерти Сергея Краснова мы встретились. Присели на скамейке у метро Рассказовка, рядом с улицами Чуковского и Ахматовой. Просидели не меньше часа. Он подарил мне свой только что изданный альбом «Прогулки за горизонт», я ему – том вспоминательной прозы «След под камнем». Заговорили о Краснове. И тут зазвенел мобильник. Звонила Сережина жена, Рашида. Такая знакомая мистика…

Альбому Карнаухов предпослал свое стихотворение «Откуда, что», начинающееся так: «Прошу, не спрашивайте как, Неведом путь мечты и мыслей, Откуда навещает мрак, Под взлет ресниц, тревожа кисти…»

Надолго он не пропадал: писал, присылал изображения новых работ, фотоотчеты о выставках и представлял в них не одного себя, а и соучастников. Я восхищался его неутомимостью. Энергией дара. Несмотря на трудности, хвори, утраты. Но об этом он говорить не хотел. Или говорил кратко. Жил творчеством.

Время от времени мы вели телефонные разговоры. Часто невеселые. В феврале 2021-го звонок из больницы: «Глаукома, катаракта, жду операции». В октябре: подхватил ковид, что-то со зрением.

Запомнилась встреча в июне 2022-го. Он приехал 6 июня, вечером, я встретил его у автобусной остановки. Он шел, устало приволакивая ноги. Утром отметили его день рождения – семидесятисемилетие. Кажется, это была последняя наша встреча. Но электронная почта то и дело являла его холсты и картоны, лаконичные упоминания о светлых и печальных датах.

Последний его дар – большая акварель «Волна». Ничего фантастического. Высоко взметнувшаяся морская волна искрится и пенится, разбиваясь о бетонный прямоугольный брус. Тоже символ. В моем доме его работы висят рядом с красновскими. Я их вижу каждодневно, а значит, и своих друзей.

Последний год его жизни, со стороны глядя на карнауховские фото и видеоотчеты, казался калейдоскопическим мельканием событий. Начало года – участие в выставке «Андеграунд», в марте – в московской выставке «Машина времени», в июле – персональная выставка «Здесь и Там», в сентябре – выставка акварелей «Прогулки на свежем воздухе», в декабре – московская выставка в галерее ART. В этот последний его приезд в Москву мы собирались встретиться. Не удалось. Верили, что еще увидимся. Здесь, а не Там. Здесь – не выпало.