№6.2026. Георгий Калитов. Воспоминания художника

1. О ТРИПТИХЕ «ДУША ЗЕМЛИ»

Триптих создавался с осени 1991 года по август 1995 года. Мы с моим многолетним соавтором, товарищем и коллегой, художником Рашитом Сайфутдиновичем Зайнетдиновым все эти годы жили одной лишь мыслью – создать картины такого уровня и красоты, чтобы не стыдно было перед самыми строгими судьями – то есть своими коллегами-художниками. С канцелярской аккуратностью ежедневно, в свободное от преподавания время, трудились в мастерской на ул. Российской, 11. В то же время мы хотели оправдать доверие ректора БГУ, известного учёного-химика, академика Рагиба Насретдиновича Гимаева, автора идеи и главного заказчика. Именно он был катализатором появления триптиха «Душа земли». Все три части триптиха родились как мир от одного толчка его сердца, от одного слова-образа. Р. Н. Гимаев поставил перед нами художественную сверхзадачу – столкнуть на одном полотне прошлое и настоящее истории литературы башкирского народа в конкретных лицах. Дал нам длинный список персонажей, подготовленный учёным советом вуза, и благословил так: «Исторический сюжет только тогда хорош, если он затрагивает идею настоящую и прошедшую, как идеи родственные». К концу зимы 1992 г. эскиз центральной части триптиха был уже готов и утверждён учёным советом и ректором. Как создавал я эскиз – это отдельный рассказ, здесь не буду писать об этом.

***

В начале весны мы с Рашитом приступили к работе над картоном будущей нашей картины. Определились с размером – 280 х 540 см. Параллельно я работал над эскизами для правой и левой частей триптиха. Так, последовательно за четыре года мы с Р. Зайнетдиновым написали свой триптих. Холст, поставленный по диагонали нашей мастерской и закреплённый на трёх мольбертах, занимал всё пространство студии. Для отхода было мало места, поэтому пользовались перевёрнутым театральным биноклем, чтобы увидеть всю картину целиком, как бы издалека. Летом над мастерской перегревалась на солнце крыша, и мы трудились, раздевшись до трусов, в дождь протекала крыша – мы ставили вёдра, кастрюли и тазики, чтобы не затопить нижних соседей. Позже ЖЭУ отремонтировало кровлю. Наши жёны давали нам с собою обед, и мы на электроплитке подогревали еду, кипятили маленький самоварчик. Трапезничали тут же перед картиной, разглядывая при этом то, что уже написали и что ещё предстояло нам писать или переписывать. Так проходили дни, недели, месяцы – лучшие дни нашей жизни, так я думаю сегодня. Трудясь многими часами над своими картинами в студии, мы не раз заводили разговоры о живописи, о художниках, о роли личности в истории, о природе творчества, о многом другом. Что характерно, мы не спорили, а выслушивали мнения и точки зрения на все эти вещи друг у друга. В чём-то наши оценки картины мира совпадали, во многом нет. Ещё о чём могут говорить два мужика: о работе, о политике, о «чёрном квадрате» Малевича, о женщинах… Да так – трепаться ни о чём, лишь бы руки крепче держали кисть, а краска хорошо ложилась на холст. Когда готовы эскиз и картон, писать цветом картину – одно удовольствие.

Пока создавался триптих, уже обозначились очертания планов и лица персонажей, прорисовались многие другие детали будущей картины, в нашей мастерской успело побывать множество гостей. Одними из первых приехал уфимский художник Эрнст Саитов. Бывали нередко поэт Ирек Киньябулатов, Р. Мухтаров, бывший директор Худфонда Союза художников Башкирии, хотя он был уже тогда на пенсии.

Заглядывали наши соседи-художники по мастерской Е. Винокуров, Н. Филатов, И. Саяпов. У нас бывали члены учёного совета БГУ, профессора Р. Баимов, Н. Мажитов. Интересовались нашими делами из Союза писателей РБ, в частности писатель Р. Султангареев. Им всем как людям творческим было любопытно и интересно наблюдать, как рождаются на холсте образы известных башкирских писателей и поэтов. Некоторые из них с удовольствием позировали нам, когда мы их просили об этом, чтобы точнее нарисовать какую-нибудь деталь одежды, ракурс или разворот фигуры того или иного персонажа. Чаще мы сами с Зайнетдиновым позировали друг другу. Всю композицию, фигуры, одежды, руки, ноги, фон – в общем, всё пластическое решение пространства картины – Зайнетдинов полностью доверил мне.

Я понимал, что фигура без человека, лицо без души, речь без смысла делают пространство картины пустым, бессодержательным. Я также понимал, что в художественном замысле нашей будущей картины должна быть «изюминка», то есть художественный приём, цель, которую художник стремиться достичь «через не могу». Я был этому рад, потому что заниматься этим мне нравилось больше всего.

Состояние души – это первый помощник художника при работе над картиной. Если художнику мешают залежалые обиды к заказчику, не по душе тема, есть претензии к персонажам будущей картины и накопившийся за жизнь прочий бытовой хлам – всё это на время работы над картиной надо закрыть в дальний чуланчик своей души. Так я и сделал. Зайнетдинов сам взялся за работу над портретными образами отдельных персонажей картин, сбором архивного материала. Он мечтал пригласить к нам в мастерскую Назара Наджми и Мустая Карима, чтобы написать их портреты с натуры. Как-то это не получилось. Жаль.

После долгих мучительных поисков и переделок я наконец-то вписал центральную фигуру, Салавата Юлаева, в общую композицию. Я сам и Зайнетдинов остались довольны им. Наконец эта мощная фигура собрала вокруг себя всю картину, придала композиции внутреннюю динамику и силу. Теперь возникла другая проблема – создать достойный фигуре портретный образ Салавата Юлаева. Нам хотелось, чтобы на холсте был свежий художественный образ народного героя, выразить в нём больше поэта, духовного лидера народа, чем воина. Мы долго искали нужный нам вариант, но ничего не находили. А то, что выходило, нас не устраивало. Как-то в мастерской, среди старых этюдов Рашита мне попался его потемневший портретный этюд. На холсте был изображён поясной портрет молодого человека в полосатой рубашке со скрещенными на груди руками. Этот был родной племянник Р. Зайнетдинова, тогда ещё молодой башкирский писатель Амир Аминев. Портрет был хорош, особенно голова. Я предложил обратить внимание на этот этюд и попробовать взять его за отправную точку. Так был найден выразительный прототип образа Салавата Юлаева. Так и сделали. Центральный образ картины в итоге получился живой, убедительный, а главное – одухотворённый. Секрет этого в том, что в лице нашего С. Юлаева угадываются живые черты реального человека – писателя Амира Аминева.

К нам в студию заезжали люди из редакции газеты «Истоки», один раз был и сам главный редактор А. Филиппов. Разговаривали о разном, но в основном беседы строились вокруг создаваемого нами полотна. Каждый высказывал свое мнение. Говорили о творчестве изображённых на триптихе персонажей. Кто-то предлагал ввести в композицию триптиха ещё кого-то, как им казалось, незаслуженно нами, художниками, забытого. Порой такие советы были смешные и наивные. Например, Р. Баимов решительно настаивал, чтобы мы центральную фигуру, Салавата Юлаева, непременно нарисовали стоящим и держащим в руке саблю. Мы, честно говоря, были в растерянности от обилия таких советов и «наездов» на нас столь авторитетных гостей и об этом как-то сказали ректору Р. Н. Гимаеву. Он нашёл время и вскоре приехал к нам в мастерскую. Как сейчас помню, зайдя в студию, ректор снял пиджак и повесил его на спинку стула, оставшись в белой рубашке, закурил. В мастерской запахло приятным дымом дорогих сигарет. Он долго молча разглядывал нашу работу и сказал: «Ребята, вы авторы этого произведения. Кому, как не вам, художникам, лучше знать, кто где должен стоять или сидеть. Только вы знаете, чувствуете, как будет выглядеть ваша картина в завершённом виде. Главное, чтобы она выражала в полной мере ваш художественный замысел, раскрывала заложенную в неё идею. Советчиков будет много. Не слушайте никого. Пишите так, как подсказывает вам ваше профессиональное чувство и сердце. А я в свою очередь ещё раз соберу учёный совет нашего вуза, чтобы согласовать список самых достойных сыновей и дочерей башкирского народа для изображения на этой картине во избежание будущих недоразумений и споров».

По каким критериям учёный совет БГУ составлял список персонажей для триптиха «Душа земли», я не знаю, но после нашего разговора с ректором в этот список были включены тогда ещё живые и здравствующие поэты Назар Наджми и Мустай Карим. Этот приём с утверждением списка персонажей своих картин мы с Р. Зайнетдиновым применили позже при создании другой нашей картины, «Созвездие», о которой будет сказано ниже. Тогда мы предусмотрительно получили из министерства культуры РБ утверждённый список с фамилиями мастеров сцены, достойных для изображения на картине, тем самым перестраховали себя от возможных необоснованных обвинений и пересудов. А такие разговоры позже возникали не раз.

Для триптиха «Душа земли» мы сознательно выбрали композицию по типу «предстояние». Это старый композиционный приём в изобразительном искусстве, восходящий корнями к византийскому искусству, где как бы все персонажи «предстают» перед зрителем развёрнуто, то есть во весь рост и фронтально. Мы, деликатно обозначив естественные индивидуальные особенности реальных исторических личностей, обобщили их до монументальности. Распространили этот художественный приём на всё остальное изображение на холсте: пластическую трактовку деталей одежды, рук, ног, элементов

Также решили дать уральский пейзаж и реку Белую на втором плане на всех трёх картинах, проходящих рефреном. По сути, именно в этом заключалась формула нашего художественного замысла и идея пластического решения нашего триптиха. Добавлю ещё к сказанному. Мы все свои картины писали не на белых холстах, а на имприматуре, то есть специально тонированном красно-коричневом грунте и тщательно просушенном. По нему белилами щетинной кистью прорисовывали все детали композиции, где тонким прозрачным слоем, лёгкими затирками, а где нанося толстый пастозный слой, пользуясь мастихином. В белила цинковые добавляли казеин и лак ПФ, тем самым усиливая вязкость красок и ускоряя их высыхание. За качество и стиль живописи триптиха, выбор художественных материалов отвечал я лично и поэтому позволю себе раскрыть перед вами наши маленькие технологические секреты создания картин.

За Рашитом Зайнетдиновым была работа с архивами, фотоматериалами, музеями и театрами Уфы, Союзом писателей РБ. А также он, если можно так сказать, «солировал» в прописке лиц, то есть портретов множества мужских и женских персонажей наших картин. Здесь я полностью доверялся его мастерству портретиста, за редким исключением, когда у него по той или иной причине не получалось или не успевали к сроку. Зоркий исследователь манеры письма уфимских художников без особого труда «вычислит», где Калитов, а где Зайнетдинов; пусть это будет маленькой интрижкой для молодых уфимских искусствоведов. Обговаривая и анализируя решения тех или иных художественных задач, естественным образом возникающих в процессе создания любой картины, часто идя друг другу навстречу, находя компромиссные решения, а зачастую полностью отвергая уже найденное, переписывая, переделывая целые куски картин, мы месяц за месяцем продвигались к заветной цели.

Время торопило нас. В начале лета 1995 года председатель Союза художников скульптор Н. Калинушкин приехал к нам в мастерскую на Российскую и сообщил неожиданную весть, что Правление СХ Республики Башкортостан выдвинуло нас с Рашитом с нашим триптихом «Душа земли» на соискание Государственной премии РБ имени С. Юлаева в области изобразительного искусства. Претендовали на эту премию в том году ещё два художника – живописец Д. Ишемгулов со своими картинами на башкирские темы и художник А. Нуртдинов со своей серией картин об Улу-Телякской трагедии. Правление СХ РБ большинством голосов поддержало нас. Мы были рады. Было нам чему радоваться. Инициативу Союза художников РБ поддержали Союз писателей РБ, редакции республиканских газет «Истоки» и «Кызыл тан». Горячо поддержали нас писатели Газим Шафиков, Рашит Шакур, Рашит Султангареев, Ирек Киньябулатов, Зиннур Нургалин, академики Гайса Хусаинов, Зиннур Ураксин и др. Был показан по телевидению фильм, его автор – искусствовед С. В. Евсеева (Игнатенко). Были и публикации в средствах массовой информации. Нам оставалось только ждать.

2

Началом нашего сотрудничества с Р. Зайнетдиновым как соавторов нужно считать 1984 год. Первой нашей, так сказать, совместной работой была картина «Переход башкирских войск на сторону Красной армии в с. Мраково. 1917 г.», – заказ для Уфимского музея В. И. Ленина. В то время Р. С. Зайнетдинов работал на должности главного художника худфонда и одновременно был парторгом Союза художников БАССР. Он банально просто не успевал выполнить свой заказ. Как-то при встрече со мной, а мы знали друг друга ещё по учёбе в УГИИ, он вкратце изложил ситуацию, предложил мне подключиться к созданию эскиза этой картины и вообще взяться мне за исполнение этого заказа. Мы договорились: заказ по договору пусть останется за ним, то есть на его имя. Это было в июне 1984 года. Я был свободен от заказов и болтался без дела.

Я довольно быстро написал маслом на холсте размером где-то 100х110 см эскиз картины. Его утвердил худсовет Минкульта и принял к исполнению на большом холсте. Работалось легко. Р. Зайнетдинов не давил, не вмешивался в мою манеру письма, а, напротив, только подбадривал, предоставив мне полную свободу, главное – большую и светлую мастерскую на ул. Российской. Моя же мастерская в то время была на ул. К. Маркса – тёмная и маленькая. К концу зимы уже была готова и сама картина. Эскиз её теперь хранится в собрании БГХМ имени М. Нестерова.

В 2013 г. в залах Национального музея РБ экспонировалась художественная выставка под названием «Корифеи живописи Башкортостана». На выставке экспонировался именно этот несчастный эскиз, но моя фамилия как автора почему-то не значилась. Я не скандалист, как говорится, «утёрся» и ушёл с выставки, но… вот тот случай, когда не в бровь, а в глаз сказанное кем-то выражение «художника может обидеть каждый».

В 1989–1991 годах мы с Р. Зайнетдиновым работали над созданием сельской картинной галереи в с. Манчарово Дюртюлинского района. Было написано множество портретов местных тружеников, ветеранов-полеводов и животноводов. Несколько большеформатных картин, шесть пейзажей с местными видами и т. д. Зимой работали в уфимской мастерской, а всё лето – в Манчарово – на натурном материале, как говорится. Писали этюды, портреты. Жили и кормились у нашей незабвенной хозяюшки Ханы-апы на квартире. У неё не топилась баня по причине ветхости печи. Как же без баньки в деревне! Мы с Рашитом принялись за ремонт, благо хозяйкой были уже припасены кирпичи и камни для каменки. Рашит оказался мастером-печником. На удивление у него всё так ловко получалось. Я только успевал подавать ему кирпичи, глину, носить воду. Вечером Хана-апа на радостях сварила из петуха вкусный суп и даже вытащила из подпола припрятанные на такой случай пол-литра. Мы в тот вечер весело отметили пуск в действие желанного всем нам троим объекта – хозяйской баньки.

Сельская картинная галерея получилась в итоге славная, став деревенской и районной достопримечательностью. Туда водили всех гостей Дюртюлинского района, а гости оставляли свои отзывы, даже на разных языках. Местные молодожёны сделали обычаем посещение нашей картинной галереи и свадебную фотосессию на её фоне.

В 90-х даже этот цветущий колхоз «Уныш» развалился. Председателя, Героя Социалистического Труда уволили и отправили на пенсию, все социальные и культурные объекты – детский сад с бассейном, деревенский тир, краеведческий музей, сельскую картинную галерею и многое другое – разорили, растащили. Каким-то чудом сохранившиеся картины и портреты с пейзажами из этой галереи были привезены в Уфу. Моя картина – «Групповой портрет доярок колхоза “Уныш”» и «Портрет скотника» Р. Зайнетдинова нынче хранятся в собраии музея имени Нестерова.

Затем были наши совместные с Зайнетдиновым работы – триптих «Душа земли» (БГУ, 1993–1995), «Созвездие» (БГАТД имени М. Гафури, 1998–2000).

Однажды я встретил хорошую знакомую моей жены, Раису Александровну Устинову, заслуженную артистку РБ. Разговорились, как это бывает, о том о сём. Она мне рассказала, что давно ищет спонсора для издания своей рукописи, где рассказывается о сложной судьбе репрессированного в 30-х годах Мусы Муртазина. Пока собирала материал для своей книги, побывала в Москве и познакомилась с дочерью легендарного красного командира Шаурой Муртазиной. Раиса Александровна, женщина пылкая, эмоциональная, родилась в Белоруссии. В раннем детстве побывала в плену у немцев. Помнила и знала все прелести лагерной жизни для гражданских лиц в оккупации. С горящими глазами она тут же предложила мне написать картину о таком замечательном человеке, как Муса Муртазин. Ну и всё. Мы разошлись, но тема не покидала меня. В голове мелькали виртуальные варианты картины. Тем более приближалась дата 450-летия вхождения Башкирии в состав русского государства и в Союзе художников РБ планировали художественную выставку в Уфе, затем в Москве. Я об этом рассказал своему соседу по мастерской, художнику Рашиту Зайнетдинову. Мы с ним посидели, поговорили. Начали собирать материалы о Муртазине. Ничего интересного не попадалось, пока я не встретил ещё одного человека – Рашита Шакура. С этим известным башкирским учёным и писателем я был знаком давно. Он жил в соседнем доме, к тому же мы оба любили совершать пешие прогулки в парке имени И. Якутова вокруг Солдатского озера. Он мне посоветовал обратиться в библиотеку имени З. Валиди. Там я нашёл старенький экземпляр книги самого М. Л. Муртазина «Башкиры и башкирские войска в Гражданскую войну» (1927. Издательство Военной типографии управления делами наркома Военмор и РВС СССР). Это оказалась очень интересная, хорошо систематизированная по разделам, содержательная книга, где автор писал о происхождении башкир, о составе и внутреннем устройстве башкирских племён. Приводил сведения по статистическим и социальным исследованиям башкир за последних три-четыре столетия русскими специалистами, такими как Г. А. Урусов, Неплюев, П. И. Рычков и др.

Особый интерес для меня, художника, представлял раздел книги, где говорилось о башкирах как о военном сословии. Вот, к примеру, кусочек текста из книги М. Муртазина: «Формировались конные пятисотенные полки на манер казачьих, которые во время похода содержались по старому (гусарскому) положению. При каждом полку находился мулла, положенное по штату число зауряд-офицеров и урядников из башкир. Возглавлял полк, особо назначенный, командир полка или старшина. До 1850 года форма обмундирования башкирских полков была чисто национальной: кафтан синего или белого сукна, такие же шаровары с красным кантом и остроконечная войлочная шапка белого цвета. С 1850 года национальная форма конных полков башкир была заменена общеказачьей формой. Вооружение состояло из пары пистолетов, ружья, пики, сабли, лука (сайдак) и колчана со стрелами», – это и многое другое интересно знать художнику, если он собирается писать картину на историческую тему. В этом отношении книга Муртазина тоже полезный справочник для художников.

Цель всякой исторической картины одна – рассказать зрителю о той эпохе, через какой-либо частный сюжет, случай. Мы с Р. Зайнетдиновым, перепробовав различные варианты в карандашных эскизах, пришли к единому, как нам казалось, правильному решению. Мы замыслили создать картину о той эпохе как поэтическую метафору о тех современниках с различными политическими взглядами, но готовых отдать свои силы, знания, а если необходимо и жизни, служению своему народу – башкирам. Это по жанру групповой портрет реальных людей, объединённых одной идеей – идеей создания своего государства. Это эпохальное событие для башкирского народа произошло в 1919 году.

Пластический и художественный замысел нашей картины был таков. Расставить всех участников вокруг круглого стола, покрытого чистой, как лист бумаги, белой скатертью. Минимум предметов, скупая меблировка условного интерьера. На столе – телефонный аппарат тех времён и печатная машинка. В центре, под рукой Заки Валиди – эскиз первого флага свободной Башкирии. Всё это приметы тех революционных лет и Гражданской войны в России. Об этом же говорят полувоенные одежды почти всех персонажей картины. Для лирической темы и романтизма в передний план ввели женскую фигуру секретарши-машинистки, разливающей из солдатского чайника горячий чай в гранёные стаканы, как символическое примирение всех. Отсюда название «Чаепитие в Темясово». В картине всё же остаётся некая недосказанность. Как автор, я, думаю, что это хорошо. Пусть зритель сам додумает, дорисует, включит свою творческую фантазию. Всё это была моя часть работы над картиной. А лица всех персонажей писал мой товарищ и соавтор Рашит Зайнетдинов. Это был его конёк. В левом верхнем углу можно видеть «руку указующую». Это известный в искусстве символ, говорящий о том, что здесь собрались единомышленники, устремлённые одной благой идеей.

«Чаепитие в Темясово» было показано на художественных выставках в Москве и Уфе. Нынче хранится в БГХМ имени М. В. Нестерова. В 2007-м – год создания этой картины – была наша последняя совместная работа. Недавно я по телевизору вдруг вижу: танцует группа парней из семи человек в военных формах начала ХХ века из Баймака, явно сшитых по нашей картине «Чаепитие в Темясово». Мои сомнения рассеялись окончательно, когда закончился танец и его начали разбирать члены жюри. Оказалось, и вправду танцоры создавали образы Шайхзады Бабича, Заки Валиди, Шагита Худайбердина и других персонажей нашей картины. По их словам, именно наша картина «Чаепитие в Темясово» вдохновила их на постановку этого танца. Как отметило жюри, танец у них получился вялый, сырой, но саму идею поддержали. Я подумал: не зря, значит, мы с Р. Зайнетдиновым создали эту картину.

Картины «Царская грамота» (2006–2013, в собрании Исторического музея г. Бирска), «Групповой портрет членов Коминтерна в эвакуации в Уфе. 1941 год» (1985–1986, собственность Национального музея Республики Башкортостан), «Рождение Белой реки», «Киндзмараули для союзников» (2010) написаны лично мною в разные годы без участия художника Р. Зайнетдинова. «Рождение Белой реки» в 1997–1998 годы была куплена бартером за три мешка – муки, гречки и сахара, владельцем кемпинга «Чишмы» на трассе М-5. Это было спасение для моей семьи. А последняя моя большой картина «Киндзмараули для союзников» (2009–2010) приобретена с выставки «Арт-Уфа – 2015» Василием Пегановым в его частную коллекцию.

Что касается витражей для Башгосфилармонии, а также потолка зрительного зала БГТОиБ, такие заказы физически и технически не под силу выполнить одному художнику без бригады помощников. Для этого мне пришлось пригласить художников, в том числе своих однокашников по учёбе в УУИ: Р. Бураканова и М. Гайсина. В реализации таких масштабных проектов нельзя обойтись без узких специалистов – стеклорезов, столяров, инженеров-архитекторов, скульпторов-форматоров и т. д. За последний объект я в 1987 г. получил первое своё звание – «Заслуженный работник культуры БАССР». Признание обществом успехов и заслуг любому человеку, тем более художнику, всегда приятно, я бы сказал, даже полезно – это вдохновляет его на новые творческие замыслы.

Не раз размышлял над тем, почему я, будучи этническим марийцем, уроженцем старинной марийской деревни Нижнеиванаево, много своих творческих сил, энергии и молодой жизни потратил на создание художественных произведений, связанных с историей и культурой башкирского народа. С возрастом я нашёл ответ. Как сказал поэт: «Времена не выбирают, в них живут и умирают». Нужно, оказывается, просто любить жизнь такою, какая она даётся человеку, какая она есть здесь и сейчас. А главное – нужно любить своё дело. Любить свою профессию. Из любви к своему ремеслу, к делу рождается творчество.

Любопытство и интерес к истории своей семьи, своего народа, к истории отечества, к истории Южного Урала, к этой теме я никогда не оставался равнодушным. Мне всегда нравилась историческая литература, история искусств. Быть может, всё это со временем привело меня к написанию книг «Уфимская школа живописи. История» – так первоначально называлась моя книга, название которой позже я изменил на «Башкирская школа живописи. История», и книги «Блеск черемисской стрелы» – по истории марийцев Башкортостана. Исходя из вышесказанного, неудивительно и моё авторство исторических картин, в том числе в коалиции с художником Р. Зайнетдиновым. Не знаю. Возможно, я ошибаюсь. Преданность башкирского народа седому Уралу, своим песням, своей истории меня всегда восхищала – может, в какой-то степени это побудило меня как художника взяться за кисть.

Одно я понял, прожив свою жизнь: без любви в любом деле всё получается фальшиво, неубедительно. Зрителя не обманешь. Только любовь и искренность делают искусство живым, энергетически сильным, а главное – кому-то нужным. Я никогда не стремился хватать звёзд с неба, а народная мудрость «где родился – там и пригодился» всегда была путеводной звездой в моей жизни. Ту маленькую толику способностей, данных мне Богом при рождении, я постарался по возможности реализовать сполна.

Жизнь прошла. Вот уже мне 65 лет. Всё осталось позади, и хорошее, и плохое. Ушёл из этой жизни мой коллега и соавтор Рашит Зайнетдинов. Нет уже моего лучшего и верного друга Ивана Баймиева – директора Иванаевской средней школы Балтачевского района. Остались, конечно, хорошие приятели, коллеги, но всё это уже не совсем то. Однажды всё заканчивается, верно сказано, жизнь человека как кино, не бесконечна. Мне посчастливилось жить и работать в одном городе с очень талантливыми людьми. Бесконечно благодарен судьбе, что был в чём-то причастен к искусству, культуре, к биографиям некоторых наших выдающихся поэтов, писателей и художников Уфы. Мне в этом смысле очень повезло. Я тоже немного прокатился в тамбуре поезда под названием «Искусство». А в этом «поезде», как правило, не только купейные, плацкартные, но даже просто сидячие места давно заняты согласно купленным билетам, то есть масштабам талантов знаменитых «пассажиров». Я, мальчишка из Бирского детдома, когда впервые в 1967 г. приехал в Уфу поступать учиться на художника в Училище искусств, ночуя то на остановках, то на вокзалах города, не предполагал, что моя судьба сложится таким образом. Но я всегда, даже в самые чёрные свои дни, верил в своего ангела-хранителя. Мой ангел оберегал меня. Что бы я без него делал? Был со мной такой случай. В 1999 году режиссёр Гульнара Валитова пригласила меня в Уфимский театр кукол как художника-постановщика спектакля «Долгое-долгое детство» по М. Кариму. Я сделал декорации, придумал кукол, бутафорию, расписал всё это как положено. На премьере было очень много детей и взрослых. Приехал сам автор, Мустай Карим. Ему спектакль очень понравился. Много смеялся над куклами и их проделками. После спектакля поблагодарил всех актёров и постановщиков, администрацию театра.

В тот день все мы сфотографировались со знаменитым поэтом на память прямо на сцене. Пользуясь случаем, я попросил у Мустафы Сафича автограф. Полной неожиданностью для меня стало заполучить такой текст от знаменитого поэта: «Дорогой, отчаянно талантливый Георгий Калитов! Очень рад новой нашей встрече. Мустай Карим. 11.XI.1999».

3

В октябре 1995 года мы с Р. Зайнетдиновым стали лауреатами государственной премии РБ имени С. Юлаева. Были поздравления, банкет и всё такое. Всю зиму и весну мы отдыхали, после нескольких лет напряжённой работы приходили в себя. О какой-либо новой картине даже не помышляли. В то же время мы не бездельничали, участвовали в разных художественных выставках. В том году прошла Первая уфимская биеннале печатной графики (эстампа), где экспонировались две мои автолитографии «Райский сад» и «Король и три его любовницы». В том же году в Центральном выставочном зале СХ состоялась выставка произведений нашей творческой группы «Безмен», хотя она образовалась ещё осенью 1994 года.

В те годы в Уфе возникали и растворялись множество творческих групп художников – «Март», «Инзер», «Чингисхан», «Артыш», в том числе наша – «Безмен», которая распалась, как многие другие с недолгим веком, а некоторые сохранились надолго. В группу «Безмен» кроме меня входили ещё три уфимских живописца, мои однокурсники по учёбе в УГИИ – Р. Абдуллин, У. Мухаметшин и В. Шайхетдинов.

Перед новым, 1997 годом мы с Р. Зайнетдиновым переехали с семьями в новый дом на ул. Мустая Карима. Нашими соседями по подъезду оказались люди из числа уфимской интеллигенции – знаменитый драматург Флорид Буляков и артист Валерий Малюшин, художники Анатолий Холопов и Хатип Фазылов. Почему-то с Ф. Буляковым у нас с первой же встречи сложились особенно тёплые, приятельские отношения, как будто мы друг друга знали всю жизнь. Уроженец Мишкинского района, где проживает традиционно много марийцев, он великолепно владел марийским языком и при встрече, приветствовал меня: «Куш кайэт». У нас с ним оказалось немало общих друзей и знакомых. Я ему однажды подарил свой небольшой этюд, написанный летом в санатории «Арский камень» под Белорецком – вид на гору «Спящий грузин». Буляков подарок тепло принял, а по поводу названия горы, улыбаясь, сказал: «Надо же так назвать гору. Вот она, фантазия народа!» Велико было горе у многих в морозные дни января 2015 года, когда он так неожиданно покинул нас.

МАЛЕНЬКАЯ ИСТОРИЯ КАРТИНЫ «СОЗВЕЗДИЕ»

Идея создания одной картины, где были бы собраны в единую композицию все наиболее выдающиеся деятели театрального и музыкального искусства Башкортостана принадлежит двоим – советнику первого Президента РБ Уралу Гумеровичу Бакирову и бывшему директору Художественного фонда при Союзе художников РБ Рифкату Гусмановичу Мухтарову. Это был 1997 год. Мы с Р. Зайнетдиновым к тому времени уже восстановили свой творческий потенциал и участвовали в различных художественных выставках, проводимых СХ РБ. И вот летом к нам в мастерскую заехали два человека, с которыми за последние 4–5 лет сложились очень тёплые и добрые отношения. Гости за чаем рассказали нам свою концепцию будущей картины.

Проект нас поначалу мало заинтересовал. Но гости ловко и легко разбудили в нас интерес к решению новой творческой задачи, как бы между делом в разговоре перечислив наши прошлые совместные с Р. Зайнетдиновым работы – триптих «Душа земли», картинную галерею в колхозе «Уныш» Дюртюлинского района (кстати, галерею довольно детально можно увидеть в телефильме 1995 г. С. В. Евсеевой). Вспомнили также нашу первую картину – «Башкирские войска переходят к красным. Мраково. 1919 г.».

Гости нас почти уговорили. Художники порой бывают, как буратины, наивны: «Ты им немного подпоёшь и делай с ним, что хочешь». Засиделись они у нас в гостях. Вспоминали 80-е годы, когда Р. Зайнетдинов работал в Художественном фонде на должности главного художника и одновременно был парторгом Союза художников Башкирии. Он буквально разрывался – то худсоветы, то партсобрания, то партбюро, отчёты и съезды. На творческую работу в мастерской, естественно, у него не оставалось времени. В те годы в Худфонд со всей республики поступало обилие заказов на художественные работы, начиная от портретов, пейзажей и картин до оформления интерьеров, мозаик, скульптур, рельефов для городов и сел республики. Р. Зайнетдинов рассказал гостям, что, не имея возможности и времени самому выполнить свой заказ к сроку на создание картины «Башкирские войска переходят к красным», пригласил меня для совместного выполнения этого заказа. Мы первую свою совместную картину написали хорошо и к сроку. Даже гонорар получили сполна, а главное – вовремя. В том году, когда Уфа утопала в цветах яблони и вишни, вернулся живым с Афганской войны старший сын Р. Зайнетдинова Тагир. Красивый молодой человек с орденом Красной Звезды на груди, в голубом берете, только вот с инвалидным билетом после долгого лечения в Ташкентском военном госпитале. Сын как будто подгадал день рождения своей мамы! Думаю, это был для Лимы Ягафаровны лучший подарок и самый счастливый день в её жизни. Она была хорошей женой, матерью двух сыновей – Тагира и Урала, всегда улыбчивой, добрейшей женщиной, хлебосольной хозяйкой. Лима Ягафаровна родилась и выросла в Уфе, в районе Цыганской поляны. Училась там же в местной школе в начале 50-х годов. Учителем рисования её был – кто бы вы думали? – молодой выпускник художественного отделения Училища искусств Борис Домашников. Он нередко по пути в свою мастерскую захаживал к Зайнетдиновым.

В то время они жили на углу улиц Советской и Фрунзе, в типичном для Уфы старинном одноэтажном деревянном доме. Р. Зайнетдинов рассказывал мне, как они получали эту квартиру. Им помог другой выдающийся художник Башкирии Рашит Нурмухаметов, кстати, педагог и учитель Р. Зайнетдинова. Эту трогательную историю я подробно описал в своей книге «Башкирская школа живописи. История».

К этому времени мы, как художники Кукрыниксы, уже давно работали в соавторстве с Р. Зайнетдиновым. В Союзе художников и просто коллеги-художники об этом почти все знали. Предложение нам взяться ещё за одно большое полотно, изображающее выдающихся театралов и музыкантов Башкирии, было логично. Мы с Р. Зайнетдиновым взяли тайм-аут. Подумали. Решили взяться за это пугающе огромное дело. Я засел за создание эскиза будущей картины, как это обычно бывало, а Р. Зайнетдинов занялся сбором фотоматериала, изданий разных лет на заданную тему. Он быстро наладил контакты с соответствующими музеями. Вскоре выяснилось, нам необходимо разделить тему на две части: на музыкальных деятелей и деятелей театральных.

Да к тому же помог случай. Р. Мухтаров встретил тогдашнего директора БГТОиБ В. Стрижевского и рассказал ему, что художники Зайнетдинов и Калитов работают над картиной, где будут изображены знаменитые композиторы, певцы и балерины. Стрижевский пылко поддержал эту идею. Он пригласил нас к себе в театр и повёл в фойе второго этажа театра, где показал возможные места размещения для будущей нашей картины. Здесь во время антрактов зритель мог бы не спеша детально рассмотреть картину и все лица, которые на ней изображены. Там оказалось два таких удобных места для картины, поэтому мы вскоре окончательно решили разделить тему на две части, т. е. на две картины: театральные деятели и музыкальные деятели. Тут впервые родилась нами так и не реализованная идея диптиха. Появились два эскиза небольшого формата, сделанные гуашью на бумаге в чёрно-белой тональности. Разместить обе картины в здании БГТОиБ имело своё историческое обоснование: когда-то оба театра – башкирский драматический и театр оперы и балета базировались на одной сцене этого старинного красивого здания.

Время шло. Велись переговоры с дирекцией оперного театра, искались источники финансирования. Шла работа над «картоном». Делали много рисунков, каждому определялся нужный ракурс, прорисовывались портреты и размещались в композиции картины в наиболее выгодном месте, где наилучшим образом раскрывался бы образ того или иного артиста, режиссёра, драматурга. Был заказан большой подрамник разборно-сборный, чтобы можно было картину разобрать, скрутить холст в рулон и вынести всё это через довольно-таки узкие двери нашей мастерской, после того как будет картина написана.

Купили большой и широкий холст. Затем холст натянули на подрамник, несколько раз проклеили и загрунтовали. Решили, что будем писать картину голландскими акриловыми красками, отказавшись от традиционных масляных красок отечественного производства.

Пришла мысль оформить картину через наш художественный фонд СХ РБ. Подали в живописный цех описание нашей предстоящей работы-картины «Созвездие» и утверждённый список из 32 персонажей, а сами продолжали ежедневно работать в своей мастерской над картоном. Работа шла полным ходом. «Аппетит приходит во время еды» – мы оба вновь втянулись в интересный и, особо нужно заметить, увлекательный проект – создание большой картины.

Тем временем в художественном фонде засуетились, зашуршали бумагами. Стараниями мастера цеха живописи Саитовой А. Н. между художниками-живописцами стали распределять заказы на исполнение живописных портретов для Башкирского академического театра драмы имени М. Гафури. Когда мы пришли к ней и сказали, что это не хорошо разбивать наш заказ без уведомления нас на множество отдельных портретов, в ответ услышали объяснение вроде того, что «кушать все хотят, поэтому мы ваш заказ распилили на всех и о вас не забыли, так что не возмущайтесь». Её и вообще никого из наших коллег-художников не волновало, что это был нами выстраданный заказ, и то, что мы с Зайнетдиновым уже год с лишним трудимся над ним. В 90-х годах все пытались выжить как могли. Таким образом, не было ни рубля, и вдруг… появилась портретная галерея знаменитых артистов Башдрамтеатра. Она сегодня также размещена в музее театра.

Настроение у нас с Р. Зайнетдиновым было, конечно, испорчено основательно. Правда, по два портрета и нам досталось, и мы написали их. Но и работу над своей картиной «Созвездие» мы не прекратили, надеясь на то, что как-нибудь всё образуется самым лучшим образом. Мы оба верили, что у нас может получиться интересная, ранее не виданная в башкирском изобразительном искусстве картина, изображающая множество видных и любимых народом артистов Башдрамтеатра на одном большом полотне. По художественным мастерским поползли слухи – то там, то тут шептались, что Зайнетдинов и Калитов продолжают работать над своей начатой картиной. Мы с Рашитом решили больше не пускать посторонних в свою студию, за исключением наших добрых знакомых и надёжных друзей. Есть такие люди с дурным глазом, кому незаконченную свою работу лучше не показывать – не получится картина или всё пойдёт наперекосяк. На себе испытал – это чистая правда. Как-то серым осенним днём к нам в мастерскую приехали уважаемые в городе люди, два наших добрых знакомых – режиссёр Р. В. Исрафилов и тогдашний директор БГАТД имени М. Гафури Р. Г. Шафиков. Работа над рисунком картины к тому времени нами была уже завершена. Оставалось только перенести его на подготовленный и загрунтованный холст, стоявший на двух мольбертах тут же, и начать писать красками. Откровенно говоря, мы сами пригласили их посмотреть, поговорить, высказать нам свои впечатления. Гости с интересом рассматривали рисунок будущей картины и остались довольны. Р. Исрафилов вспомнил и рассказал нам о своём замечательном преподавателе по предмету «История искусств» в ГИТИСЕ. О том, как она проводила свои лекции с ними, будущими режиссёрами, в залах Третьяковской галереи, на фоне оригиналов картин русских художников. Он очень профессионально сделал анализ композиции нашей картины. Это был своего рода мастер-класс по анализу композиции и архитектоники произведения изобразительного искусства, преподанный нам самим «великим и ужасным» башкирским режиссёром Рифкатом Вакиловичем Исрафиловым. Мы все трое – я, Р. Зайнетдинов, Р. Шафиков, не перебивая, молча с большим интересом слушали его. «В произведении настоящего художника в первую очередь должна быть заложена некая философия, – говорил он. – Вы, как авторы, должны выразить определённую идею, дать фекер (башк. мнение, взгляд). Только наличие глубокой мысли способно рождать чувства у зрителя, зажечь в нём эмоции. Сюжет – это только фабула, в вашей картине это тоже так – люди собрались на одной сцене то ли читать пьесу, то ли фотографироваться, это не столь важно. Как я понимаю, идея этой картины в том, что все они – единомышленники башкирской сцены. Все они служат ей, а театр – их бог! Вот об этом хотят сказать зрителю авторы этой картины. Я вот так её понимаю, – продолжал свой монолог Рифкат Вакилович, стоя перед картоном нашей картины “Созвездие”, – только потом, во вторую очередь, я начинаю разглядывать декорации, кулисы, лица, фигуры каждого из изображённых артистов и артисток, режиссёров, драматургов. Вот я вижу нашу старейшую театральную художницу Г. Имашеву, её декорации, композитора Альмухаметова, кураиста Г. Сулейманова, знаменитую артистическую династию Арслановых…» Он ещё о многом говорил, многое забылось, но эти слова его помню, как сегодня.

Надо заметить, тогда ещё в композиции будущей картины присутствовал сам Р. Исрафилов, а также артисты этого же театра И. Юмагулов и О. Ханов. В рамках изображения все трое органично вписывались в задуманный нами общий композиционный замысел. Такой вариант картины остался лишь в чёрно-белом фото с того рисунка.

Гости наши засиделись тогда допоздна на этой дружеской вечеринке. Я редко от кого, даже от своих коллег художников, слышал такой интересный и содержательный анализ композиционного построения фигуративной, т. е. реалистической картины. Тем более слышать такое художнику от театрального режиссёра было удивительно. Я сегодня этот осенний вечер в нашей художественной студии вспоминаю с теплом как один из удивительных моментов моей жизни.

Через месяц-другой, зимой, по настоятельной рекомендации из Министерства культуры РБ всех троих нам пришлось убрать с нашей картины – закрасить и написать вместо них других артистов, не менее талантливых деятелей башкирского театрального искусства, хотя…

Таким образом О. Ханов, И. Юмагулов и Р. Исрафилов не вошли в окончательный вариант картины, которую сегодня зритель может видеть во внутреннем музее Башдрамтеатра.

Так разыгралась и закончилась вполне тривиальная театральная история, оставив почти незаметные следы в истории нашей картины «Созвездие». Слышал я и другие интерпретации этой истории с Р. Исрафиловым. Я рассказал только то, что знал лично. Конечно же, творческие биографии всех троих, о ком упоминал я выше, органично связаны с историей театра и с необычайным взлётом Башкирского драматического искусства в 70–90х годах. С этим не поспоришь.

В торжественный вечер празднования юбилея театра и по случаю завершения реконструкции здания и сцены БГАТД имени М. Гафури тогдашний министр культуры РБ Х. Ишмуратов от имени Минкультуры РБ подарил нашу картину Башкирскому драматическому театру. Переполненный зал овациями принял показанное со сцены большое полотно. Так картина «Созвездие» обрела своё постоянное место в музее театра.

4

Соавторство – редко встречающийся среди художников феномен. Все художники, как правило, гипертрофированные индивидуалисты. Что же такое соавторство?

Юридически – это равное право на авторство каждого из соавторов созданного ими общего художественного произведения. По-человечески – это очень плотное сосуществование двух или нескольких людей, совершенно разных по происхождению, возрасту, темпераменту, своим вкусовым предпочтениям в быту и искусстве на протяжении долгого времени в одном пространстве, пока создаётся ими то или иное художественное произведение. Не важно – будь это мультфильм, спектакль, кино или возведение архитектурного объекта. В нашем с Зайнетдиновым Рашитом Сайфутдиновичем случае это были наши картины маслом на холсте. Такова природа соавторства при материализации художественного замысла любого произведения искусства. А триптих «Предание», «Душа земли», «Кумыс», а также картины «Созвездие» и «Чаепитие в Темясово» – безусловно являются художественными произведениями изобразительного искусства. С этим трудно спорить.

О нашем триптихе «Душа земли» член-корреспондент Академии художеств СССР, народный художник СССР А. Ф. Лутфуллин в своём интервью искусствоведу С. Евсеевой в 1995 г. сказал следующее:

«Мы, художники, как правило, относимся друг к другу очень критически. Я скрывать не стану. Меня порадовали художники Р. Зайнетдинов и Г. Калитов тем, что написали такое большое и серьёзное полотно. Это не всякому под силу. Триптих оказался очень и очень удачным. Нельзя забывать вот что: кто занимается искусством, кто практик, понимает, насколько это серьёзно и насколько это тяжёлая работа. Эти парни успешно справились с ней. У нас в Башкирии на сегодняшний день я лучше триптиха назвать не могу».

Р. Зайнетдинов и я по жизни были разными художниками и очень разными людьми. По происхождению он башкир, я мариец. Оба мы были воспитаны на разных традициях наших семейных укладов и гастрономических предпочтений своих предков, на разных этнических ценностях своих народов. Но было нечто общее, сильно сближающее, скрепляющее нас – оба мы родились в СССР. Были воспитаны советской школой. У обоих отцы – фронтовики, победители в Великой Отечественной войне. По возрасту он старше меня на 15 лет, дитя войны, его отец не вернулся с войны, а мой отец вернулся, оставив на фронте своё здоровье, и рано умер. Не раз Рашит рассказывал мне о своём военном детстве в башкирской деревне, о послевоенном своём беспризорничестве в Уфе, учёбе в ФЗУ, работе токарем в г. Салавате, службе в армии на Дальнем Востоке. Всегда с теплотой вспоминал о своём старшем брате Ануре Вахитове. Почему-то ему казалось, что моё финно-угорское белобрысое лицо и светлые глаза напоминают ему его брата Анура в молодости. Может, поэтому он и ко мне относился как к младшему брату. Не знаю.

Рашит по темпераменту и характеру был спокойным и невозмутимым, закрытым для посторонних человеком. Я, напротив, эмоциональный, наивный, открытый нараспашку человек. При такой разности всё же у нас не было секретов друг от друга, недомолвок. Было однажды такое. Мы работали тогда в Дюртюлинском районе и жили всё лето там. Рашит предложил мне с ним бегать по утрам. Я один или два раза пробежался и отказался от этой, по моему мнению, фигни. А он продолжал бегать ещё несколько дней, криво поглядывая на меня и дуясь. А потом и он бросил бегать, и мы помирились. Он признался, что бегал через силу, а вообще ему также кажется, что это фигня. Мы поржали вместе над нашими тщетными попытками начать здоровый, спортивный образ жизни. Мы всегда были честны и искренни друг перед другом, зная и признавая друг у друга сильные стороны, что характерно, принимая даже слабости друг у друга как данность. Никогда не пытались воспитывать или учить жизни друг друга. Думаю, что это то главное, что скрепляло наше соавторство долгие годы. Я благодарен ему за это.

Мы были очень разными даже по своим эстетическим пристрастиям и взглядам в искусстве.

В музыке он очень любил башкирские народные и эстрадные песни, классические произведения башкирских композиторов. Даже сам пытался сочинять и исполнять свои же песни на мандолине в мастерской. Я бывал первым слушателем и ценителем (!) его, скажем так, песенного творчества. Работая с ним на пару в одной мастерской долгие годы, я познакомился чуть ли не со всем репертуаром песенного фонда Баштелерадио, обогатив свои познания в этой области. Он, приходя в мастерскую, машинально настраивал радио на местную волну. Над этой его привычкой подтрунивали даже его родные сыновья, как-то он мне сказал об этом сам. Рашит Сайфутдинович был адептом традиционного, я бы сказал классического, во всём. Современное изобразительное искусство, модернизм, так же как и современные российские «звёзды» и их песни, мировая рок-н-ролльная культура или абстракционизм его мало интересовали. Всё это он считал баловством.

Надо признать, мы с Р. Зайнетдиновым как соавторы создали все свои совместные произведения в рамках советского реалистического искусства, при этом всё же адаптируя стилистику, композицию, главное – пластику и форму своих картин – вызовам нашего времени, ориентируясь на новые открытия в изобразительном искусстве ХХ века. Он умел и шёл, сколько мог, на компромисс с новым, оставаясь при этом убеждённым традиционалистом в искусстве. В 90-х годах прошлого столетия, когда разваливалась Красная империя – СССР, начался так называемый «парад суверенитетов» народов и республик РСФСР. В Башкирии это было романтическое время объединения башкир вокруг своей славной истории, вокруг имён своих великих сынов и дочерей. Дули ветры перемен и надежд. Вот ровно в эти годы и писали мы наши картины. Они стали отражением всего этого в изобразительном искусстве. Само время заказало нам их, а мы писали так, как могли, как бог на душу положил.

В этом смысле, считаю, нам с Р. Зайнетдиновым повезло трижды.

Первый раз, когда Башгосуниверситет не кому-нибудь, а нам заказал картины на такие темы. Второй раз повезло, когда творческая судьба свела нас обоих в одной большой мастерской, удобной для писания больших картин. Третий раз, когда мы оба одновременно, он и я, чутьём художника почувствовали и осознали, что это вызов судьбы. В конце концов мы были готовы и способны на это, как никто другой из уфимских художников к тому времени.

Это было для нас обоих счастливое время и удивительное состояние. Мы ощущали дыхание самой истории, являясь свидетелями происходящих в нашей стране эпических событий. Триптих «Душа земли», а также картины «Созвездие» и «Чаепитие в Темясово», мне кажется, нами были созданы в нужное время и в нужном месте истории Башкортостана. У каждого художника во все времена есть одна заветная мечта – отразить в своём творчестве жизнь и идеи своего времени, воплотить их в художественных образах. Надеюсь, у нас с Рашитом Сайфутдиновичем Зайнетдиновым в этом смысле кое-что получилось. Я благодарен ему за приглашение меня в соавторы. Уверен, это была хорошая идея.