№4.2026. Елена Шарова. Времена Маджаров

Сергей Владимирович Маджар (род. в 1958 году) – живописец, график. Член Союза художников РФ с 1993 года. Заслуженный художник Республики Башкортостан.

Как-то, замученный деловыми встречами и полузадушенный ворохом деловых бумаг, средней руки бизнесмен поведал с некоторым недоумением: «Купил по совету картину Маджара. Ничего вроде особенного – букет одуванчиков. Повесил на стену. Прихожу домой вечером, сажусь напротив и гляжу, гляжу, гляжу... Как слегка помешанный, не отрываясь. И знаешь, усталость-то уходит!»

Искусствоведам – искусствоведово. Скажу лишь, что многим Сергей Маджар представляется, пожалуй, самым загадочным уфимским художником. Простые предметы, наполнившие пространство его картин, почему-то начинают дышать, жить особой, отделённой от автора жизнью... Смотришь на полотно, а там... Отлетает легчайший лепесток нежно увядающей черемухи... Сладко пахнут яркие, как маки на снегу, ягоды спелой клубники на белой тарелке... Солнечно-яркие ёжики золотых шаров колышутся под ещё тёплым дыханием августовского ветерка, печалясь об уходящем лете... И, тихо шурша, сползает и никак не упадёт со стола простроченный стихотворной очередью свиток... (Оставляю, хотя эта пулемётная очередь не от Дитмара фон Айста из XII века! Это от Е. Шаровой из XXI, утомлённой разными очередями и в жизни, и в искусстве.)

Впрочем, есть и другие работы художника, где-то подсмотревшего неспешную жизнь узких улочек средневековых городов. Очарованный тёмной романтикой древних замков, один из них он писал 7 лет. Есть и тёплая, искрящаяся солнечным светом керамика: это когда дочка Полина пожелала «глинчарить». Восхитительное сочетание «глины» и «гончара» нечаянно сорвалось тогда с её уст и понравилось учителю, однокурснику Сергея, известному художнику, замечательному керамисту В. Николаеву. К слову, ныне Полина не только «глинчарит». В читальном зале Уфимской модельной библиотеки № 32 прошла персональная выставка её творческих работ – натюрморты, портреты, пейзажи, эскизы театральных постановок, иллюстраций. Может, о династии говорить рановато, по мнению Сергея, но именно это слово хочется произнести автору статьи, ознакомившемуся с экспозицией.

Родом из XIII века

– Сергей Владимирович, откуда есть пошли в Башкирии Маджары?

– Если серьёзно – оттуда, откуда и все. Из-под той яблоньки, под которой Адам с Евой угощались! А если не так серьёзно... Когда я был маленький, мне казалось, фамилия у меня такая же, как у всех: Иванов, Сидоров, Козлов, Файзуллин, Нигматуллин... А стал постарше, нет-нет да и спросят меня: «Что за фамилия?» Наконец и самому интересно стало. Как-то под рукой оказалась Большая советская энциклопедия. Там на слове МАДЖАРЫ значилось, что это старое городище, точнее, руины города на Северном Кавказе, в Ставропольском краю. В XIII веке хан Батый, проходя с очередным завоевательным походом через Русь, галопом по Европам, вплоть до города Парижу и обратно, через южную Европу, забирал с собой пленников, отбирая всякого рода ремесленников, гончаров, золотых дел мастеров. Он привёл их на Кавказ и приказал строить этакий, можно сказать, город мастеров. Состоял он из двух частей: в верхней жила золотоордынская верхушка, в нижней – разношёрстный народ с золотыми руками, большинство из которого, наверное, были венгры-мадьяры. Отсюда и название, трансформировавшееся в Маджары. По прочтении этой информации, кровь во мне закипела и подсказала, что родом я из этого города. К тому же от родителей я узнал, что некоторые из предков с обеих сторон были гончарами.

– И вас потянуло на худграф?

– Обо всём этом я узнал гораздо позже, уже отучившись. А когда поступал, альтернативы не было. В девятом классе было уже невыносимо. Подал документы в педучилище № 2, на худграф. Художки я не кончал. Как Василий Иванович академию – я её не кончил! Так уж вышло. Всегда предпочитал уединение и самостоятельные занятия. Сейчас даже смешно вспомнить, как пришлось «гипс осваивать» в качестве подготовки к вступительным экзаменам. Было на окраине Дёмы озеро Комсомольское. Наступление цивилизации недавно его в асфальт закатало. Оно теперь только в памяти старожилов да на моих этюдах. Бережок там был такой хороший, глинистый. В детстве мы по этой скользкой глине с разгону в озеро съезжали. Весело было! Пришёл я на этот бережок, накопал полмешка глины и притащил к себе домой, на чердак – там была моя первая мастерская. Слепил я из неё голову, глядя на репродукцию репинского академического рисунка головы Александра Севера. Этакий горельеф получился. Отформовал и стал на нём учиться рисовать гипсовую голову с натуры. И не поступил. Умылся. Попереживал на своём чердаке. Вернулся в школу, кое-как доучился. На следующий год пошёл уже в пединститут. А на втором курсе меня, в числе ещё нескольких отличников, наградили за хорошую учёбу поездкой в Москву по музеям и выставочным залам. Руководил поездкой Р. М. Фаткуллин. Очень ему благодарен. Впечатлений – море. Запомнилась большая выставка в «Манеже», где были показаны декорации к фильму «Легенда о Тиле». Среди прочего там был домик Уленшпигеля. Мне довелось заглянуть к нему в окошко. Для меня это было эпохальное событие. Видимо, там посетила меня мысль делать дипломную работу по Тилю.

Вообще-то, рисование моё пошло от папы. Он был геологом, а в молодости мечтал быть художником, но трезвый ум его победил сомнительное увлечение, передававшееся сыну и переросшее у того в страсть и образ жизни. В семье у нас все технари, я же стал той паршивой овцой... Рисовал всегда, но особенно активно и сознательно начал в седьмом классе. Тогда всё совпало. Как в той миниатюре Аркадия Райкина, герой которой «пить, курить, материться начал одновременно». Я же, перефразируя его слова, одновременно начал любить, рисовать и Богу молиться... Что, впрочем, не помешало мне тогда с дружками и выпивать, и курить учиться, и материться. В общем, всё одновременно! И всё – «от любви-с!», как говорил замечательный Бальзаминов в исполнении всенародного любимца Георгия Вицина.

Очень хорошо помню первое своё молитвенное обращение к «неведомому Богу». Когда всё хорошо, человек не думает о Нём, по пословице: «Гром не грянет...». Таким громом для меня прозвучали слова отца, произнесённые в отчаянии, даже не в мой адрес, а в окружающее абстрактное космическое пространство и без надежды, и даже стремления быть услышанным. Слова эти были естественной реакцией на мои переживания сердечные, социальные и узкоспециальные. Прозвучали они дословно так: «Да-а-а! Балбес растёт! Ничего, кроме рисования, знать не хочет!» Вся семья за меня переживала. Ну и я сам. Произнесено это было после исследования моего школьного дневника, обильно украшенного двойками и замечаниями учителей. Вслед за словами последовало и действо. Схватив первую попавшуюся под руку палку, он доступно объяснил моему юному растущему организму, насколько я не прав. Тело моё страдало, душа же не возражала, и вместе они возопили: «Папа, я всё понял! Достаточно!!!» Затем он сломал через коленку и выбросил в окно замечательный набор дефицитных тогда кистей, недавно им же мне и подаренных.
По окончании процедуры, поздним зимним морозным вечером, после безуспешных поисков обломков кистей, в безысходной тоске взглянул я на небо. А там... Как у поэта: «Разверзлась бездна, звёзд полна...» Огромный чёрный бархат, мерцающий мириадами бриллиантов дальних миров бесконечной Вселенной, утянул в свою Бездну юного Вертера вместе с его страданиями. И пронеслось в его сознании нечто вроде: «Вот мы космос покоряем и нам говорят: “Гагарин в космос летал – бога не видал!”» Ну да, Гагарин, конечно, молодец! Но вот покорение это... уж больно напоминает прыжок блохи с носа Жучки на её загривок. Прыгнула. И опять в шерсть зарылась. А подружки её на руки подхватили и по всей Жучке потащили прославлять и трубить о покорении!.. Бога он не видал... Да не за этим он и летал! Сдаётся мне, не всё так просто в этой Бездне. Не хаос там! Порядок и гармония!! Красота!!! Есть, должен быть у Ней Создатель... Господи!!! Если Ты всё-таки есть, услышь молитву мою, помоги достучаться до сердца этой приезжей девчонки! И ещё... Уж так люблю я рисовать! Ничего не прошу у Тебя – ни славы, ни богатства... «Лишь бы только Мальвина...» да с красками всю жизнь возиться!!!

Мальвина благополучно сбежала в чужие края, Мальвина пропала, невеста моя! Я же остался со своими красками. И с другими девчонками... 

    Кстати о красках. Впервые желание «возиться» с ними у меня возникло, когда я был совсем маленький. В ящике комода я обнаружил странный предмет, оказавшийся, как потом мне объяснили, тюбиком масляной краски «окись хрома». Открутил я крышечку и был поражён восхитительным загадочным запахом, исходившим от какой-то зелёной массы, показавшейся из таинственных недр подозрительного предмета. Основательно измазавшись, пошёл я к маме и от неё, пока она меня отмывала, я узнал, что это папины краски, сам же он в командировке. Это слово, не менее загадочное, чем странный предмет, означало – папы долго не будет дома. С тех пор я полюбил и самое начало работы, когда только достаёшь краски, отвинчиваешь крышку, вдыхаешь многообещающий запах и... надеешься! Иногда эти многообещания исполняются. Можно сказать, молитва моя была услышана. А потом явился Юра Шевчук с книгой А. Бенуа.

– К слову, он был вашим сокурсником. И каким же?
– Юра – первый человек, с которым я познакомился на худграфе. Сразу же после сдачи вступительных экзаменов, ещё даже зачисления не было, нас припахали на ремонтных работах. К началу учебного года надо было красить стены. Не странно, что нас, лодырей, это даже порадовало. Появилась надежда, что мы поступили. Нам выдали валики на длинных черенках – стены большие, потолки высокие. Определили фронт работ, как положено: «отсюда и до обеда»!

– Художники начинаются с валиков!

– Не только. Ещё была поговорка: «Художник? Бери лом – рисуй канаву!»

Полдня мы отработали. Он уже тогда был какой-то весь в себе, немного замкнутый, но... Чувствовалось – настраивается на что-то из ряда... Я просто красил. А Юра в какой-то момент очень значительно пошутил, гордо возя валиком по стене: «Я – Альфаро Сикейрос!» И всем стало весело! Так у него и пошло! В перерыв он меня пригласил пообедать к себе домой. Благо жил он недалеко от худграфа. Перекусив на кухне, мы прошли в святая святых – мамину библиотеку. Что там стояло на полках – ничего не помню. Всё моё внимание забрала большая толстая книга, раскрытая на нужной странице. То была «История живописи всех времён и народов» А. Бенуа, 1911 года издания. Всё, что я в тот момент увидел, полистав эту книгу, врезалось в мою память и вошло в мою, жаждущую Настоящего, Великого и Прекрасного душу, как живая вода в растрескавшуюся почву пустыни. И немудрено. Среди увиденного – «Блудный сын» Дюрера, «Охотники на снегу» Брейгеля, «Крещение» Вероккьо, «Рождение Венеры» Боттичелли, «Февраль» братьев Лимбургов, Гентский алтарь братьев ван Эйк, Тифенброннский алтарь Мозера, «Искушение св. Антония» Босха и много чего ещё.

Особенно обратил на себя внимание дьявол М. Пахера, разгуливающий в перспективе городской улицы да ещё помогающий св. Вольфгангу держать увесистый, и тоже в перспективном сокращении, молитвенник.

Всё это меня просто ошеломило. Эти работы своей особой, странной выразительностью отличались от всего современного, виденного доселе. К слову, по прошествии лет могу предположить, что тому же Боттичелли, непревзойденному рисовальщику, поэту-виртуозу линии, на наших просмотрах, по рисунку хорошую оценку вряд ли поставили бы – глазки своим Богородицам и Венерам слишком вольно вставлял! Про Ван Гога уж и вообще молчу! И прихожу к выводу: именно эти вольности и составляют основу той особенной выразительности, присущей старым мастерам. Так что, слишком усердное следование основам пластической анатомии, которого требуют от будущих художников, равно как и умышленное искажение натуры, не обязательно приводит к художественным результатам, подобным достижениям Боттичелли и других великих. Здесь тайна, неподвластная рациональному сознанию, сродни разгадке тайны божественного происхождения жизни. Вспомнился ещё факт, может, из другой оперы, но показательный. Венере Милосской «обломали руки» так удачно, что нынешние умники так и не смогли убедительно их приставить! Хотя, может, это лишь привычка сознания, и призывы «исправленному верить» здесь уже не работают!

Так вот, увидел Юра мои, загоревшиеся при виде книги глаза, и я даже рта не успел открыть, чтобы её попросить, как он сам предложил: «Хорошая книга? Хочешь? Возьми, почитай!» А я ведь, можно сказать, первым встречным был для него тогда. Весь первый курс я с «Историей живописи...» в обнимку засыпал, изменяя истории КПСС, которая, как ревнивая женщина, жестоко отмстила мне на экзамене. Я лишь потом узнал: мама Юры, Фания Акрамовна, весь этот год Юру пилила: «Где Бенуа? Куда ты его дел?» Он же мне ни слова не пикнул, пока я её сам не вернул. Книга эта – бесценный раритет. Для Фании Акрамовны же это ещё и драгоценная память о человеке, прежнем владельце, о духовной среде её молодости. Я же благодарен и Юре, и его маме, и прежнему владельцу, и Александру Бенуа, и самой Судьбе! Для меня эта книга оказалась одной из главных.

Тогда с Юрой мы ещё и спелись – в буквальном смысле. Был у нас забойный номер, отрепетированный к посвящению в студенты. Юра с гитарой, я с балалайкой, бородатые, в лаптях и красных рубахах – радовали народ частушками. Причём, говорят, я со своей балалайкой в том выступлении играл первую скрипку! Но у меня были проблемы с ушами, у него – с глазами. Так что, уж что из слепого музыканта и глухого художника вышло, то и вышло. В детстве я очень любил нырять и донырялся до того, что в ушах у меня всегда вода хлюпала и лягушки квакали! Кончилась моя музыка операциями «на обеих ухах»!

Жизнь как вдох и выдох

– А почему тогда подались именно в пединститут, не в училище искусств, например?

– Придётся рассказать небольшую предысторию под названием «Как я стал педагогом».

В девятом классе, утвердившись в желании стать художником, в лес с этюдником я стал ходить едва ли не чаще, чем в школу. А если уж в школу, то «веселитися, сотоварищи»! И до того оборзел, заигравшись, что, заходя в класс, сразу сдавал на стол учительнице дневник, дабы туда все «художества» записывались к сведению родителей (см. выше по тексту историю про педагогику отца и кисточки). Особые отношения у меня сложились с математикой. Была у нас одна очень строгая учительница. Она делила класс на подклассы: отличники, хорошисты, троечники, двоечники и «мазут» – ярким представителем которого был и ваш покорный слуга. Однажды подрулили ко мне наши отличники с просьбой или даже с «социальным заказом»: «Серёга, тебе терять нечего, а нам в институты поступать. Завтра по математике контрольная, мы не готовы – сорви пожалуйста!» В голове у меня мелькнуло: «Молодцы! Ну и подлецы же вы!» Но в кураже я вспомнил лозунг, под которым мы все жили тогда: «Партия сказала: “Надо!” Комсомол ответил: “Есть!”» и ответил заказчикам: «Завтра я в школу не планировал, хотел в лес пойти. Но ради вас, так и быть, приду!»

Контрольная должна была проходить в кабинете физики. Столы амфитеатром. На последней парте, у окна, сидели два оболтуса, оба Серёжи: Лямин и Маджар, подпольные клички – Ля минор и До мажор. Когда эта «сладкая парочка» была в полном составе, учителя закатывали глаза в небо и предлагали нам приходить по очереди: «Когда вы вместе, какофония невыносима!» Контрольную проводила новенькая, практикантка Эллочка, так мы её звали – красивая, голубоглазая блондинка в голубом платье-мини, с очень выразительным декольте. И это в советской школе! Нам, пубертатным отрокам, уж не до математики было! Она раздала листочки с печатями, объяснила задание, села за стол, склонившись над журналом. Что-то там пишет. Отличники на меня красноречиво глаза таращат: «Ну! Процесс пошёл! Делай уже что-нибудь! Пропадаем!!!» Ну, думаю, начну с простого, а там – по вдохновению! Взял свой двойной листочек с печатью, подписанный моей фамилией, сделал из него большой самолёт и запустил... Он полетел как надо! Весь класс взглядами провожал его. Не думал я, что полёт его вокруг класса будет для меня столь судьбоносным. Эдакая спираль развития. Далее в моём сознании действие происходило как в замедленной съёмке. Мерно покачивая крылами, облетев вокруг класса и нашей красавицы Эллочки, самолёт на мгновение завис и резко пошёл на снижение. И куда???!!! Я даже привстал от ужаса! Неужели??? Кто бы мог удачнее придумать? Самолёт резко спикировал... прямо в декольте!!! В краткий миг мягкой посадки многое пронеслось в моей голове. Среди прочего мелькнула и мысль – не пойти ли в авиационный?! Эту мысль я в то же мгновение отмёл – мой талант авиамоделиста здесь ни при чём! Здесь что-то другое... Зверинец нашего класса взревел от восторга! От неожиданности Эллочка вздрогнула, вскочила в этаком жабо из белого самолёта, очень гармонировавшего с голубым платьем. Слёзы фонтанами, как у Олега Попова, брызнули из её прекрасных голубых глаз, и она стремительно выбежала из класса. Через несколько минут, в гогочущий, беснующийся класс влетел, как в клетку с тиграми, директор. Кабинет его был рядом. В ярости он сломал о стол очередную указку. В тот миг я порадовался: хорошо, что не об меня! Радость моя была недолгой. Сомнений у директора, кто это сделал, не было: самолёт был подписан. Он взлетел на мою галёрку, схватил меня за шиворот и уволок в свой кабинет, где у окна рыдала Эллочка. Директор что-то долго и много кричал на меня. От ужаса и потрясения я плохо слышал и понимал. Но главное он всё же донёс до моего сознания: ничего хорошего, в том числе и художника, из меня не получится! Дословно помню только: «Ничтожество! Возомнил себя пупом земли! Художник он! Да туда только талантов берут!» Я искренне каялся. Эллочку было жаль. Такая хорошая! Я не хотел её обижать. Благодаря ей даже мне, «мазуту», из алгебры стало что-то доходить. И тут!... Во мгновение ока! Как всё повернулось! Я больше всех был поражён, особенно скоростью происшедшего. Чувствовал себя прямо как В. Этуш с гвоздикой на ушах в «Кавказской пленнице»: «Обидно, слушай! Ничего ни сделал – только вошёл!» Или как А. Миронов в «Бриллиантовой руке»:  «Лёгким движением рук...» – миссия выполнена, урок сорван!

Но что это по сравнению с поворотом Судьбы! Эллочка тем временем утешилась и, утирая платочком свои прекрасные голубые глаза, произнесла сакраментальные, судьбоносные для меня слова: «Ну, Маджар! Не дай Бог, пойдёшь ты в пединститут! Отольются тебе наши слёзы!» Опять мелькнула мысль: «В пед?! Что, с ума сошла?!!! Где я и где пединститут?» Пророчество, однако, сбылось. Очнулся я на худграфе пединститута, единственного учебного заведения, куда я посмел предъявить свой «выдающийся» аттестат... Художество художеством, а педагогика и педпрактика, которых я боялся как огня и надеялся каким-то чудом избежать, не заставили себя долго ждать. Причём в той самой родной школе, и даже в том самом кабинете физики, где стартовал мой судьбоносный самолёт, я должен был проводить свой первый урок рисования. Я с ужасом говорил себе: «Уроки срывать – это каждый может! А ты попробуй в этом зверинце сорок пять минут внимание удерживать!» Пришёл я на этот урок в хорошем таком, светлом венгерском костюме, специально для этого купленном мне моей мамой. На перемене готовлюсь, на доске пишу, вешаю наглядные пособия, ставлю натюрморт – классические горшок и яблоко. Дети в коридоре колготятся, возгласы: «Ух ты, новый учитель! С бородой!..» В приоткрытой двери, сверху донизу головы особо любопытных торчат... Звонок. Всё. Зашли. Меня колбасит. От волнения мадьярское моё сердце рвётся на свободу из жаркого венгерского костюма. Я поздоровался, представился... И тут, в минуту самого напряжённого взаимного внимания, с того самого места, где я сидел с Ляминым и откуда стартовал мой самолёт, раздаётся звонкий голос: «А вы его не бойтесь! Это Серёжка – художник с нашей улицы!» Я посмотрел, от кого прилетели эти слова, увидел знакомого мальчишку, звали его тоже Серёжка... Традиция продолжилась. Не зря я сегодня в этом кабинете. Здесь, у доски, до меня дошло, кто тогда направил мой самолёт так точно по курсу! И кто тот Самый Главный Художник – Педагог, притащивший меня за шиворот к этой классной доске...

С той поры жизнь моя как вдох и выдох. То я свободный художник, то преподаю. Короче, художник-педагог... И когда у меня случаются педагогические напряги, я всегда вспоминаю Эллочку. Увидеть бы её сейчас... Так в ножки бы и упал, моля о прощении! Педагогику периодически приходится вспоминать. Суть её для меня в кратком, гениальном высказывании К. Д. Ушинского: «Весь секрет методики преподавания заключается в любви к предмету и ребёнку». А в училище искусств тогда с моим троечным аттестатом и конкурсом в 14 человек дорожка мне была заказана. Лишь позже довелось и там попреподавать.

– Вы занимались иллюстрированием произведений Войнич, Гюго, Костера. Какой должна быть, по-вашему, хорошая иллюстрация?

– Мой друг детства, Пётр Камнев, писавший стихи и ушедший из жизни, как настоящие поэты, в 37 лет, говорил, что иллюстрации в книгах вообще не нужны. Писатель написал, а образ у каждого читателя должен родиться свой. Я с ним спорил. Хорошая иллюстрация должна перерасти в самостоятельное произведение. Независимо от текста что-то собой являть. Думаю, он имел в виду плохие, банальные картинки, уныло и протокольно поясняющие текст, сделанные в лучшем случае «для пятна», а часто вообще неизвестно зачем. Разве что для заработка.

«Всё, что нам нужно, – это любовь»

– Ваши авторитеты в живописи? Не для подражания, конечно.

– Почему же не для подражания? Даже Пушкин кому только не подражал! Что уж о нас, грешных, говорить? Один из авторитетов, безусловно, Дюрер. В упомянутой книге Бенуа есть репродукции с его работы «Замок на скале». Работа эта малоизвестна. На меня она в своё время произвела, да и сейчас производит, глубокое впечатление. У меня даже подозрение, что вся его средневековая загадочность и мистика, глубина и драматизм Нового времени просматриваются, да что там – прямо проистекают уже из этого раннего натурного этюда. В нём он, как собственно и всегда в каждой работе, выкладывается до конца, как в последний раз. Будто стремится в одной работе сделать невозможное и высказать всё!

Дюрер, в общем-то, считается человеком Возрождения. Но авторитетные искусствоведы утверждают, что, несмотря на его, в духе времени, изыскания, трактаты, новый взгляд на природу и искусство, в душе он оставался «варваром» и «готиком». А нам, как пишет А. Бенуа, жалеть об этом нечего: в этой двойственности гения и заключается скрытый трагизм и величие его творчества, вместившего в себя сразу две эпохи. Здесь хочется сказать о том, что в работах Дюрера, как и у других вышеупомянутых художников из книги Бенуа, присутствует какая-то невыразимая и необъяснимая до конца тайна. О таких работах много пишут, объясняют, раскрывают их загадки – горизонт лишь отодвигается и дойти до конца не получается. Такой загадки, влекущей тайны я не вижу в современном искусстве. Это ощущение впервые посетило меня тогда, в гостях у Юры. Скажу больше – деятели современного искусства стремятся эту тайну руками потрогать, как ребёнок пытается поймать снежинку, в руках не остаётся ни тайны, ни красоты, ни поэзии. Только физика, химия и другие точные науки – «реализьм», как сказал А. Папанов в «Бриллиантовой руке». И ладно бы, как ребёнок снежинку, – тут дело посерьёзней. Диапазон поползновений современного искусства широк – от квадратного реализма Малевича, вывернутых кишок подсознания Дали, бесконечных «пощёчин обывательскому вкусу» от Уорхолов, Куликов и иже с ними, с их перформансами, инсталляциями и прочим выпендрёжем. Я уж молчу о том несчастном, кинувшемся с небоскрёба на холст, растянутый на асфальте. Боюсь, что в этом весь «культурный рынок», включая и пошлый салонный базар. И вот всё это повело войну с настоящим традиционным искусством. И я знаю почему. Оставаясь в рамках традиции, трудно сделать что-то равное великим. Проще объявить искусство прошлого «нафталином», «сбросить его с парохода современности», сказать, что «зелен виноград», и пойти искать «новые формы». Беда только, что не всем удаётся их найти! В искусстве, как и в жизни, идёт борьба, и никуда от этого не деться. И не на равных борьба. Традиционное искусство ведёт поединок по правилам, соблюдая устаревший рыцарский этикет. А в моде нынче бои без правил! Похоже, настоящему искусству в такой ситуации ничего не остаётся, кроме как, подобно тем рыцарям, красиво погибнуть. Всё идёт к тому. Это парадоксальным образом и должно стать победой в этом противостоянии торжествующему Хаму от так называемого «современного искусства».

Отвечая на вопрос об авторитетах, можно вышеупомянутый ряд продлить хронологически в обе стороны от Дюрера. В прошлое – через известных Рублёва и Феофана, малоизвестного Мануила Панселина, множество совсем безвестных мастеров готики и Византии – в античность до ставшего мифическим Апеллеса. И к нашим дням – через Брейгеля, Рембрандта, Ван Гога, Сезанна, Серова, Осмёркина, Фешина, Серебрякову... Называю только первых пришедших на ум. Ряд можно продолжать, а он уже куда веселей и весомее всех современных выскочек, пытающихся как та Моська лаять на Слона! Видите, как меня в разговоре с Вами раскачивает! Из пучины самого мрачного пессимизма к самому жизнеутверждающему оптимизму! Стоило назвать несколько имён – они своим примером увлекают и зовут продолжить поиски какой-то Высшей Реальности, имя которой – Поэзия. Она же по И. Бродскому – цель человеческого существования.

Под впечатлением замка Дюрера первый свой эскиз на эту тему я сделал в 1975 году. Прошло время, и мне было интересно узнать, что знаменитый Умберто Эко своё известнейшее произведение «Имя розы» писал в это же время. Когда я читал эту книгу, меня переполняло чувство благодарности автору: казалось, он сделал это лично для меня! А в чертах описанного им аббатства мне чудились вариации силуэтов моего замка, который, как должно, так ещё и не сделан.

Интересный факт из биографии Эко, писателя-медиевиста с мировым именем: свою первую работу по средневековой эстетике он написал, находясь на службе в армии! Для меня была откровением высказанная им мысль о том, что понимание категории Времени человеком Средневековья и современным человеком – диаметрально противоположно. Мы живём из прошлого в будущее, а тогда люди жили в прошлое, вслед за ушедшими героями, святыми и другими ориентирами. Наши современники устремлены в обещанное им светлое будущее. Насколько оно светлое, можно только гадать. По сравнению с людьми «тёмных веков» мы живём вслепую.

– У нас любят приклеивать ярлыки: реалист, абстракционист, импрессионист. Как Вы позиционируете себя?

– Во всяком случае, не натуралист, каковым меня многие считают. Когда я ещё школьником мучился над веточками сирени, уже тогда ловил себя на мысли, что хочу рисовать не что-нибудь из ряда вон, а обычное, типичное. Тут надо аккуратнее с терминами. Для меня реально всё, даже то, чего художник никогда не видел, кроме как в своём расстроенном воображении. Абстракционизм Кандинского – реальность. А как Малевич своим квадратом по мозгам? А?! Вполне реально!.. Настоящему искусству живописи ни холодно ни жарко. Бог поругаем не бывает. Жизнь продолжается. Тайна остаётся неразгаданной. Тайна везде. Даже обычная постановка учебного натюрморта... А уж как рождается картина!.. Хотя на практике – всё вроде просто...

 Пошёл однажды на рыбалку, в одно место заветное на Дёме. Туда в детстве с друзьями и отцом любили ходить. Называлось оно нами почему-то Сапог. Может потому, что река там петляла, делая причудливые повороты, и в одном месте получался эдакий полуостров, сверху напоминавший «итальянский сапожок». Так и говорили: «Ну чё? Куда зафтре рыбалить идём? – Дык, на Сапожок!» Давно там не был. Шёл, с трудом узнавая любимые места. Было грустно: всё изменилось. Тропки заросли непролазной чащей. И, главное, – никого из тех, с кем тут бывал, уже не встречу... Но ждал меня и ещё «сюрприз». Течение времени и воды сделали своё дело. Река преградила путь – полуостров Сапожок превратился в остров... Как кусок жизни отрезало... Грустно порыбачил. На обратном пути сорвал на память камышей и ветку дуба... Вот вам и натюрморт родился!  Простой, обычный – типичный. А для меня – память, ностальгия... Любовь, наконец!

Умные люди говорят: «Задача Искусства – воспоминание об утраченном Рае». Все мы родом из детства. Рай – детство Человечества. Тогда, в гостях у Шевчука, книга была раскрыта на странице с репродукцией дюреровского «Блудного сына»... Листаю дальше: бредут куда-то странные брейгелевские охотники на снегу... Время идёт – мы, как те охотники, продолжаем своё вечное движение – в поисках утраченного Рая.