№11.2025. Ян Крыжевский. Письма из Америки

В личном архиве Альмиры Гайнулловны Янбухтиной (1938–2018) сохранились письма художника Яна Юлиановича Крыжевского (1948–2024), присланные из Америки после их личной встречи в Нью-Йорке в 1994 году. Возможно, ещё тогда Альмира Гайнулловна предложила ему написать о своей жизни на родине и в Америке, поделиться воспоминаниями об Уфе, Башкирии. И Ян стал писать ей письма, выкраивая время от напряжённой работы в своей реставрационной мастерской. Письма получались объёмные, подробные, а сам он комментировал это занятие так: «Записки мои и письма несут сугубо частную информацию, не думаю, что возможно получить что-то связанное и интересное для читателей журнала. И хотя я обдумываю какие-то возможности свои, всё равно – я не публицист, а прежде всего вечный двоечник. Писанина отнимает время, а его у меня нет». И далее: «Мне, конечно, хочется создать такой коллаж из воспоминаний, заметок наблюдателя вместе с исследованиями, т. е. с экскурсом в историю, и тут нужны документы». Он подчёркивал: «Пишу, конечно, конкретно, на Родину, в Уфу, так как город моего детства и юности всегда останется для меня главным адресом». «Я слишком люблю Башкирию, но жить на родине и вообще в России стало невозможно… <…> – писал художник в марте 1995 г. – Храни бог Башкирию, я горд, что родился в Уфе, и люблю её, потому что слишком хорошо знаю этот город. Ну, а какой бог сохранит Урал, мне неведомо».

Письма, отправленные из Бруклина, приходили в Уфу с ноября 1994 по август 1996 года. В 1995-м Альмира Гайнулловна написала небольшую статью о художнике, намереваясь опубликовать отрывки из его писем, но по каким-то причинам публикация не состоялась. Можно только предположить, о каких именно страницах из писем Яна Крыжевского шла речь в статье исследователя, ведь он писал о многом: о том, как он жил в Ленинграде, вспоминал и красочно описывал интересные эпизоды из своих путешествий по России; рассказывал о том, как ныне живёт в Нью-Йорке, что наблюдает, каких людей здесь встречает; писал о своих тревожных думах по поводу происходящего в России, о состоянии современного искусства и о том, что он наблюдает на американском арт-рынке. И, конечно же, о годах детства и юности, проведённых в Уфе, среди людей, память о которых он бережно хранил всю жизнь. Возможно, именно эти строки и хотела опубликовать А. Г. Янбухтина.

Художник писал: «Альмира, Вы вправе пользоваться моими записками и делать любые купюры, вернее, хоть что-то толковое выбрать. Это тот самый процесс сотворчества, к которому я всех призывал – увидеть мир духовно, выразить (материализовать!) духовность мира. Какими средствами – это уже не столь важно. В настоящее время записки для меня – лучший способ выразить трудновыразимое в живописи. Калейдоскоп реальной действительности <…> и запечатлённого прошлого в записках может быть?! Свободно тасоваться, как колода карт. И тут я снова вспоминаю Платона и его (вероятно, скрываемый им же метод, но выраженный предостаточно) оброненная фраза о видении мира в случайных (увиденных) сочетаниях. По этой фразе более понятна его теория игры творчества <…>».

Предлагаем вниманию читателей «башкирские» воспоминания Яна Крыжевского, а также некоторые его размышления, которые помогут лучше понять внутренний мир художника и суть его картин с их беспредельной высотой и ощущением полёта.

Ф. М. Миннигулова, канд. искусствоведения

 Альмира Янбухтина, 1995 г.

Альмира Гайнулловна Янбухтина (28 июля 1938, Уфа – 20 ноября 2018, там же) – советский и российский искусствовед, доктор искусствоведения, заслуженный деятель искусств РБ, профессор кафедры дизайна Института национальной культуры Уфимской государственной академии экономики и сервиса (УГАЭС).

Ян Крыжевский (1948 г. р.) – известный художник в советском искусстве 1970–80-х гг. Родился и вырос в Уфе. В 1969 году окончил Уфимское училище искусств, продолжил профессиональное образование в Рижской Академии художеств.

Начало формирования его творчества пришлось на 70-е годы, когда в искусстве страны, особенно в провинции, требования соцреализма основной массой художников выполнялись неукоснительно. Однако в столице в то время формировались левые силы, убеждённо отстаивающие позиции независимого искусства. Понемногу они проделывали брешь в советском искусстве, оказывая тем самым незаметное на первый взгляд влияние на состояние некоторых умов и в глубинке. К таким немногочисленным художникам принадлежал и Ян Крыжевский. В стремлении к самовыражению, к самораскрытию в творчестве, он искал единомышленников. Оппозиционность к официальной линии привела к остроте конфликта с местными чиновниками от искусства. В результате – неизбежное решение: покинуть родную Уфу. Да разве он один? Этот печальный список известен многим художникам старшего и среднего поколения.

Живя и работая впоследствии в Вологде, Москве, Ленинграде, Ян усилил обороты своей творческой энергии на пути отстаивания свободы искусства от диктата. Тогда, в конце 1970-х, он стал одним из лидеров молодёжного движения в искусстве страны, заметно повлияв, например, на развитие такого направления, как гиперреализм, разработал и активно декларировал свой метод художественного видения, свою живописную идею, обозначив термином ТРАНСРЕАЛИЗМ.

Конец 1970-х – начало 1980-х годов – период наивысшей активности в творческой работе, выставочной деятельности. Непокорный, независимый в творчестве Ян Крыжевский всё-таки многих убедил в те годы в правоте своих взглядов на искусство. В 1976 году он был удостоен Первой премии на Всероссийской, затем на Всесоюзной выставках молодых художников. В том же году он стал лауреатом премии Ленинского комсомола. Его творчество отмечают ведущие искусствоведы – аналитики советского искусства того времени, публикуют в престижных художественных журналах, монографиях, посвящённых обзору и анализу искусства молодых авторов. Холст «Бело-голубой день» (1976) с образом юной строительницы с веточкой вербы на фоне огромного неба и прозрачных конструкций экспонировался на многих выставках в стране и за рубежом, воспроизводился на страницах десятков различных журналов. Произведения Крыжевского вошли в собрания Третьяковской галереи, художественных музеев Вологды, Петрозаводска, Новосибирска. За рубежом они представлены в коллекциях Питера Людвига (ФРГ), Елены Корнетчук (США), в частных собраниях Австрии, Бельгии, Франции, Японии, Финляндии. Несколько ранних работ находятся в коллекции Художественного музея им. М. В. Нестерова в Уфе.

С 1988 года Ян Крыжевский принимает участие в объединении различных ленинградских авангардных групп «Чёрный ящик». Это было на Пушкинской, 10. Старинный многоквартирный дом, жильцы которого выехали в силу аварийности здания, стал местом обитания художников. Здесь нашла себе приют уфимская колония, Юрий Шевчук со своей группой «ДДТ».

А дальше, в 1989 г. – внезапный отъезд в Америку. В 1994 г., будучи в Штатах, я созвонилась с Яном. Произошла удивительная, к сожалению, короткая встреча прямо в центре Нью-Йорка – Манхэттене, где Ян живет и работает, арендуя помещение под мастерскую.

Это была странная встреча в знойный полдень, на многолюдной улице, среди потока машин, гигантских прозрачно сверкающих небоскрёбов, от которых у меня в душе, помню, были и растерянность, и удивление, и восторг одновременно. И вот среди такой фантасмагории передо мной вдруг возникает Ян. Абсолютно такой же, каким его привыкла видеть когда-то в Уфе в Союзе художников на улице Коммунистической: лёгкий, спортивный, кепочка, футболка, шорты. Только легкая седина напоминает о пролетевших годах.

А спустя полгода от Яна стали приходить письма, многостраничные, с бисерно-мелким, убористым почерком, с фотографиями. На одной из них запечатлена наша встреча. Писем накопилась уже целая объёмистая коробка. Их ещё больше у дочери Маши, с которой изредка видимся, перезваниваемся.

Фотографии интересны не только тем, что несут информацию об его американской жизни. В них узнаются, угадываются те особенные ощущения пространства, которые знакомы нам по его живописи. Ян остро чувствует высоту неба, его сложную глубину, его царственное парение над земной твердью, уводя чувства и мысли в небесную беспредельность.

А в самих письмах – изумительные по поэзии, по достоверности воспоминания о разных событиях, фактах и деталях, впечатлениях более чем тридцатилетней давности. Из-за океана образ оставленной родины, видимо, вспоминается и видится в неожиданных ракурсах, столь непривычных подробностях для живущих здесь. «Отсутствие – лучшее лекарство от забвения, лучший же способ забыть навеки – это видеть ежедневно», – говорила А. А. Ахматова. Но Ян неоднократно и настойчиво подчёркивает в письмах, что это не ностальгия и он не любит это до банальности затёртое слово. К тому же при всей невероятной сложности, трудности вхождения в чужую жизненную, тем более художественную, среду, он не испытывает разочарования в своей американской жизни.

Из множества писем для публикации в «Рампе» (с согласия самого автора) предлагаю несколько страниц. Они написаны после того, как Ян получил моё письмо с номером «Рампы» (№ 5 1995), в котором был опубликован мой материал о К. А. Девлеткильдееве с репродукцией на обложке его известной акварели «Девушка-башкирка в голубом».

Ян Крыжевский, письма[1]

1995, декабрь

Я стою на углу 26 st[2] и Америка AVE[3], поверх крыш домов тянется в небо игла Эмпайр-стейт-билдинг[4] (его называю шприцом), в другую сторону AVE виднеется этажерка Торгового центра, а на West[5] по 26-й, вдали, за «Хадсон ривер»[6] (за Гудзоном, по-русски), на другом берегу видны утопающие в зелени дома (уже другого штата) – штата Нью-Джерси[7]. «Free admission, grand bazaar, free admission, grand bazaar…»[8] – кричат чёрные зазывалы, раздавая листовки, приглашая на базар антиквариата. Тут рядом моя студия, здесь я покупаю у китайцев Wonton soup (суп) – похожий на русские пельмени с бульоном всего за $1, 30 c[9]. Здесь я не устаю восхищаться и ужасаться дикостью и великолепием NY[10], совмещёнными в одно целое понятие, называемое Манхэттен. Смотря на серебристую дымку Нью-Джерси, я каждый раз ловлю себя на мысли, что эта точка, с которой я вижу Нью-Йорк, напоминает мне совсем иное время и место. 1950-е годы, Уфа, на угол Пушкинской и Аксакова приезжает на телеге, запряжённой лошадью, старый чуваш-старьевщик, он надувает воздушный шарик с пищалкой и стучит в медный жбан или крутит трещотку. Это праздник для всей местной ребятни, мальчишки тащат к старьевщику кипы бумаги, тряпьё, кости и получают взамен свистульки, воздушные шары с пищалками или леденцы-сосульки (длинные) в пёстрой полосатой упаковке. В другой день на том же углу появляется возчик керосина – он стучит в колокол и вопит с диким акцентом: «Керасина!» (кому надо?) В августе с Нижегородки по Трактовой вверх идут пильщики дров с пилами, зачехленными в велосипедные камеры, с топорами-колунами. Это конец лета, воздух наполнен запахами свежеколотых (свежепилёных) дров, тяжеловатыми ароматами сада: увядающей зелени, спелости ягод, яблок…

Солнце садится в нью-джерсиские дали, а я стою, маленький мальчик, на углу Пушкинской и Аксакова и слышу, как трамвай, скрипя колесами, заворачивает с Малой Казанской (Свердлова. – Прим. ред.) в сторону тюрьмы. Аксаковская, я знаю, обрывается оврагом, видны пределы стороны – Собачьей горы с летящими по крутизне обрыва домиками. Если же смотреть по Пушкинской к центру, то видна и Старая Уфа, и ул. Аксакова вверх кончается столбом у маленького продуктового ларька, и дальше обрыв, Архиерейка, Черкалихина слобода, и дёмские, вечно подёрнутые дымкой, туманные дали. Где же я могу найти ещё более близкие аналоги, их просто не может быть, но знал ли я, что окажусь через много лет среди крика и шума толпы на Америка Aвеню?.. Точно знал! – это произойдёт, и, возможно, поэтому всегда мою любимую Башкирию я видел именно как копию «американского Дикого Запада» – кочевники-индейцы, кумыс и непонятная речь… Башкирки в юбках в сборку, на плечах коромысло с вёдрами мёда, прикрытые «вафельным» полотенцем, на головах башкирок с полдюжины шляп – все шляпы с ярлыками, ярлыки свисают вниз… Мёд, молоко, гуси проданы – куплены мужские пиджаки, кепки, шляпы…

<…> Как можно забыть город детства и Башкирию, которую я исходил вдоль и поперёк, но я всегда смотрел на эту землю, как на нечто сходное с Америкой – это действительно место, которое можно условно назвать Русской Америкой.

<…> Чёрный дикарь на велосипеде с толстенной цепью на шее виляет между остановившимися такси. Я смеюсь – он так похож в своем азарте на меня, и цепи, опоясывающие его шею и грудь, символ прежнего рабства и символ жульничества и процветания сегодняшнего воровства в среде себе подобных. Кража «байков»-велосипедов в NY – дело привычное, и потому – цепи, замки, зажимы. Мне смешно, и смешно оттого, что чёрный парень на велосипеде (один к одному) одет точь-в-точь, как шпана из моего детства. Кепка козырьком назад, из-под пиджака торчат фалды рубашки, штаны в гармошку где-то на уровне колен (можно встретить субъектов, обутых во что-то напоминающее галоши со вздёрнутыми носами, ноги в шерстяных носках). Они – дикари, мы – дети Тургенева… «Не засти, Сергей! Не толкайся, Кузяха»[11]. Аксаков, Нестеров, Краснуха[12]. И Салтыков-Щедрин. Мне смешно, потому что ничего придумывать и притягивать не нужно. Я живу сегодняшним, но вижу ретроспективно – трансреально. И я рад тому, что живу именно сейчас, и к тому же я знаю, что было и как было давным-давно. (Вероятно, я стал консервативным человеком окончательно.) Я всегда жил или прошлым, или будущим, и только Америка дала мне жёстко понять и обрести смысл слов – будь счастлив сегодняшним.

Наше прошлое, прошлое… когда воздушные шары всегда летели вниз, время, когда стали возвращаться молчаливые отцы из лагерей, время, когда пьяный краснобай истерично кричал, стуча себя в грудь: «Я кровь свою проливал!»… Время мужчин, одиноко переживающих свою изуродованную жизнь, без рук, ног. Всё и все уже ушли. Настало другое время, названия которому ещё предстоит состояться. Возвращаясь к ранее сказанному, надеюсь, что меня правильно поймут – говоря о дикарях, наблюдая нищие убогие деревни, без света, голых детей, я никогда не имел чувства презрения – это вообще не соответствовало моему и отцовскому восприятию жизни, восприятию, воспитанному во мне отцом. Дичь самой России?! Да и тут не менее, и где ещё нет?.. В середине 1980-х годов я сделал такую акцию, выехав фактически с места своего рождения (месторождения) с Пушкинской в Уфе и через Вологду, Питер, Чоп Карпаты?[13] – я проделал путь мифологический, возможно, – имею в виду путь кочевников древних венгров (культ Ярила… коня…), Магна Хунгария[14]. В районе моего детства – ул. Фрунзе, Аксакова, Пушкинская, Гоголя – были сделаны раскопки в своё время, раскопки кочевников-всадников, возможно, это были древние венгры – они ушли, и я проделал «их» путь в 3 тыс. км, оставляя после себя пометки-ярлыки «Акция 84». Трансреально я убедился в цельности культур – я упёрся в ворота с солнечными кругами на севере Венгрии и подумал: не дай бог, если татары с башкирами начнут ссориться и изгонять русских из Башкирии.

Что случится под Нагаево, в болотистых залонях Дёмы под Давлеканово, в Раевке? В Симе?

Я возвращаюсь мысленно (почти осязаемо) к истокам Сима, я подхожу в сумерках к пещере отшельника Игнатия. Гряда скал стоит передо мной. Светлый, тихий лес, где никогда не поют птицы, покрыл тайной всё, что и было здесь. А здесь жили люди палеолита. Сухое русло реки уходит, словно дорога, за поворот, я иду по этому руслу по камням и снова подхожу к яме величиной в 10 см[15], куда уходит под землю весь исток Сима, чтобы выплеснуться в км из-под скалы. Каждые 35–50 лет, может более, вода обрушивает скалу и вымывает себе новое русло. Я поражён, я поражён движению жизни. Я столь мал, столь слаб наедине с этой громадной, красивой (и совершенно безразличной ко мне) природой. Я вижу берега Белой, Дёмы, отступившие за мою жизнь на десятки, если не сотни метров. Я лишь свидетель, я вижу, как вырос лес, мимо меня проходит жизнь. Я остаюсь один и ничего не могу сделать со временем.

Я, вероятно, пишу сущий бред, вчерашний звонок и известие о смерти Ирины Фёдоровны[16] меня завёл совсем в тупик. Я не могу всё это осознать. Я звонил Ире, она, вероятно, была уже тяжело больна, но я не мог в это поверить и решил, что она не хочет со мной говорить… До этого, получив её письмо, был так растроган. Какой прекрасный человек вспомнил обо мне! Я написал большое письмо, но не решился его отправить…

<…> Я вспоминаю чаще Зинаиду Иванову[17]. Она говорила, что они с Марией Николаевной[18] встают в зимнее время по свету в наших окнах. Да, нас разделял только сад, и у нас был общий… колодец, из которого мы брали все воду на полив сада. Вова Мичурин[19] смеялся надо мной – чего это я со старухами якшаюсь.

<…> Я взлетаю над Нью-Йорком, расцветшим ночными огнями, калейдоскопом цвета квадратиков окон. Живите каждый и каждой частичкой души в другом. Нет, мир всё равно прекрасен и сильнее нас, возможно, к нашему же счастью (от нашего неразумения, злобы и глупости), взлетаю и лечу над заснеженной серой старой деревянной Уфой. Всё так, всё…

<…>

Может быть, когда-нибудь на Миньярской скале я установлю такой памятник. «Небо в клеточку». Столбы с протянутыми лентами. Нужно дождаться ночи, лечь на землю и наблюдать небо в пересечении этих лент. Каждому наблюдателю определить свой участок-квадрат и вести между собой беседу. От каждой звезды до другой невероятно громадное расстояние, и при этом все в разном времени, и только человеческий глаз может за мгновение пересечь это расстояние, все барьеры. Может быть, такой памятник может послужить сближению людей и напоминанием: если между людьми возникла непреодолимая пропасть – пусть займут любое место под небом и начнут разговаривать.

<…> Дорогой мне образ Ирины Фёдоровны Кибальник, она вся искрилась жизнелюбием, излучая доброту, непосредственность, жажду узнавания и восхищения жизнью. И вот теперь её нет… <…> Мы стояли на вершине Миньярской скалы, с головокружительной высоты смотря вниз, видели ряд лодок, причаленных к берегу, купающуюся детвору, сверху было смешно смотреть – купальщики словно лягушата. Ирина сделала тогда прекрасную серию портретов. Было это почти 30 лет назад.

Володя Мичурин, казалось, рисовал как бог, с других курсов училища приходили смотреть, как он рисует. Спустя несколько лет мы оказались с С. Ч. (Череповым) или с Т. Еникеевым[20] на месте дома, в подвале которого когда-то жил Мичурин. Бульдозером была выровнена земля на месте дома, среди комьев земли торчали клочки мичуринских гениальных рисунков. Вова ещё был тогда жив, и если бы не пил, то, возможно, смог бы преодолеть вечную борьбу между формой и цветом, но ничего, кажется, ему уже не удалось сделать.

Изредка я навещал Зинаиду Ивановну Елгаштину, в свои далеко за 70 годы она продолжала делать «эксерсайз» – упражнения. Её было интересно слушать, прекрасный правильный русский язык, голос, подобный журчанию лесного ручья с перекатывающимися камешками на дне. Боже, что она знала, кого она знала! Её глазами, её светлой памятью… я «погружался» в начало века, в конец XIX века… В Елабуге Шаляпин сидел на сходнях и плевался семечками, болтая обнажённой ногой. Прачки с интересом смотрели на красавца и его ноги… (На Коровинском портрете у Шаляпина неправдоподобно аппетитные ляжки[21]. – Мои примечания).

«Что же вы никогда не принесёте мне кусочка хлеба», – сказала мне однажды З. И. Я был ошеломлён, я не мог подумать, что Зинаида Ивановна голодает, ринулся на улицу в магазин. «Я вас больше никогда не увижу?» – спросила З. И. меня в 70-м году, я уезжал в Ригу учиться… (З. Ивановна прожила ещё, кажется, несколько лет?) Мальчишка, шалопай – я прибегал к Елгаштиным, Зинаида Ивановна просила меня повесить картину ровно. У неё висели на стенах картины Богаевского, Туржанского, М. Волошина[22] (с которым она была дружна и признавалась мне, что с ним была у неё любовь), она оставила замечательные воспоминания о нём. Однажды я забежал к Елгаштиным – на столе лежало недописанное письмо – Зинаида Ивановна сказала мне, что по просьбе (Русского музея?!) она пишет воспоминания о Волошине. Кто такой Макс Волошин, тогда я ещё не знал. З. И. дождалась как бы второго рождения и известности Волошина – выпущена была музыкальная пластинка «По волне моей памяти» с его стихом[23]. Акварели Фонвизина[24] З. И. почему-то прятала в сундучке… За стеной, а вернее за закрытой многие годы дверью, был коридор и парадный выход на улицу, в коридор можно было попасть через другую квартиру жильцов Нехаевых – родственников тех самых «революционеров» с Нижегородки[25]. Там, вероятно, за этой дверью, по крайней мере, раз проходил когда-то Ленин. На другой стороне улицы, на углу Аксакова и Пушкинской, стояла церковь, в подвале её прятали «заговорщики» прокламации. Каждой весной и после сильного дождя на каменистом бугре в саду и на грядках я находил литеры – свинцовые отливки шрифтов. Отец мой говорил, что на этом месте в нашем саду когда-то стояла каменная баня – там, вероятно, и печатались прокламации. Как всё было смешано-перемешано… Дом купца Козлова, Кожухины.. Обыски в доме Козлова – он покрывал заговорщиков. Родственница Козловых оставалась одна после революции, уже в 1930-е годы, боясь за свою жизнь, передала моей бабушке Ядвиге на хранение наволочку с дореволюционными открытками – химеры Нотр-Дамского собора, улицы и площади Парижа, Женева, Италия – я часами разглядывал эти сотни открыток, датированных примерно с 1903 по 1932 год. Красивая была серия билибинских открыток с белой заставкой на рисунке (для пожеланий!).

<…> На одной открытке были изображены цветущие дали, снятые фотографом с террасы (кажется, о. Капри), по времени – начала века. На ней был сопроводительный текст, адресованный Козловым-Кожухиным: «А я вспоминаю какой-то ужасный забор над обрывом Случевской горы, помнишь ли ты…?»

Я тоже был озадачен, но потом вспомнил, что парк был огорожен высочайшим забором, чтобы господа в подпитии не летали на крыши домов, стоящих внизу на набережной улице, да и просто камнепады случались нередко. Да и вся Уфа по склонам держалась в буквальном и переносном смысле на старых железных кроватях, которые после эксплуатации закапывали, чтобы удержать грунт.

<…> Открытки Козловым, Сперанским, Кожухиным – далёкая загадочная для меня жизнь неизвестных людей. И тут же… Ленин.

Тихая угасающая жизнь Елгаштиных – Фокин, Дягилев, Волошин, Шаляпин, балет и террористы за стеной… «Что хочу, то и делаю», – сплевывая сквозь зубы, проговаривал отцу Пашка Нехаев, сунув руку в карман, доставал пугач и оглушительно стрелял. Во дворе к 1 мая украшался кумачом грузовик, принадлежавший тут же расположенной конторе «Башкинопрокат». Красились белой краской колёса. Ревели из динамика марши. Нашу веранду со старой гнилой берёзой писал маслом интеллигентного вида художник. Конечно, это был Тюлькин[26]. В одну калитку ходили к Елгаштиным А. Эрастович и Домашников[27], потомки террористов Нехаевых, внук крупнейшего экспроприатора экспроприаторов Ян Юлианович К. – дед мой был ещё в 1905 году выслан из Риги… Эту же калитку в садик открывал и Р. Нуриев[28].

Над крышей нашего мезонина пролетали пассажирские серебристые «дугласы», переиначенные в По, или Ли, или Гу. Мальчишки играли ещё в красных и немцев, а я верил, что кто-то видел настоящий немецкий самолёт, пролетевший с фашистским знаком… Детство. Время, когда воздушные шары летели только вниз, а шляпы канотье были лишь в кино. Время жаркого лета, долгой-долгой зимы – Пушкинскую задувало снегом, к краю городского обрыва, к татарскому (Мусульманскому. – Прим. ред.) кладбищу – здесь всегда было больше снега, чем где-либо. В Уфе в 1985, кажется, году я совершил зимой уфимскую кругосветку за 4 часа. Ночью в 12 (жил я в то время снова на Пушкинской рядом со своим домом детства) я спустился по ул. Гоголя вниз в Архиерейку (обрыв на Гоголя, пожалуй, самый безумный – особенно в гололёд и дожди. Везёт же Н. Гоголю – даже в Уфе есть улица его имени, страшнее которой нет. «Ты подведёшь меня под гоголевский тупик…» – говорили в своё время. Там, в тупике, мой дед с бабкой осуществляли подкоп под тюрьму и побег политическим, там по садам полицейские этих беглых отлавливали). <…> Спустившись в Архиерейку, я дошёл до Сутолоки и завяз по пояс в снегу, потом берегом прошёл Золотуху, минуя пещеру, поднялся от колодца садами в старый город, завернул низиной к Революционной, прошёл её до Аксакова, спустившись оврагами, прошёл Нижегородку по железной дороге и поднялся по Трактовой, и всё за 4 часа.

Вот написал и думаю, чего-то я накопил много, но так уж спрессовалось всё то, что помнится. Время 1950-х годов тянулось медленно, скучно, сонно, скучная Уфа, снег, снег, дожди, ничего, кажется, не происходило, а я вот написал какую-то идиллию. Примитив-наив.

<…>

«Страшная» улица Гоголя ещё и тем мистична, что вы не найдёте её настоящего конца, улица упирается в заводское здание им. Кирова, и нужно обойти стороной, чтобы выйти к обрыву опять-таки на ту же ул. Гоголя… Такова же участь и Н. К. Крупской (проходит через мой двор по Революционной № 55) – улица заканчивается почти при пересечении с Достоевского, а затем возникает в овраге за стадионом – теперь эту улицу доломали совсем и засыпали, а одно время я же туда лазил… Улица Крупской была одной из самых трущобных и вместе с тем… мостики над шумным грязным ручьём, крутизна, домики над обрывом и ниже – посередине Крупской тёк уже постоянный грязносмрадный поток, через этот поток были проложены кое-где мостки, кое-где на них сохли штабелями дрова, сортиры нависали (будками) над потоком, кругом бегали куры, застывшим взором козы провожали прохожих, собаки бились в истеричном лае в подворотнях. Какой нормальный мог зайти сюда? Разве что почтальон, и тот должен был знать все эти раздвоения реальности – по одну сторону шумящего потока нечистот дома были под названием ул. Крупской, а по другую сторону ул. Набережная. Поток вскоре скрывался, уходил под землю, а ул. Крупской снова возникала, уже восходя к ещё большей помойке под названьем Собачья гора.

Вот такие турпоходы. Ещё один – в обвал по Коммунистической – я водил друзей, но там овраг кончался Нижегородской церковью. Такие походы очищали душу от накопившегося возмущения и раздражения происходящим. Ну как, например, было лет 20 тому назад не постоять у обрыва Коммунистической! Реальность сегодняшнего дня ещё может нам преподнести такие бездны… Мальчишки играли человеческими черепами на кладбище в футбол (р-н Сельхозинститута, ближе к заводу… Там теперь крест – перекрещение нескольких трамвайных путей, тоже себе «памятник»).

1996, февраль

Знакомая с детства акварель Девлеткильдеева[29] «Девочка в голубом».

Кажется, эта «девочка» однажды экспонировалась в (Монреале?)... Давным-давно. Вспоминаю этюды Лежнева, Бурлюка[30]. Здесь, в NY, я такого Бурлюка не видел. Мне рассказывали, что Бурлюки жили здесь бедно, купили, правда, крепкий с каменной стеной дом на Лонг-Айленде, но реальность давно была тяжела. Этюды Девлеткильдеева я видел в одном доме в Уфе – этого дома уже нет, сосна ещё рядом стояла лет шесть тому назад, почти на углу Кирова и Цюрупы (вот ведь, я уж забыл, кто такой Цюрупа?). Было это в 1968 году, осенью, я понимал, что дела мои плохи: рисунок, живопись – всё плохо, я стал фанатично заниматься над собой, что привело, в конце концов, к нервному истощению. К ноябрю я ещё волочил ногами и решил перенести хоть часть работы на свежий воздух, стал писать этюды, и вот однажды я зашёл во двор, где, окружённый фруктовыми вишнёвыми деревьями, стоял особняк с мезонином. Сырая тропинка, отливающая серебром и фиолетовым, вела к дому. Я расположился писать. Встретив женщину, проходящую мимо, узнал, что в доме на первом этаже живут две старушки, у которых есть иконы, а я интересовался иконами – не на продажу, естественно. «Но старушки эти, малость, не в себе», – предупредила меня женщина.

Сгущались сумерки, крыша мезонина ещё сверкала в последних лучах заходящего солнца, но быстро легла тень, и я, свернув свой этюдник, постучался в боковую дверь особняка. Мне открыла дверь старушка в зимней шапке-ушанке на голове. Я представился сотрудником музея Нестерова (господь простит!). Старушка, тётя Соня, ввела меня в прихожую, служащую кухней, и тут меня объяла оторопь… Помещение было совершенно черно. Соня объяснила это тем, что у них дымит печка… Света в доме не было. В овальных полукружьях окон светился ещё осенний сумеречный сад, а в доме был крах и ужас. Несчитанное количество кошек сновали, сидели, прыгали и цапались друг с другом. При входе я обратил внимание, что на стене висели часы… часы без стрелки и остановившиеся бог весть когда, и словно они были символом остановившегося мгновения или вечности… Там же, рядом, в прихожей стоял стол, а на нём в беспорядке валялись книги, главным образом учебники русского языка с исписанными обложками (корками) и титульными листами странными, не связанными между собой словами и обрывками фраз. «Бред какой», – подумал я. Но последующее было не менее странным. Соня пропустила меня вперёд – я заметил в самом углу (гостиной) подсвеченную лампадкой икону. В сумерках я не сразу заметил – в центре комнаты стоял громадный стол, а на столе укутанная в одеяло лежала неподвижно ещё одна пожилая женщина – она была парализована. «Это моя сестра», – сказала т. Соня. Около окна я увидел старинную фисгармонию, поблескивала клавиатура… Кроме всего этого, у стены стоял шкаф или трюмо со старой потускневшей серебряной амальгамой зеркала. Всё покрывала паутина, а в углу трепетал огонёк светильника, освещая икону.

Позже я узнал, что сёстры, живущие в этом низком первом этаже дома, когда-то (до 1917 года) были владельцами этого дома. После революции сестёр послали жить на место служанок (вниз).

Дом этот под сосной стал местом моего притяжения. Я приносил изредка какие-то имеющиеся у меня деньги и, чтобы не смущать бедных старушек, что-то покупал у них – ничего ценного, кроме того, что я описал, у них не было. Однажды я спросил Соню, почему бы не починить стол в прихожей – у стола не хватало одной ножки. «Нет, нет, не нужно», – неожиданно возбуждённо забормотала старушка. Я заметил в её скрипучем голосе тревожную интонацию. «Это старая история», – ответила нерешительно т. Соня, когда я попытался выяснить, в чём дело, почему бы не наладить стол?.. Над столом в простенке между окон висели небольшие этюды К. А. Девлеткильдеева, писанные, вероятно, где-то на юге, в Крыму, возможно.

«Мы дружили в молодости с Касимом Аскаровичем», – сказала т. Соня. Я же снова переспросил о причине нежелания ремонтировать стол, и тогда старушка медленно, неохотно сказала: «Это страшная история, и лучше всего этого не касаться». – «Да в чём дело?» – пытал я… и узнал следующее.

В свои молодые годы сёстры дружили с Девлеткильдеевым, и тогда было модно устраивать ночью сеансы спиритизма, вот и приходил Касим Аскарович в гости к сёстрам на сеансы и иногда брал с собой слепого мальчика – особенно в присутствии слепого сеансы были «удачными». Соня поведала мне, что однажды в полночь в присутствии слепого мальчика, за этим именно столом сидя, Касим Аскарович обратился с вопросом к… столу и попросил его проявить свою силу или явление, и тогда стол пришёл в необычное волнение, затрясся и прогудел: «Вынесете икону!» Когда же спросили почему, стол ответил: «Тогда я вас всех задушу!» И тут случилось необыкновенное: захлопали ставни, по комнате стали летать подушки, собака тоже летала и прыгала на стол, стол ходил ходуном, и вот тогда и отлетела ножка от него… Все были объяты паникой и на этом всё прекратили. Я в запальчивости сказал, почему бы не попробовать снова, но т. Соня медленно и с волнением сказала: «Нет, это очень тяжёлая, опасная сила и принесёт несчастие – лучше не трогать и не пытаться».

Вскоре я уехал учиться в Ригу, но, приезжая в Уфу, бывал изредка у З. И. Елгаштиной, и та подтвердила, что знала т. Соню ещё молодой, что та была учительницей русского языка, но душевная болезнь её изменила. Я вспомнил, что т. Соня говорила о Девлеткильдееве как о человеке сверхчувствительном. Однажды, в поисках квартиры, он поднялся по лестнице на верхний этаж одного дома посмотреть комнату, но не мог долго находиться там и при выходе спросил хозяйку: «Что тут произошло?» Хозяйка была сильно сконфужена и призналась, что месяц назад в комнате наверху повесился студент…

С тех пор я так более и не бывал у т. Сони, в то время ломали дома в р-не Кирова, сломан был и дом с мезонином, осталась одна сосна как примета и всё, что было, ушло в небытие…

Года два прошло с того момента, когда я получил от Ж. Винокурова[31] видеокассету с записью-репортажем из Уфы, голоса друзей, но около года я не мог переписать кассету на американскую систему TV[32], а когда переписал и посмотрел – к сожалению, большая потеря качества, то увидел словно во сне ворота своего дома детства, веранду со стороны дворика З. И. и М. Н. Елгаштиных, заснеженную Уфу, почти ничего не узнал, всё действительно как во сне и всё так приземлённо низко. Вот тебе (думаю) машина времени – не дай бог попасть не в своё время, назад или вперёд, а я всё экспериментирую с этим… Но, думаю, без прошлого, во-первых, не было бы всех нас, а забыв прошлое, как мы можем строить будущее? Ведь для всего, что течёт в пространстве и времени, а это и есть мир, нужно знать точки отсчёта, тогда можно понять расстояние, соизмерять себя с прошлым и настоящим, чтобы смотреть в будущее не слепым котёнком или въезжать во всё, не различая ценностей и давя всё без тени сожаления, – всё это кончается быстрым вырождением, а не возрождением! Я не желаю никому прослыть новым Чингисханом, Наполеоном или ещё кто там прёт сюда..?

<…> Альмира, записки мои вынужденно будут отрывочными, но в этом, может быть, и есть возможность составить из них коллаж (пишу мелко – здесь в US[33] привык особенно, да и всю жизнь в дороге... т. к. в письмо много не втиснешь). Пишу, конечно, конкретно, на Родину, в Уфу, так как город моего детства и юности всегда останется для меня главным адресом, а он предстаёт предо мной часто в своей зимней серости поверх заснеженных бугров над молчаливо стоящими рядами вдоль дорог столетними деревянными домами старой Уфы, поверх столбов фонарей – словно лечу я мимо Чёртова городища, за обрыв над стылой водой Уфимки, в даль поймы реки к сизо-дымчатому силуэту Ногаевской горы…

И оживает сразу Михаил Васильич – бакенщик из-под Нагаево, – покашливая, дымит из-под рыжих усов самокруткой (козьей ногой). Николая II напоминал он мне. Тикают мерно ходики в избе, в углу все родные-святые-фото, крашеная зелёная стена у печи с лавкой, жужжание пчелы, случайно попавшей меж маленьких створок окна, запах воска и мёда, печной золы, душистых сушёных трав, махорки и сырости болотистого заливчика перед домом. От реки, кроме гвалта птиц ранним утром и лягушек в болотце, два раза в день доносится глухой рокот речных трамваев под названием «Кречет», «Кобчик», курирующих из Уфы до Охлебинино и обратно. Вода в Белой чиста, и было видно дно на несколько метров – по дну, оставляя дорожки, ползали перловицы (ракушки створчатые), а в искрящейся на солнце воде, лучисто переливаясь с зелёной густотой страшной глубины, видны были мотающиеся из стороны в сторону, словно ведьминские космы волос, ветви речных водорослей, тянулись длинными стеблями на поверхность воды жёлтые кувшинки, а над миром покоя и одиночества слышен был лишь писк стрижей и размеренный «чет» кукушки. Мой корабль, старая лодка деда М. Васильича, протекал. В разогретой солнцем луже на дне лодки был свой мир, другой, и это поражало – мир в мире. В лодке на дне был обычно песок (словно берег), банка, чтобы выливать скопившуюся воду, несколько ракушек, между ног плавал лягушонок, случайный пассажир, мальки рыб. Двойной мир – я, корабль, и мотор, и капитан – свободен, но столь мал и одинок перед другим, огромным миром, зримым, реально простирающимся передо мной, надо мной и под моим кораблём, тая опасность, и весь этот мир, возможно, тоже может быть лишь ничтожной частицей чего-то большего… <…> Там, за тревожащей меня стремниной реки, на другом берегу, остались мои отец и мать, а я, мальчик лет 7–9, скрываясь от всех, плакал от любви и сознания неизбежности остаться когда-нибудь в одиночестве (точнее – потерять близких…).

Оттолкнув с песчаной косы лодку, сев за весла, смочив уключины в воде, чтобы не скрипели, плыл обратно, домой к близким, направляя курс лодки чуть выше по течению дома Васильича и по корме держа ориентир. Перелёт через Атлантику требовал меньше усилий и переживаний, чем переправа через казавшуюся тогда громадной реку, но отец меня учил ничего не бояться в природе, не проявлять своих чувств – балтийский характер. Однажды на охоте нам пришлось с отцом заночевать в поле, был конец октября, накрывшись отцовским полушубком, мы расположились от ветра у полуразрушенной стены скотного двора, а проснулись утром от тишины под слоем снега.

Так однажды в конце августа, в сумерках, в р-не Кабаково, когда костёр уже догорал, а я стал подрёмывать, услышал голос отца и, вскочив, увидел, как по небу летел совершенно беззвучно невероятно громадный сигарообразный аппарат. Отдельные искры отлетали от корпуса его, а за хвостом аппарата шёл зеленовато-голубой шлейф плазменного свечения. Мы стояли с отцом и не могли ничего сказать друг другу. Только через много лет я спросил отца о том странном случае. Да, это было, но аппарат этот не был создан человеком. Если читающий эти строчки не верит в то, что я пишу, то вообще больше ничего и далее читать нет смысла, т. к. то, что я пишу, было на самом деле…

<…>

Безжалостной рукой – росчерком пера уничтожили Троицкий собор[34] в Уфе, к которому по заросшим полынью колыхающимся ступеням вверх привёл меня отец. Он был пуст, разграблен, ржавые ворота, остатки фресок, хлопанье голубиных крыльев внутри собора среди ангелов, помёт на каменных плитах… – собор этот простоял бы ещё много веков, его не могли взорвать сразу, взрывали по частям, лебедками и тросами растаскивали куски. Вы думаете, что я ушёл весь в прошлое – нет, просто человек, похабно пренебрегающий прошлым, не будет иметь будущее. Меня не радует новая архитектура, как радовали в наивном детстве постройки новых хрущёб, стеклянные двери в сварных железных рамах – дикое подобие «современности». Что можно противопоставить наглости, варварству, безразличию, дикой силе сегодняшнего дня? Я не нашёл сил в России противопоставить себя этому, со мной остаются лишь факты и память, духовность, пережитая мной и сохранённая. Можно ли сохранить это в моём поколении? Или время хама наступило? Но я, выкраивая какие-то кусочки своего свободного времени, пытаюсь оставить хоть какой-то след. Не жду похвал, нет причин – пишу спонтанно. Я уже не бегу за сиюминутным, новым – неинтересно, не всё новое стоит того, чтобы ему поклоняться и маниакально верить в «прогресс», аванград! Нет рецепта, постмодерн – дутое фальшивое кольцо, дешёвка, как последующие после Хеопса пирамиды. Внешне тяжелы, а внутри песок… Песок на песке.

<…>

А деревянная Уфа? А где вы в US найдёте хоть что-нибудь подобное по крепости деревянной старой Уфы? Фанера, стружечные и картонные плиты. Конечно, есть парадокс в моих словах – Манхэттен вырос из маленького форта… Я смотрю и восхищаюсь грандиозной панорамой NY, и я современник этого… Я вижу дерзновения архитектурного таланта и свободу духовных идей. Когда-то А. Э. Тюлькин сказал: «Привыкнем, почему так мы сопротивляемся засилью кирпичных построек?» Но что это были за постройки! Видите разницу – в середине 1930-х годов в Уфе почти ничего не было построено, кроме «будущего, прошлого» Совета Министров, гостиницы, «Дома профсоюзов»?[35], Почтамта – кажется, на месте маленького шляпного салона, где в 1916 году можно было купить новинки из Парижа. Я представляю (с одной стороны), что сейчас, вероятно, можно в Уфе купить западную марку автомобиля столь же просто, как и до революции – самолётный мотор на торговой площади. Так и хочется сказать по-английски Take it easy! (Относись легче, осторожнее, поаккуратнее – примерно так оно по смыслу значит). Но разве нам остановить процесс, абсцесс, шок… Не рано ли радоваться и веселиться?

Более всего волнует судьба людей, людей, а не рвачей. Честно – не хочется всего этого видеть... Не радует меня это совершенно непродуманная «левая революция»… И ностальгии по прежней власти у меня... И что же завтра? Уже сегодня я эти лица наизусть знаю, в том числе и любителя играть с гранатами с детства (четырёхпалый от этого) ЕБН[36] – немногим лучше. «Культура абаждёт!» – кажется, изрек ЕБН ещё в 1991 году. Я не вижу трезвого голоса с Родины, словно все молчат, также как и в 1976–77 г., когда я уезжал из Уфы.

Тяжело, морально тяжело убеждаться, что нет в мире справедливости. Лишь шкурный интерес побеждает всё, и это крепко – это единственно крепко… И Гайдар[37] мне противен, не знаю, сколь он действительно умён, дед его (снова какой-то парадокс) и книги хорошие писал, и дерьмо – не мог никогда взять и прочитать «Мальчиш-Кибальчиш» – какая фальшь. Вероятно, безрассудство и жажда что-нибудь состряпать, покрутить, сломать. Никто не объяснил, что ждёт в будущем народ! <…> Вот я думаю: пока в России не поймут, что нужно тяжело вкалывать всем, чтобы что-то изменить – ничего не выйдет. То, что мы делали в России за месяц, тут, в US, приходится делать за несколько дней. Может, поэтому в US всё так отлажено.

1996, март

М. Волошин, видевший своими глазами всю мерзость происходящей в России революции, удивительным образом сохранял цельность восприятия, что, безусловно, давалось ему благодаря цельности натуры, глубокому знанию истории и умению творчески переплавить факты с видением происходящего как части целого. А целое – это, скорее всего, природа – природа молчаливо и беспристрастно терпящая, успокаивающая. Так, чтобы успокоить свою истерзанную душу, человек обращается к богу и выговаривает ему свою печаль или идёт в горы, в степь, в море, и всё мрачное, непреодолимое отступает перед вечностью мира. «Пантеизм» восприятия мира заложен в человеке, нужно не терять этой связи и части этого целого в самом себе, и тогда в любом положении человек может остаться над текущим, остаться соучастником Творца. Не слежу за складностью того, что пишу – это просто именно такая попытка моего приобщения к постижению себя и самовыражения. Не имеет значение, пишу ли я картину или какие-то строчки – не это важно, важно жить в осмыслении происходящего, это и есть творческий процесс. Дар, данный с рождения человеку, наблюдать мир – это уже само по себе дар божий, но реальность этого мира – постоянная борьба за выживание, на всех уровнях, с начала цивилизации и до её кончины. Я давно перестал делить труд физический с трудом мысли – всё должно быть едино.

Красные холмы на западных границах, останки доисторических островов, вставших сосками земли Раевки, чёрная земля долин, сизые лесистые горы, родники в скалах – я уже давно осознал свою слабость и смерил гордыню, я падаю на колени в твою густую траву – моя родная Башкирия… Мы не считаем, сколько дождей пролилось в нашей жизни, сколько ценностей мы потеряли. Сможем ли мы, устав нравственно, сказать свое слово? Нужны ли мы кому-нибудь? Что ценного по кусочкам собранного осталось в нас? Одиночество пустынника, странника – мне судьба… И все мы таковы в этом мире. На моей ладони лазуритовый шарик, купленный у пакистанца на базаре, я кручу его и всматриваюсь в его синеву, блески минерала, белые сгустки облаков – такой выглядит Земля, если её наблюдать со стороны. Я не хочу предвещать расселение людей по вселенной – бредовая мысль – распад сознания – свобода физического преодоления пространства – худшая тюрьма нам. Остановить мятущийся мир в злобе и мести, заняться тяжёлым каждодневным трудом у себя дома – единственный шанс выжить. Не хочется смириться только с тем, что, возможно, уже поздно, поздно нашему поколению, но, возможно, рано ещё будущему… Что вслед за письмами моими произойдёт в России – не знаю. Молчание, молчание, никто не ответит мне.

1996, апрель

С высоты площадки 110-го этажа небоскреба Торгового центра открывается фантастическая панорама NY. Видны все районы города. Если смотреть на север, прочертив взглядом весь (мегаполис), многоликий, похожий на сверкающие друзы горного хрусталя средний и верхний Манхэттен с вкраплениями зелёных пятен парков и скверов – далее в дымке теряются окраины Бронкса, очертания возвышенностей и долин Хадсон-ривер (Гудзона), а на юг, прямо у оконечности нижнего Манхэттена, где стоят два близнеца-колосса Торгового центра, внизу видно, как сливается Гудзон (Хадсон) с Ист-Ривер, образуя залив и выход к Атлантике. Внизу, словно лужа под ногами, воды залива бороздят маленькие паучки – катера, оставляя за собой белые полоски вспенившейся воды. Судёнышки-букашки, кажется, снуют себе туда-сюда без видимой цели по зеркальной глади. В стороне океана видны дали Бруклина и полуострова Кони-Айленда – тончайшей паутинкой кажется 2-километровый мост Верразано, связывающий Бруклин с островом Статен-Айленд. По сравнению с Манхэттеном с его бесконечными «хрустальными» каменными осколками, пирамидами и шпилями, архитектурные формы Бруклина и Квинса[38] лежат полого, тихо, полого переходя в предместья Лонг-Айленда. Под ногами же вся широта города в причудливом рисунке архитектурного одеяла, что покрывает краями сумеречные взгорья. Солнце тонет в рыжеватой воздушной купели предместий Нью-Джерси, что начинаются сразу за Гудзоном. Воздух свеж, синее небо уже ничем не заслонённое… Ты стоишь на вершине пика самого центра цивилизации и испытываешь волнение и ощущение полёта. Между тем я заметил, что дерзновение человеческого гения, воздвигнувшего эти уникальные архитектурные формы, рождает и новое желание не перечеркнуть и подняться ещё выше – такая жажда творчества бывает, когда соприкасаешься с высоким искусством и хочется самому сделать нечто такое же и ещё большее… На душе при этом становится радостно, хочется смеяться, и словно в опьянении возникают взбалмошные мысли – сигануть в поднебесье…

Мир иногда кажется такой каруселью (частью всеобщего хаоса, что по существу верно, если подходить к нему с точки зрения Кеплера и Ньютона, по давно открытым законам физики высчитываются до сих пор орбиты планет, спутников Земли). Тут нужно быть в такие моменты предельно собранным, так как человек – частица этого мира, мысль его и хаос окружающего – это, по сути, мой внутренний хаос, но познанный моей смятенной душой, т. е. нужно упорядочить свою душу, найти в ней здоровые ритмы, и тогда в этой организации, как на картине в [неразб. слово], сначала кажущаяся абсурдом какофония становится понятна, гармонична. Фильм «Монолог» – один из редких примеров российского киноискусства – шедевр, актёры Глузский, М. Неелова, это то, чем я только что был озабочен…!!

<…> «Поехали в город» – говорят жители Бруклина или Квинса, когда собираются ехать в Манхэттен. Ну, а если с высоты Торгового центра смотреть на весь NY, то вполне можно себе представить, все так и в масштабах, словно стоишь на крутом берегу Белой у татарского (Мусульманское. – Прим. ред.) кладбища и видишь – вон Старая Уфа, вон гора Чесноковская, а вот, тая в вечно влажной долине реки Дёмы, ставшая уже частью города, бывшая железнодорожная станция. Смотришь на голубеющую тень Чесноковки и представляешь, что за горой (знаешь!) идут чёрные лесные озёра, мужики с топорами стоят у околицы – не пущают никого далее… Страшное слово «ящур» – очередная глупая затея Н. Хрущёва[39] (согнать скот в один большой хлев на бетонную подстилку) – обошлась народному хозяйству дорого.

Ну, а я на велосипеде в объезд, мимо Чесноковской скалы, где добывали алебастровые глыбы, узенькой тропочкой над обрывом р. Белой, к устью Уршака лесными дебрями, где лоси драли по весне кору, еду рыбачить… Где я только ни бродил, мне и сейчас очевиднее всё представляется, чем призрачный, неуловимый во времени экран TV. Я и не смотрю совсем TV – неинтересна вся эта мишура, при этом «там» меня не было и не может быть, так зачем и всё это смотреть? Тут нет творческого личностного участия… Тут я вспоминаю и позволю себе наглость привести один пример. Однажды ведущий TV-программы «Клуб кинопутешествий» Сенкевич[40] спросил философа, интеллектуала, историка и религиозного мыслителя Сергея Аверинцева[41], как ему нравятся «сюжеты клуба». Тот отвечает: «Не знаю о существовании такого клуба». – «Как так?» – удивился Сенкевич. Аверинцеву пришлось объяснять, что он не смотрит телевидение… У него и телевизора нет. А зачем ему, Аверинцеву, телевидение, если у него знания энциклопедические, в доме уникальная библиотека. Простите, я себя, конечно, не сравниваю, но я действительно не люблю участвовать в том, что происходит помимо моего участия, и всё это такая рутина…

<…>

Заметки мои могут заинтересовать мало кого. Кусочки, крохи, нет линии, да если и есть, то её могут воспринять как ностальгию пенсионера, хотя то, что я пишу, непритязательное, но оно то, что всегда было со мной, с самого начала я старался всё запомнить. Это уж моя, вероятно, участь с детства. Вот лишь названия: Алкино, Тукран, Дурасовская мельница (Куропатов-Куроедов, реальное лицо из аксаковских произведений), мавзолей Хусейн-бека в Чишмах, холмы Раевки, Давлеканово, Караидель, Магинск, Юрюзань, Белокатай, Бураево, Белорецк, Кага, Бурзян, В. Узян, разрушенный хутор Солёный в верх. р. Сим, Янгантау, Миньяр и Биянка, Уршак и Дёма, Аша и Камышлы, Бирск – за этими поэтическими названиями для меня очень многое стоит. Видения эти не могут, кажется, быть основой в живописи, хотя сама пространственная их длительность, расчлененность и соединение одного с другим близко и реализуется в картинах, но тут у меня «табу» – я не изображаю конкретных по масштабам образов. Конкретика убивает всеобъятность, космичность стихии – стихии огня, воды, земли и… времени. Мне нужны горизонты как абсолют и структуры, сплавленные с этими перспективами. Приметы жизни биологической, антропоморфной я отпечатываю геометрическими элементами, т. к. это более характерно для сути человеческого рационального поведения на расстоянии, хотя вся иррациональность цивилизации явна, все же со стороны борозда плуга по границе поля с высоты смотрится неправдоподобно геометричной. Может быть, так и человеческая жизнь в целом.

[1] Тексты писем откорректированы. Даты не проставлены, так как не во всех письмах есть точные числа и даже месяц, или же одно письмо писалось на протяжении нескольких дней-недель. У некоторых писем отсутствуют отдельные листы. Автор подчёркивал отрывочность своих текстов, возможность повторов. Одна тема или рассказ о конкретном событии имели порой продолжение в последующих письмах в виде вставок. Тем не менее в публикации отрывков выдержана хронологическая последовательность писем. В сносках к письмам – комментарии составителя.

[2] Сокращенное от street – «улица».

[3] Шестая авеню, также известная как Авеню Америк. AVE – сокращение от avenue, что значит «улица», притом широкая.

[4] Empire State Building – 102-этажный офисный небоскреб, расположенный в Нью-Йорке на острове Манхэттен, на Пятой авеню.

[5] Запад.

[6] Hudson River – река Гудзон.

[7] New Jersey – штат, граничащий с Нью-Йорком.

[8] «Вход свободный, большой базар».

[9] Один доллар, тридцать центов.

[10] Сокращение от New York – Нью-Йорк.

[11] Цитата из стихотворения Н. А. Некрасова «Крестьянские дети».

[12] Так в тексте.

[13] Так в тексте.

[14] Древняя Венгрия – гипотетическая прародина венгров.

[15] Так в тексте.

[16] Кибальник Ирина Фёдоровна (1940–1995), график, в 1951–1970 гг. жила в Уфе, преподавала в Уфимском училище искусств. С 1970 года жила и работала в Москве.

[17] Елгаштина Зинаида Ивановна (1897–1979), балерина (ученица В. Ф. Нижинского), танцовщица 1920-х годов, художник-аппликатор, кукольник, работала в Уфимском художественном музее, Уфимском кукольном театре.

[18] Елгаштина Мария Николаевна (1873–1966), мать Зинаиды Ивановны, художник, живописец, график, работала в Уфимском художественном музее, Уфимском кукольном театре художником и режиссёром.

[19] Сокурсник Яна Крыжевского по учёбе в Уфимском училище искусств.

[20] Сокурсники по учёбе в Училище искусств.

[21] Имеется в виду портрет певца Фёдора Шаляпина, написанный Константином Коровиным в 1911 г.

[22] Богаевский Константиин Фёдорович (1872–1943), живописец-пейзажист из Феодосии; Туржанский Леонард Викторович (1874–1945), художник-импрессионист; Волошин Максимилиан Александрович (1877–1932), поэт, переводчик, художник-пейзажист, художественный и литературный критик.

[23] Альбом композитора Давида Тухманова, 1976 год. Композиция на стихотворение М. Волошина «Я мысленно вхожу в ваш кабинет» (исполнитель Мехрдад Бади) открывала пластинку.

[24] Фонвизин Артур Владимирович (1883–1973), живописец-акварелист.

[25] В честь уфимского революционера Нехаева Сергея Георгиевича (1879–1924) названа улица в Нижегородке.

[26] Тюлькин Александр Эрастович (1888–1980), уфимский живописец.

[27] Домашников Борис Фёдорович (1924–2003), уфимский живописец.

[28] Нуриев Рудольф Хамитович (1938–1993), артист балета, балетмейстер.

[29] Девлеткильдеев Касим Салиаскарович (1887–1947), художник, живописец, основоположник изобразительного искусства в Башкортостане.

[30] Лежнёв Анатолий Петрович (1888–1956), художник и педагог. Один из основоположников профессионального изобразительного искусства Башкортостана. Бурлюк Давид Давидович (1882–1967), поэт, художник, один из основоположников футуризма. В 1915–1918 гг. жил в Башкирии, в тот период Уфимская губерния. В 1922 г. уехал в Америку.

[31] Евгений Александрович Винокуров (р. 1946), уфимский живописец.

[32] Сокращенное от television – телевидение.

[33] Сокращенное от United States (of America) – Соединённые Штаты (Америки).

[34] Так в письме. Речь идёт о церкви Святой Троицы, бывшем соборе во имя Смоленской Божией матери (Смоленский собор). Стояла на территории Уфимского кремля. Снесена в 1955 г. для установления на этом месте Монумента Дружбы.

[35] Недаром название дома автор заключил в кавычки и поставил вопрос. Действительно, здесь всё не так однозначно. На месте Александровской церкви, заложенной императором Александром I в 1824 г., в 1934–1937 гг. по проекту архитектора В. Д. Кокорина было начато строительство Дома труда. В 1941 г. недостроенный корпус занял эвакуированный из Рыбинска завод. В 1980–1985 гг. здание было перестроено по проекту архитекторов Р. И. Кирайта и P. P. Авсахова и получило название «Дворец профсоюзов».

[36] Ельцин Борис Николаевич (1931–2007), президент России в 1991–1999 гг.

[37] Гайдар Егор Тимурович (1956–2009), российский либеральный реформатор, государственный и политический деятель, экономист. Внук советского писателя Аркадия Петровича Гайдара (1904–1941).

[38] Квинс (англ. Queens) – самое большое по территории (280 км²) и второе по населению после Бруклина боро (единица административного деления города) Нью-Йорка. Расположено на острове Лонг-Айленд и омывается Атлантическим океаном.

[39] Хрущёв Никита Сергеевич (1894–1971), советский политический, государственный и партийный деятель, первый секретарь ЦК КПСС (1953–1964), председатель Совета Министров СССР (1958–1964).

[40] Сенкевич Юрий Александрович (1937–2003), учёный-медик, путешественник, писатель, телеведущий, тележурналист.

[41] Аверинцев Сергей Сергеевич (1937–2004), филолог, культуролог, философ, литературовед, библеист, переводчик и поэт.