Александр Кузьменков. Синдром Кандинского-Маканина

Лучше уйти на год раньше, чем на день позже. Поздняя проза Маканина – наглядное тому подтверждение. Козлодоевские похождения похотливого пенсионера были попросту скучны. Батальный эпос стал сущим кошмаром для читателя, мало-мальски сведущего в географии или военном деле: болота в горах и грузовики в голове транспортной колонны – где это видано, где это слыхано? Тоже мне, певец во стане русских воинов… А последний роман живого классика синтезировал в себе недостатки двух предыдущих: во-первых, скучен удался, а во-вторых, несуразен. Впрочем, давайте по порядку.

Время действия – конец перестройки. Главные героини – Ольга и Инна Тульцевы, дочери некогда известного диссидента. Ольга, искусствовед и специалист по Кандинскому, любит депутата Мосгордумы Артема Сигаева по прозвищу Константа. Мальчик Коля Угрюмцев, воспитанник отставного чекиста, уличает Артема в сотрудничестве с КГБ. Посрамленный Константа галопом ретируется в деревню, в глушь, в Воронеж. Инна при этом пытается его соблазнить, но безрезультатно. Конец первой части. Вторая почти дословно воспроизводит первую. У Ольги новый любовник – рокер Макс по прозвищу Квинта, непризнанный гений с недюжинными задатками альфонса. Коля Угрюмцев уличает его в краже репродукций. Посрамленный кавалер опять-таки бежит – в деревню, в глушь, в Сибирь. Инна пытается его соблазнить, но опять-таки безрезультатно. У Ольги поселяется отец Макса Сергей Сергеевич, опять-таки бывший осведомитель органов. Податься сестрам Тульцевым некуда: кругом одни доносчики, сексоты и фискалы. Похоже, чаша сия минула одного лишь Квинту, да и то вряд ли: мы-то помним, кто курировал советский рок. Тем не менее финал украшен брызгами шампанского и мажорным резюме: в России надо жить долго. Оптимистическая трагедия, одним словом.

По собственному признанию В. М., жизнь ему интересна лишь как продолжение литературы. В силу этого обстоятельства «Две сестры…» пронизаны филологическими аллюзиями. Сестры по-чеховски рвутся в Питер и по-тургеневски страждут от дефицита «высокой мысли, настоящей чести и… и… и настоящего мужского бесстрашия». Страдания мятущихся барышень описаны рублеными, истерическими фразами раннего Пильняка: «Больно клокотнув горлом, невнятное выкрикнув, Ольга убегает – туда. Скорее туда, где никого… Эти ее всхлипы, слепые вопли и слезы… где-то там… в темном, неосвещенном углу. С мокрым лицом. С сырым уже полотенцем в руках…» Не забыт и Достоевский (страсти вокруг выеденного яйца), и Льюис Кэррол (вечное, из эпизода в эпизод, чаепитие), и Беккет (монотонное повторение одних и тех же ситуаций).

В этой связи возникает вопрос: Кандинский, вынесенный в заголовок романа, – точно ли художник? Был, знаете ли, у знаменитого абстракциониста не менее знаменитый однофамилец – психиатр. Его именем названо одно из душевных расстройств – синдром Кандинского. Основной симптом названной патологии – чувство насильственности, «сделанности» собственных мыслей и поступков. Больной жалуется на то, что речь, походку, жесты и проч. ему навязывают извне. То же и у Маканина. «Две сестры…» оставляют по себе отчетливое впечатление сделанности: все действия героям навязывает автор, логику и мотивации всецело заменяет прихоть г-на сочинителя. А что вы хотели? Не забывайте: жизнь есть продолжение литературы, а потому реалии для В. М. по меньшей мере второстепенны.

Для примера разберем один из эпизодов романа – «Водометную выставку». Андерграундные художники устроили вернисаж в каком-то зале, милиция имитировала поджог, а пожарные залили неугодную живопись водой из брандспойтов. На кой ляд товарищам партократам понадобилась вся эта дурная вакханалия с пожаром и потопом? Чтобы потом ремонтировать помещение за счет бюджета? Да и был ли резон стараться в отдельно взятом зале, когда неформалы беспрепятственно оккупировали весь Арбат?

Все остальное примерно того же свойства: ребус без разгадки, шифр без ключа, сплошная езда в незнаемое. Зачем прекраснодушная Инна вешается на шею моральным уродам? Отчего дебиловатый троечник Угрюмцев изъясняется отточенными сентенциями на манер Ларошфуко? Почему идеалом для высоконравственных Тульцевых стали графы Орловы – предатели и нарушители воинской присяги? Откуда у нищей Ольги деньги на суперсовременную студию, напичканную всяческой техникой? Но пути автора неисповедимы; наш гений – закадычный парадоксов друг: абсурд в числителе, условность в знаменателе. Книга по всем швам прострочена настойчивым рефреном «как бы»: «как бы свой», «как бы противостоят», «как бы ближе к народу», «как бы на пробу» и проч., – за что ни возьмись, все приблизительно. Зато сколько недомолвок, смысловых пустот, какой простор для интерпретаций!

Бесспорны и однозначны здесь лишь фактические ошибки. К сведению уважаемого Владимира Семеновича: Мосгордума была сформирована в декабре 1993 года, а в перестроечные времена столицей правил Моссовет. Сотрудничество с КГБ вовсе не препятствовало политической карьере – тому в истории мы тьму примеров слышим. Однако хватит придираться к мелочам. Мы же выяснили, что в маканинской системе координат первична литература. Вот о ней и потолкуем.

«Две сестры…» сработаны в лучших артхаусных традициях: читать роман невыносимо. Автор очень постарался устроить сумбур вместо музыки:

«И в голове ее, и в сердце – как в уже прожитой первой юности! Как после легкого… сладкого… южного… что там еще?.. крымского… солнечного… вина! Но…»

«Работяга или, пусть, задолбанный тощий офисный клерк. Или женщина с неподъемной авоськой… пусть они, эти трудяги, рабы, эти продавленные жизнью стулья, приостановятся посреди хмурой, вонючей улицы… прислушаются… и пусть хоть на миг… причастятся к диковатому небесному звуку современной музыки!.. Круто? Живой рок как живая вода ополоснет их загаженные души… остудит! омоет умученные, вялые лепешки их лиц. Распрямит их дневные горбы… И пусть взвоет саксофон, взвоет суперсоло! прямо хоть из мусорного бака!..»

«Мигнув во всех комнатах разом, вдруг погас свет. Как хорошо… Заодно и память отстала. Спрыгнула где-то, сука!.. Заодно с ней и ссучившиеся от долгой жизни огрызки… мыслей… осколки, остатки, ошметки… что там еще?.. Обмылки, объедки… вот!.. окурки мыслей!..»

Текст разваливается на объедки… ошметки… что там еще?.. вот! огрызки… Описания вырождаются… в ремарки! Предложения упрямо норовят стать назывными!.. Рваный, астматический ритм выматывает. В глазах пестрит от бесчисленных… к месту и не к месту… многоточий и восклицательных знаков. Умученный, вялый читатель… недоуменно стонет: за какие грехи мне этакое зверство?! Но…

Но осколочная, дерганая стилистика с хаотической сменой планов и ракурсов не имеет внятного объяснения. Как и жанровое зависание текста между прозой и драматургией: минимум действия и максимум прямой речи, – события здесь имеют право на жизнь лишь в пересказе. Как и назойливая инвариантность двух частей романа (повторение – мать учения, так, что ли?). Какую такую задачу В. М. решал столь затейливыми средствами, понять не удается. Впрочем, и это не главное.

Хайдеггер учил, что любой текст есть ответ на некий надтекстуальный вопрос. На какой вопрос отвечают «Две сестры…» – одному Богу ведомо. За уши притянутый катарсис – «в России надо жить долго… и еще надо выйти, выйти рано» – отнюдь не проясняет дело, а запутывает еще больше.

Возможно, в России и надо жить долго. А вот в литературе задерживаться сверх меры явно не стоит. Промедление чревато синдромом… да нет, не Кандинского. Синдромом Маканина.

Из архива: август 2011 г.