№6.2025. Рашида Краснова. Родом из Венеции

Венеция – это название я не раз слышала от своей свекрови, Лидии Иосифовны Рябовой-Красновой. Она в ней родилась. В графе паспорта «Место рождения» у неё так и было написано: «Деревня Венеция Дюртюлинского района».

До сих пор многие удивляются, откуда такое название у татарской деревни – почему вдруг Венеция? Когда-то я думала, что это название ей дал ещё в позапрошлом веке какой-то чувствительный барин. В энциклопедии «Населённые пункты Башкортостана» 2022 года издания написано, что основана Венеция в 1910-е жителями посёлка Старосултанбеково. Но вот однажды свекровь вдруг стала рассказывать мне о своём детстве...

На северо-западе республики, в Илишевском районе, ближе к устью Белой, недалеко от старинной Груздевской пристани, есть русское село Андреевка, существующее предположительно с конца XVIII века. В 1897-м в нём проживал 2451 человек. Одному из них – первенцу Дмитрия Васильевича и Марии Викторовны Иосифу, тогда не было ещё и года. Позже в этой крестьянской семье появились Зоя, Нина, Пётр и Нюра. Когда Дмитрий Васильевич вернулся с Русско-японской войны после Цусимского сражения с Георгием на груди, его встретила орава подросших, проворных и смышлёных детей. Иосиф (Осип, Ося) учился в земской школе. Мальчик был способный. До Первой мировой войны он окончил Аксёновскую сельхозшколу. В 1914-м его отправили на фронт, где он попал в плен и до 1917-го батрачил на фрау-сыроварщицу. У неё он постиг секреты сыроварения и мечтал по возвращении на родину заняться этим вкусным и прибыльным делом. Убеждал себя, что и у него оно пойдёт не хуже, чем у этой немки, и что и в коровнике у него тоже будет идеальная чистота и порядок.

Но прежде чем он приблизился к осуществлению своей мечты, ему, как и всем остальным, пришлось пережить Гражданскую войну, продразверстку, крестьянские бунты, страшный голод 1921–1922 годов. Относительная экономическая свобода появилась лишь с приходом НЭПа, когда разрешили частное предпринимательство, можно было арендовать землю и даже использовать наёмный труд. Воспользовавшись этой обманчивой передышкой, гонимые инстинктом самосохранения наиболее энергичные и самостоятельно мыслящие покидали большие селения, пытаясь раствориться на просторах родной земли. Так в начале 20-х и в Башкирии появилось множество мелких поселений – хуторов и деревенек. Вот и Дмитрий Васильевич, Мария Викторовна и Иосиф, проехав по берегу Белой против течения, оказались однажды в чудесном месте, окружённом с трёх сторон берёзовой рощей и сосновым бором – с четвёртой шёл низкий берег реки, поросший тальником и черёмухой. Вместе с ними на новое место переселилась семья Киселёвых – тоже, кажется, из Андреевки. Вначале это был маленький хутор, а потом стали приезжать татарские семьи, и потихоньку выросла деревня.

В половодье река разливалась. Вода не доходила до домов и построек, но журчала довольно близко, и Ося, как человек, поживший, хоть и не по своей воле, в Европе, решил назвать свой посёлок Венецией.

В 1922-м или 1923-м Иосиф Дмитриевич женился. Девушку взял из Русского Ангасяка. В архивных документах это село упоминается с 1622 года, первое название – Анастасьино. Голубоглазая красавица Нюра была из семьи Трофима Пронина, занимавшегося изготовлением и продажей деревянной тары. Она подходила Иосифу по всем статьям. Спокойная, скромная, образованная – окончила Бирскую гимназию. В 1924-м, 3 апреля, в Венеции родился первый ребёнок, дочь Нюры и Иосифа – Лидия, Лидуша, как называл её Дмитрий Васильевич.

Сыроварню Иосиф Дмитриевич завести не успел, хотя уже и двух коров замечательных купил, но их тут же пришлось продать. Советская власть послала его поднимать сельское хозяйство в дальний башкирский район. Анна Трофимовна отправилась с ним, а Лидуша осталась в Венеции, где жила до 1930 года у дедушки с бабушкой как у Христа за пазухой. Тогда у неё уже были сестры Вера и Рита. До войны Иосиф Рябов служил в Башнаркомземе. Потом его направили в Тауш Иглинского района – укреплять колхоз. Во время войны он был репрессирован и умер в тюрьме.

Лидии пришлось устраиваться на моторный завод, хотя до этого она поступила в театрально-художественное училище и должна была учиться в одной группе с будущей знаменитостью – Борисом Домашниковым. Но жить было не на что. После войны Лидия Иосифовна перешла на агрегатный и проработала там до пенсии вместе с мужем-фронтовиком – высококлассным токарем Борисом Михайловичем Красновым. 31 августа 1948-го у них родилась двойня – дочь Наташа и сын Серёжа, который впоследствии стал известным художником.

Лет уж двадцать назад Сергей Борисович Краснов – сын Лидии Иосифовны, побывал в башкирской Венеции. Это по-прежнему небольшая татарская деревня. Старые жители (родившиеся уже после Лидуши) вспомнили русскую семью и чадолюбивого Дмитрия Васильевича, показали его правнуку место разорённого когда-то родового гнезда и заросшую высокой травой территорию сада, где чудом сохранилась большая, старая яблоня, своей раскидистостью и веточками-листочками удивительно напоминающая древо жизни.

Дальше я привожу рассказ Лидии Иосифовны о её детстве в Венеции.

Маленький секрет

С какой любовью и восхищением я вспоминаю моё детство в этом дорогом мне крае! Как мои милые дедушка Дмитрий Васильевич и бабушка Мария Викторовна, растившие меня, дарили мне заботу и любовь. Помню я себя очень рано – мне было года четыре, а в моём детском сознании многое отложилось. Помню большую усадьбу, добротный пятистенный дом, большой сарай для сельхозтехники, амбар для зерна и муки. Баня, вся заросшая малиной. Чистый песчаный двор, палисадник во дворе – там кусты смородины, крыжовника и несколько ульев с пчёлами (уж их-то я отлично помню, не раз они меня жалили). Громадный огород за скотным двором и сараями для скота. Огород упирался в сосновый бор, тёмный и загадочный. Иногда, подойдя к ограде, состоявшей из тонких жёрдочек, я садилась на верхнее бревнышко, как воробышек, и смотрела в лес. Я воображала, что там за деревьями прячутся волк или медведь и они на меня смотрят. Бабушка запрещала мне одной ходить в лес или за ограду. Вот однажды я, сидя на брёвнышке, подумала, что я храбрая, не боюсь никого и обегу деревню со стороны огородов по краю леса. И я решилась. Когда бабушки не было в огороде, перелезла через ограду, соскочила на заросшую травой дорогу. Бросилась бежать без оглядки. Сердце дико билось; боясь глядеть вглубь леса, я обежала деревню. Собственно, и бежать-то было недалеко – мы жили в центре Венеции. Выскочила на полянку за домами. Здесь стояла берёзовая роща. Берёзы росли редко, всюду на полянках цвели цветы и поспевала земляника (ни одна ягода не вызывает у меня такого восхищения и восторга, как она – одна из первых, поспевает рано, в начале лета). Её ароматные красные шапочки алели на полянках среди травы. Я поела ягод, набрала букетик земляники и пошла домой по деревне, довольная собой. Бабушка, видимо, и не подозревала, что я могла ТАКОЕ сделать. Это был мой маленький секрет. Вспоминая годы, прожитые в Венеции, я сейчас думаю, что это было великое счастье для меня. Я познавала мир в его первозданном виде. Помню, у меня не было игрушек, и я из листьев свеклы и лопуха свертывала себе куколок. Бабушка увидела и сшила мне тряпочную куклу, набила её опилками, нарисовала лицо, из кудели сделала волосы.

Подарок

Однажды зимой дед поехал в Дюртюли на ярмарку кое-что продать. Вернувшись, снял с себя тулуп и зовёт меня: «Лидyшка, я тебе что-то купил». Достаёт и отдаёт мне пачку папиросной бумаги – в ней были все цвета радуги. Я так обрадовалась, и мы с бабушкой тут же сели за работу. Вырвали из веника разветвлённый прутик и стали его украшать. Делали цветы розовые, голубые, зелёные листочки – и наш прутик расцвёл. То-то было радости! Мне думается, дед и бабушка радовались не меньше меня.

Сказки

Бабушка долго возится на кухне, моет, убирает, а мы с дедом залезаем на полати. Ляжем, и вот дед начинает мне рассказывать сказки. Про «Сивку-Бурку – вещую каурку» или «Липовую ногу». Как начнёт мне тихонько нашептывать: «Все деревни спят, все сёла спят, в одной хате не спят, на моей шкуре сидят, мое мяско едят». Я прижмусь к нему – боюсь, мы же лежали на тёплых меховых тулупах. Мне казалось, лежим на медвежьих шкурах – и тут мои глаза закрываются, я засыпаю. Слышу сквозь сон, как дедушка говорит: «Спи, моя Лидyшка, сладкий сон тебя мани». Как мне не вспоминать их! Мать я видела редко и по ней не очень скучала.

Прогулка

В Рождество дедушка делал во дворе горку из снега: лопатой её прибьет, обольёт водой, и утром она готова – замерзла. Я и мои друзья весело катались на ней, да и дед тоже иной раз с нами куражился. Вот было смеху! А бывало, запряжёт лошадь (её звали Серко) в кошёвку. Завернёмся в тулупы и помчимся в вихрях снега и солнца. Тепло и весело. Приедем домой. Дед лошадь распряжёт, вытрет её, закроет попоной и поставит в сарай, а бабушка нас угощает шанежками с картошкой и творогом.

Страшная вода

Как-то бабушка взяла меня зимой на реку полоскать бельё. Запрягли лошадь в розвальни. Погрузили корзины с бельём и поехали к реке. Переехали реку Белую – на сторону Дюртюлей, там прямо на льду стояла избушка. Мы зашли в неё, и я увидела большую квадратную полынью. Там текла река – вода была тёмная, жуткая. Меня бабушка посадила в уголок и велела не вставать. Принесла корзину с бельём и стала полоскать. Я так за неё боялась – прижалась к брёвнам и с ужасом смотрела, как она полощет. Слава богу, всё обошлось. Только руки у неё были красные от холода. Это у меня чётко осталось в памяти.

Первый грех

А однажды я совершила большой грех. Мы были в гостях у одной бабушкиной знакомой в татарском доме. Стояла ранняя весна, было ещё холодно. Пришли, а в деревне было заведено иметь летнюю избу и зимнюю, между ними одни большие сени. Вот хозяйка показала нам летнюю избу, там стоял большой буфет, полный посуды, висели по стенам красивые вышитые полотенца. Мне же понравился большой китайский веер. Он висел на шкафу и переливался яркими красками. Затем все пошли в зимнюю избу. Пили чай с вкусным чак-чаком. Пока бабушка разговаривала с подругой, я незаметно вышла в сени. Зашла в летнюю комнату, схватила веер и побежала домой. Бабушка в окно увидела, выбежала, догнала меня. Отняла веер и отдала хозяйке. Дома меня наказали – на всю жизнь запомнила.

Роковая забава

Ещё в моей памяти осталось воспоминание об одной ранней весне. Бабушка связала мне шерстяные носочки, а дед купил маленькие глубокие галоши. В один из ослепительных солнечных дней (в апреле они бывают особенно яркие) я увидела ребятишек, босиком весело бегающих по зелёной оттаявшей полянке. Мне так захотелось побегать с ними! Оделась, вышла во двор, сняла обувь, спрятала её на крыше туалета. Тихонько под окнами (чтобы бабушка не видела) выбежала босиком к друзьям. Сколько я там прыгала и бегала по весенней хляби – не помню. Меня увидела наша соседка тетя Маруся. Побежала к бабушке, и они вдвоём меня поймали, привели домой. Бабушка сильно отстегала по попе: бьёт и плачет. Растерла чем-то ноги, затолкала меня на тёплую печку, укрыла тёплым полушубком. Да, эта пробежка по холодной весенней земле стоила мне здоровья. Лет в четырнадцать ноги мои вообще ходить отказались. Мама с трудом поставила меня на ноги. Вот к чему приводит детская забава.

В гостях

Приходит как-то дедушка и говорит, что нас пригласили в гости к его другу. Это был очень хороший человек, и мы с радостью пошли. Я была поражена убранством в доме. Красивые паласы на нарах лежали у многих, но здесь всё светилось. Чистые стены из золотистого дерева, на них – вышитые полотенца. На нарах, которые занимали почти полкомнаты, лежали прекрасные ковры с национальным орнаментом. У стены лежали одеяла, на них подушки – от самой большой до малюсенькой – в красивых кружевных наволочках. Я широко раскрытыми глазами смотрела на это великолепие. Нас посадили на нары, постелили белую скатерть, положили на колени вышитые полотенца. На большой тарелке поставили перед нами гору блинов, а рядом сметану и масло. Налили чай в пиалушки. Мы ели блины – в жизни не ела ничего вкуснее. Хозяева были с нами очень вежливы. Дед и бабушка свободно владели татарским языком. Поговорили все, потом запели. Дедушка знал очень много татарских песен и пел от души. Мы с бабушкой ещё немного посидели и пошли домой, а дед остался со своим другом гулять дальше.

Зимний вечер

Вообще вся жизнь проходила в труде и заботах. Большое хозяйство давало мало времени для отдыха. Только вечера, особенно зимние, мне запомнились, но и тут семья была занята делом. Дед чинит сбрую, подшивает валенки или плетёт лапти. Бабушка прядёт или вяжет. Потом с дедушкой залезали на полати, а бабушка уберёт посуду и ложится на печи. Зимой – это спасение от холода. Как ни топи печку, а к утру всё выстывает. Утром просыпались рано. Сквозь сон слышу тихий разговор. Бабушка растапливает печку – пахнет дымом, потом в доме теплеет. Дед уходит к скотине – поить, кормить. Бабушка подоит коров, запахнет парным молоком. Испечёт блины или сварит кашу. Вернувшись со двора, дед зовёт меня кушать, а мне так не хочется вставать.

Дедушка шутит

Дедушка мой, Дмитрий Васильевич, был очень добрым и весёлым. Высокий, с усами под небольшим носом и озорными глазами. Он любил нюхать табак. Сидит, бывало, летом на скамейке у ворот, поглядывает, как мы играем с ребятами около дома на лужайке. Подзовёт нас – якобы что-то хочет сказать – и сунет под нос табаку. Что тут было! Он хохочет, а мы чихаем до слёз.

Шалость на свадьбе

У нас в доме свадьба – покрывают столы белыми скатертями, ставят закуски, пекут, варят. Собираются гости, дарят молодожёнам подарки. Выходит замуж моя любимая тётя Нюра. Её лицо сияет счастьем. Высокая, стройная, с ярким румянцем и блестящими глазами. Жених под стать ей – этакий богатырь, высокий, сильный, голубоглазый. Дядя Митя – мельник, и тётя Нюра уедет с ним жить на мельницу. Играет гармошка, все веселятся и пляшут во дворе. Я же зашла в спальню и увидела подарки, отрезы разной материи – одна лучше, цветистее другой. И надо же было мне такое сообразить: я решила отрезать понемногу от каждого куска. Думаю: «Тёте Нюре хватит, и мне для кукол тоже», и как они лежали свернутые, я уголочки от них отрезала. Боже мой! Что было, когда это увидела тётя Нюра, как она плакала! Меня поймали и, конечно, решили отстегать ремнём. Жених, дядя Митя, отнял меня, спрятал за своей широкой спиной и всем объявил, что не даст меня в обиду. Так и сказал: «Нюрашке я не то ещё куплю, а Лидушку не дам обидеть, она ребёнок и не знает, что творит». Вот уж я перетрусила! Не думала, что моя затея так уж плоха. Я же понемножечку, по самые уголочки срезала. Позднее, когда стала взрослой, спросила у тёти Нюры, сшила ли она что-нибудь из той материи. Тётя со смехом сказала: «Кое-как собрала, хорошо, что сама умела шить...»

Ах вы, лапти мои…

Дед сплёл мне лапотки. Сидели, как обычно, вечером. На улице трещал мороз, дома тепло – печка жарко натоплена. Горит десятилинейная керосиновая лампа под большим колпаком. Все заняты делом, а я лежу на полатях и играю в куклы. Потом засыпаю под тихий, неспешный разговор. Утром с радостью вижу лапотки, висящие на большом гвозде у двери. Они отливают медовым цветом – блестящие, настоящие, липовые с верёвочными завязками. Я от радости прыгала и целовала дедушку, он добродушно посмеивался. Бабушка обула меня в них. Вместо портянок (с которыми обычно и носили лапти) надела шерстяные носки. Лапотки были мне впору. В них так было легко и мягко, я долго в них бегала. Эти воспоминания о моей жизни у бабушки с дедушкой греют мою душу. Царство им небесное. Пусть покоятся в мире. Они всегда в моём сердце.