Юрий Коваль. Уфа многоликая

ДВОР В МОНАСТЫРЕ

12 августа 1980 года в Уфе произошло, на первый взгляд, обычное, а на самом деле историческое событие: родились дети, своим криком возвестившие миру о том, что их город стал «миллионером» и может быть отныне причислен к мегаполисам — крупнейшим городам Европы и Америки.

С тех пор прошло больше четверти века. В столице Башкортостана семь административных районов. Уфимцы привыкли к ним. Кажется, так было всегда. Всегда был проспект Октября, соединяющий север и юг города, «Восьмиэтажка», улица Первомайская, Салават Юлаев на вздыбленном коне... Но если дать волю воображению, то за далью столетий можно увидеть совсем другую Уфу: деревянную и одноэтажную, карабкающуюся по склонам оврагов, с куполами церквей.

Каюсь: я долгие годы был равнодушен к краеведам и краеведению. Может быть, потому, что со дня рождения до тридцати шести лет жил в Старой Уфе, на улице Сочинской. Прежде у нее было имя «буревестника революции» Горького. Но когда Уфа объединилась с Черниковском, появились две улицы Горького. Старой Уфе подарили Сочинскую. Между тем первое название улицы — корневое, из вековых глубин — Большая Усольская.

Наш двор № 10 в народе звали КВЖД или Монастырь. Лихие и дерзкие парни из этого двора наводили страх на всю Старую Уфу. Почему его прозвали КВЖД, я знал: немало семей, живших в этом дворе, приехали в 1935 году из Северной Маньчжурии (с Китайской Восточной железной дороги). А вот почему Монастырь?.. В послевоенные годы во дворе была городская больница. Занимала она старинное, непохожее на другие здание. Говорили, что больница расположилась в церкви, а наш двор — бывшая обитель монахинь. Спустя много лет я узнал, что жил в Благовещенском монастыре, точнее, на его территории.

Строители монастыря выбирали место с умом: двор №10 очень удобно, как в колыбели, «разлегся» над Белой. Потом я понял, какое это счастье жить на берегу реки. Я спускался к ней, когда мне было плохо. И ее воды успокаивали меня.

В детстве, отправляясь пешком по улице Октябрьской революции в центр, мы говорили: «Я пошел в город!» И это, видимо, не случайно. Наш двор напоминал деревню. Каждая семья имела сарай и, как у нас говорили, колодовку. В колодовке — дрова, в сарае — всякая живность: козы, куры, свиньи и даже коровы. Нашу семью во время войны кормила коза Зойка.

Мальчишкой я ходил в Республиканский противотуберкулезный диспансер, где работала моя мать. Там были удивительные медсестры и врачи. Я помню их имена, как таблицу умножения: Огородников, Ракитин, Элькинд, Погодин... Врачи были отменными диагностами и хорошо знали целебную силу слова. Был такой врач — Швей (он ослеп в заключении). Со мной, пятиклассником, Швей говорил как с коллегой. О музыке, литературе, кино. Обращался непременно на «вы».

В начале 50-х гг. прошлого столетия, когда я спешил по утрам на занятия в авиационный техникум, на моем пути из дождя, снега или тумана непременно выступал могучий Троицкий собор (теперь на этом месте Монумент дружбы). Получается, что мое детство и юность прошли у истоков города, у его начал. Уфа вошла в плоть и кровь моих босоногих, не знающих отцов одноклассников. Какое тут еще краеведение?..

Принято считать, что оно воспитывает любовь к Отечеству. Нам это было ни к чему. Больших патриотов, чем мальчишки военной поры, трудно было отыскать. Они учились и жили в стране, которая раздавила фашизм, и этим гордились.

Уфа никогда не была однородной. Она состояла из множества автономных государств. Это Старая Уфа, где я жил, Архиерейка, Толчок, Нижегородка... У каждой автономии был свой неписаный устав, кодекс поведения и своя, иногда очень жестокая, мораль.

…Забавно: часть улицы Ленина (от парка имени А. Матросова до Главпочтамта — места свиданий) мы называли Бродвеем. Там всегда по вечерам собиралась (кучковалась, как тогда говорили) молодежь. Сейчас, наверное, никто не поверит, но в нашем городе в послевоенные годы на остановках занимали очередь на автобус!

Когда начали строить нефтеперерабатывающие и другие заводы, в город по оргнабору приехали сотни, тысячи крестьян. Они жили в невыносимых условиях. Однако выжили и нарожали детей, которые стали стопроцентными горожанами.

Но вот пришел мой час, и я попрощался с Сочинской. Спасибо первому секретарю ЦК КПСС, председателю Совета Министров СССР Никите Сергеевичу Хрущеву: при нем много строили относительно дешевых пятиэтажек. Началось великое переселение народов. Хрущевки — великое благо. Можно, конечно, над ними потешаться, но когда люди переезжали в них из бараков, они были счастливы.

Одно время отечественные юмористы зубоскалили по поводу коммунальных квартир. Я прожил в такой квартире тридцать шесть лет. Случались, конечно, ссоры между соседями, но в основном мы жили дружно. Всем двором, от мала до велика, выходили на субботники. И в горе, и в радости были вместе.

С возрастом человек начинает идеализировать прошлое, потому что там, в прошлом, осталась его молодость. Мне, разумеется, ближе и теплей Уфа сороковых — восьмидесятых.

За последние годы город удивительно изменился. Он становится краше день ото дня. Мне приходилось общаться с актерами из Омска, Екатеринбурга, Челябинска, Москвы, Петербурга. Всем нравится Уфа. Это белый (по материалу), светлый город, в один голос говорят они.

Сегодняшняя Уфа неустанно преподносит архитектурные сюрпризы. Появляются чрезвычайно интересные оригинальные дома, вставки. У авторов проектов есть и знания, и вкус, и творческая фантазия. Типовые «коробки» меркнут от такого соседства. Одно из уфимских чудес — бывший Дом политпросвещения. Теперь здесь Национальный молодежный театр имени Мустая Карима.

МОСТ ИЗ ПРОШЛОГО В БУДУЩЕЕ

Читаю: «В 1956 году прекратила существование Оренбургская переправа через р. Белую. В канун Октябрьских праздников в торжественной обстановке открылось движение по постоянному автогужевому мосту вместо плашкоутного, наводившегося каждую весну. Это значительно улучшило связь центра Уфы с Демским районом, пригородами и югом республики». (История Уфы. Краткий очерк. Башкирское книжное издательство. Уфа. 1981.)

Рассказывает Иван Семенович Кураков:

«Я начал работать в мостоотряде № 30 в удивительное время, как я теперь понимаю, поистине историческое. В 1952-м году наш коллектив приступил к строительству в Уфе первого автодорожного моста через реку Белую. Люди, проезжающие по этому мосту-красавцу, не догадываются, в каких муках он рождался. Тогда преобладал ручной труд. Пять массивных фундаментов под опорами моста возводились с помощью кессонов. Кессонщики работали в камерах по 4 часа, на глубине до 20‑25 метров, под давлением 1,5‑2 атмосферы. Они вручную разрабатывали скалистый грунт. Как у нас водится в России, после кессонных работ нарушались правила декомпрессии (постепенного перехода от высокого атмосферного давления к нормальному). Это приводило к страшной кессонной болезни. Ее признаки — боли в суставах и мышцах, головокружение, расстройство речи и даже паралич. В медпункте круглосуточно дежурили фельдшеры. Они помещали заболевших кессонщиков в барокамеры и постепенно, снижая давление с рабочего до нормального, снимали боль, приводили их в обычное, рабочее состояние.

Чтобы кессонщики не ушли в камере под землю, женщины укладывали в надкессонную часть фундамента бетон. На вооружении у них были лишь совковые лопаты. Мне, молодому мужчине, контролеру лаборатории, стыдно было видеть, как бетонщицы, мокрые от пота, в нижнем белье, брюках и резиновых сапогах орудовали тяжеленной лопатой, нагруженной бетоном.

Кессонные и бетонные работы велись круглосуточно, никаких выходных и праздников. Теперь все это в прошлом. Наш мостоотряд построил множество мостов. Но для меня самым главным и неповторимым остается тот, первый».

Была б моя воля, отпечатал бы этот рассказ Куракова миллионным тиражом и вручал его каждому, кто въезжает на мост…

«МОЙ ГОРОД — ЗЕЛЕНЫЙ И СВЕТЛЫЙ»

— Вы помните, какой мечтали увидеть Уфу ребята в 2000-м году? — спросил я учителя литературы школы «Альфа» Н.Жукову. Вместо ответа она достала из своего архива сочинения восьмиклассников.

Кристина Ибатуллина: «Я много раз пыталась представить свой родной, любимый город в будущем. Большой, зеленый и светлый, он будет наполнен радостью и звонким смехом ребят. Каждый выпускник школы будет иметь возможность поступить в высшее учебное заведение по своему желанию и своим способностям, а не по финансовому положению родителей. Пожилой или больной человек будет получать помощь быстро и безотказно. В Уфе нового тысячелетия будет больше парков, фонтанов, цветников».

Мария Матушина: «Уфа уже сейчас развивается по полной программе. Все больше и больше появляется новых домов, банков, школ, магазинов, ресторанов. Она преобразуется и, конечно же, будет цветущим и привлекательным городом. Но тут многое зависит от нас самих».

Снежана Ляндова: «Я хочу, чтобы в Уфе 21-го века слились два времени, чтобы город был современным, но сохранял приметы прошлого. У каждого человека будет свой дом, своя «крепость». Все вместе мы будем любить и защищать город от бед и напастей».

Павел Перепелкин: «Я очень люблю свой город и надеюсь, что он станет лучше. Нужно поставить хорошие фильтры на нефтеперерабатывающих заводах, чтобы не страдала природа. Пусть не будет скучных, серых «хрущевок», а будут красивые дома. Я хочу, чтобы не только проспекты, но все улицы Уфы, в том числе и маленькие переулки, были чистыми. Надеюсь, в городе исчезнут как страшные пережитки прошлого СПИД, наркомания, алкоголизм. Снизится преступность, проституция, станет меньше курящих. Каждому уфимцу будет оказываться социальная помощь. Я верю в будущее преображенной Уфы, но для этого все ее жители должны много трудиться».

ПОДЛИННЫЕ ТАЛАНТЫ СКРОМНЫ

Башкирия, Уфа родила много талантливых людей. Назову для примера три современные знаменитости: это писатель С. Довлатов, В. Спиваков — скрипач и дирижер, А. Болтнев — актер драматической судьбы, поражавший своих коллег и зрителей сосредоточенностью и внутренней силой.

Листая Большую советскую энциклопедию (БСЭ), я познакомился с физиологом академиком Алексеем Алексеевичем Ухтомским. Он был депутатом (1919 г.) Петроградского совета рабочих и красноармейских депутатов, лауреатом премии им. В. Ленина (1932 г.) БСЭ умалчивает о том, что Алексей Алексеевич по рождению был князем и, прежде чем поступить в Петербургский университет, собирался стать священником. Его старший брат князь Александр Алексеевич Ухтомский не кто иной, как Уфимский и Мензелинский епископ Андрей.

Его крепость духа и доброе, несуетное отношение к людям удивительны, а нравственные поучения актуальны и сегодня. Он советовал избегать слепого подражания чужим нравам. Без этической основы невозможно процветание государства, его экономики, считал уфимский епископ. В справедливости этого постулата мы убеждаемся на каждом шагу.

Пожалуй, никого так не чтила и не любила православная верующая Уфа, как епископа Андрея. Он был расстрелян в 1937 году.

…Есть в Кировском районе небольшая улица, скорее, даже переулок, имени Героя Советского Союза Александра Матросова. Поразительное, какое-то мистическое совпадение: в 1905 году Уфимская городская дума единогласно постановила назвать эту улицу (тогда она называлась Садовая) именем нашего земляка, героя русско-японской войны лейтенанта Ермия Александровича Маллеева. Губернское начальство постановление городской думы по непонятной причине отменило. Но в 1907 году на Дальнем Востоке был спущен на воду новый эскадренный миноносец «Лейтенант Маллеев», названный так по повелению государя императора.

Большие ученые, подлинные таланты скромны. Вспоминается выпускник 11-й школы Альберт Галеев. В 1968 году он приезжал в Уфу, встречался с журналистами газеты «Ленинец», где я тогда работал. Галеев всех очаровал: молодой, демократичный, доктор наук в неполных 28 лет. И ко всему прочему чемпион Новосибирской области по самбо, выступает с научными докладами и лекциями за рубежом…

Альберт Абубакирович Галеев — лауреат Ленинской премии (1984 год), действительный член Российской Академии наук. После того, как академик Р. Сагдеев, женившись на родственнице президента США Д. Эйзенхауэра, отбыл в 1990 году на постоянное место жительства в Штаты, А. Галеев возглавил Институт космических исследований РАН. Таким ученым сам Бог велел гордиться.

Так же, как и выдающимся конструктором Николаем Георгиевичем Пономаревым, который родился и учился в нашем городе. По проекту Пономарева был изготовлен Большой горизонтальный солнечный телескоп. В начале 1941-го телескоп был установлен в Пулковской обсерватории, и Н. Г. Пономарев вместе со своим другом Д. Д. Максутовым были удостоены Сталинской (Государственной) премии. Один только эпизод из жизни Пономарева говорит о том, что это был человек необычайной силы духа, истинно русский интеллигент.

Сентябрь 1941 года. Немцы педантично обстреливают Пулково. Пономарев, не обращая на это внимания, спешит на местное кладбище, чтобы укрыть могилу с памятником В. Я. Струве — первого директора Пулковской обсерватории, немца по национальности.

Больной и истощенный Николай Георгиевич был вывезен из блокадного Ленинграда, его сняли с поезда и поместили в больницу города Коврова Владимирской области, где он и скончался. Было ему всего 42 года.

Еще одна выдающаяся личность и большая судьба.

1939 год. В уфимском парке проходят городские соревнования учащихся по тушению зажигательных бомб. Командой 1-й образцовой школы (была такая школа на улице Красина) руководит старшеклассник Сергей Романовский. Юношей он ушел на войну, был тяжело ранен. А дальше… «Сергей стал дипломатом», — рассказывал мне известный хормейстер, симпатичный человек и умница Михаил Петрович Фоменков, друживший с Романовским в школьные годы. И вот я узнаю, что Сергей Калистратович Романовский был редактором «Комсомольской правды», секретарем ЦК ВЛКСМ, председателем Госкомитета Совета Министров СССР по культурным связям с зарубежными странами, послом в Норвегии, Бельгии, Испании, ректором Дипломатической академии МИД РФ. Каково?

Как было бы здорово, если бы мы знали и помнили тех, кто родился в Уфе и прославил ее.

ДЕПУТАТ, КОЛЛЕКЦИОНЕР

Я часто вспоминаю тех, кто уже ушел. Чуть ли не каждый день: ведь это часть моей жизни.

В начале марта 2005 года в студии телевидения я встретился с депутатом Госсобрания РБ Владимиром Лаврентьевичем Кашулинским, своим давним знакомым. Нас пригласили на передачу, посвященную Международному женскому дню. После записи телевизионной программы мы немного поговорили о том о сем и разошлись по домам.

Прошло совсем немного времени, и я узнаю: Владимир Лаврентьевич умер. Конечно, внезапно, неожиданно. Смерть — всегда неожиданность.

…Задолго до этого печального события мне позвонил энергичный и предприимчивый журналист: «Слушай, мы издаем книгу «Кто есть кто». Напиши странички две о Кашулинском». Я написал, но книжка не состоялась. Недавно среди вороха бумаг нечаянно обнаружил черновик этих двух страничек. Текст я не стал изменять, все оставил так, как если бы Кашулинский был жив.

Владимир Лаврентьевич Кашулинский — бесспорно «белая ворона»: он выбивается из своей среды, из «стаи», чем и интересен. Будучи начальником цеха ОАО «УМПО» (Уфимское моторостроительное производственное объединение), он дерзнул всенародно говорить о былом своем пристрастии к спиртному. Теперь он не выпивает и не курит. Его покойный отец даже плакал оттого, что сын, приехавший к нему на Украину погостить, совсем «не употребляет». Впрочем, Владимир Лаврентьевич и без рюмки может станцевать и спеть.

В моторостроительном объединении, где Кашулинский проработал много лет, он был старшим мастером и начальником цеха (это по правилам игры), начальником отдела кадров и секретарем парткома (это уже некоторое отступление от столбовой дороги). У него, как у многих, есть сад и машина. Но сад запущен, а машиной он не слишком дорожит. Одну машину у него уже однажды украли. Милиция ее, конечно, не нашла.

Кашулинский в свое время был активным корреспондентом многотиражной газеты «Моторостроитель». Как-то раз он, коммунист, выступил в газете с пропагандой Библии.

Есть у Владимира Лаврентьевича еще один «вывих» — он коллекционер. Во всем мире выпущено чуть более 500 значков в честь Ю.А. Гагарина. У него их более 400. Есть и автограф первого космонавта. Особое место в коллекции Кашулинского занимают значки по теме «Сталиниана» и «Пушкин». Он неплохо знает биографию и творчество великого русского поэта. Владимир Лаврентьевич бывал в Михайловском, Пушкинских Горах, а в Тульчине, где поэт встречался с декабристом Пестелем, он некоторое время жил.

В пятом классе романтически настроенный Володя Кашулинский написал и отправил в Комитет госбезопасности письмо. В нем он объяснился в любви к чекистам и выразил желание пополнить их ряды. Ему не ответили. После окончания Краматорского машиностроительного техникума его призвали в армию и направили в школу радиотелеграфистов. Потом предложили поступить в погранучилище: сработало детское письмо. Повзрослевший Кашулинский отказался.

После демобилизации он вернулся домой, на Украину. Однажды увидел рекламный ролик об Уфе, и его будто подтолкнуло: надо ехать в Башкирию. Так он оказался в УМПО. Дослужился до начальника огромного литейного цеха. Его бросали, как у нас водится, на прорыв. В цехе сборки бензиновых двигателей он придумал равнодневку. По сути это был вахтовый метод. Четыре дня работаешь, четыре отдыхаешь. Для садоводов и женщин — милое дело. Его прозвали фантазером, но производство двигателей подпрыгнуло с 2,5 тысячи до 5-6.

На последний, двадцать восьмой, съезд КПСС делегат Кашулинский отправился с пакетом документов. Разочаровался на все 100 процентов. Ехал домой и думал: «Кто я такой? Бесправный коммунист. Мнение наше никого не интересует».

30 декабря 1994 года Президент Башкирии М. Г. Рахимов назначил В. Л. Кашулинского главой администрации Калининского района Уфы — одного из самых крупных в городе. В мае 1995 г. Владимира Лаврентьевича избрали депутатом Палаты представителей Госсобрания РБ, позднее — назначили заместителем главы администрации г. Уфы. «Быть с людьми — это, возможно, мое призвание, — говорит мне бывший производственник, а ныне администратор. — Надо внушать человеку, что он — герой и способен горы свернуть».

УЧИТЕЛЬ УЧИТЕЛЕЙ

Сегодня на землях Старой Уфы стоят дома-гиганты, однообразные плоды стройиндустрии. За ними не разглядеть 19-ю школу. А было время… Глянешь с возвышенности от Монумента дружбы в сторону Сергиевской церкви — кругом «частный сектор», утопающие в садах домишки, а над ними возвышается исполин, большое и крепкое, внушающее уважение здание 19-й школы. Была какая-то высшая справедливость в том, что именно школа — средоточие педагогической мудрости, терпения и доброты — самая заметная, самая большая достопримечательность Старой Уфы.

В наши дни 19-я носит имя Бориса Иосифовича Северинова. Тридцать семь лет проработал он в этой школе. Завучем, директором, учителем. Во многих школах, как известно, в годы войны были госпиталя. Не миновала эта участь и 19-ю. И надо же было такому случиться: именно сюда попал на излечение раненный под Ржевом Борис Иосифович Северинов.

В Башкирии юный Северинов оказался как выпускник Тульского педагогического техникума, мобилизованный Наркомпросом на работу в национальной республике. Сначала он был заведующим школой колхозной молодежи села Николаевка Стерлитамакского района. В этой школе кроме него был еще один человек — вот и весь коллектив. При всем желании они не могли вести все необходимые предметы, к тому же никаких учебников не было. Но вот однажды в расписании появился немецкий язык. После долгих уговоров его стал преподавать местный почтальон, побывавший в Первую мировую войну в германском плену. Потом начались занятия по военному делу, потому что в деревню приехал на побывку красноармеец. Сам Борис Иосифович преподавал сельское хозяйство, литературу, рисование и самый главный и ответственный в те времена предмет — обществоведение. Готовился к нему по газетам и книгам. Близость заведующего и школы была буквальной: он жил в каморке по соседству с канцелярией. В ней было все, о чем только мог мечтать молодой учитель: железная кровать, книжный шкаф, письменный стол и стул.

В советское время руководители народного образования с завидной последовательностью принимали решения об укреплении связи школы с жизнью. Бориса Иосифовича они не касались: школьные коллективы, которые он возглавлял, всегда шли в ногу с жизнью.

В Николаевке школьники участвовали вместе с колхозниками «Красного добровольца» «в проведении весеннего сева». Педсовет вынес постановление: «школу с 18 апреля по 5 мая распустить. Потребовать, чтобы обращение с учениками, прикрепленными к бригадам колхоза, было вежливое, и не допускалась никакая ругань…».

Вечерами он учил грамоте колхозников и рабочих совхоза.

Открыли геологоразведчики нефть под Ишимбаем, и Северинов вместе со своими учителями и питомцами спешит к знаменитой скважине № 702. Добрались на лошадях, ладони — в нефть, физиономии измазали друг другу, радости не было предела, как будто сами обнаружили это месторождение.

В Старой Уфе всегда водились хулиганы, шпана. И Северинов организует из старшеклассников отряд юных дзержинцев. К десятилетию школы ребята вместе с учителями посадили сад, он был знаменит на всю округу: сотня яблонь, ягодники, цветники. Один из родителей — лесовод по профессии — в честь дочери-первоклассницы привил к яблоне черенок грецкого ореха. Потом пошел в первый класс сын, в саду появилась еще одна такая же яблоня. Всем на удивление, деревья стали плодоносить, правда, плоды вызревать не успевали.

Зато яблони давали отменный урожай. Первого сентября свежими яблоками угощали первоклашек, а излишки продавали потребкооперации. На полученные деньги купили инструменты духового оркестра. Однажды седьмого ноября, в день Великой Октябрьской социалистической революции, духовой оркестр 19-й школы прошел стройной колонной по улицам Старой Уфы. Родители юных музыкантов были на седьмом небе от счастья: «Какие молодцы! Как красиво идут!»

А потом в школьных коридорах воинственный клич трубы стали перебивать серебристые трели домры и мандолины — это ребята опробовали новые инструменты, которыми их наградило гороно за строительство гаража.

…Северинов был требовательным и демократичным директором школы. Он снисходительно относился к человеческим слабостям. Авторитет Бориса Иосифовича, педагогов 19-й школы был так велик, что нередко ее выпускники возвращались сюда учителями.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ГОРОДСКОГО СОВЕТА

— Я не хотел бы употреблять такие слова, как «долг», «обязанность». Скажу только, что привык пахать сутками. И когда видишь, что большинство депутатов поддерживают тебя, то понимаешь, что их предавать ты не имеешь права, — так говорил председатель Уфимского городского совета, а ныне еще и почетный гражданин города Уфы Михаил Алексеевич Зайцев.

С женой своей Светланой будущий городской голова познакомился по месту жительства, в общежитии электролампового завода. (Он тогда возглавлял заводской комитет комсомола.) Была, по нормам тех далеких лет, комсомольская свадьба. Поначалу молодожены жили в бытовке, у коменданта общежития, потом им выделили комнату в трехкомнатной квартире. Типичное, характерное для многих советских функционеров начало.

Михаил Алексеевич возглавлял городской Совет и исполком в трудное и очень интересное время. Двести депутатов нередко превращали заседания горсовета в митинги. Ораторы не подбирали выражений, для них не существовало авторитетов. Зайцеву доставалось по первое число. В газетах появлялись карикатуры. Журналисты на пресс-конференциях задавали каверзные, неудобные вопросы. Михаил Алексеевич в любой обстановке сохранял самообладание, не раздражался, не терял присутствия духа.

От острых тем и вопросов он не уходил, бывало, пресс-конференции продолжались несколько часов. Зато Зайцев был уверен: журналисту не надо будет, как факиру, вытаскивать факты из своего рукава — он все, что хотел, узнал от первого лица.

Зайцев немало странствовал по свету, был в Австрии, США, Франции, Германии. Подписывал контракты. Иногда приходилось работать по уплотненному графику и спать по три часа. В те годы были закуплены асфальтобетонная установка, дорожное оборудование, запущена линия по разливу пива, построен модуль по производству колбас на мясоконсервном комбинате, введены в действие мини-пекарни…

Михаилу Алексеевичу довелось выступать в городском парламенте германского города Галле. Депутаты отнеслись к нему настороженно, если не сказать, недоброжелательно. Для выступления Зайцеву отвели всего семь минут. Это сыграло положительную роль. Он досконально продумал свою речь, сконцентрировался на главном, был решителен и собран.

— Нам не нужна гуманитарная помощь, — сказал, в частности, уфимский мэр. — Живется нам тяжело, но мы не хотим побираться. Готовы на взаимовыгодных условиях сотрудничать с вами в экономической сфере.

Зайцева провожали аплодисментами.

А в союзе российских городов Михаил Алексеевич разочаровался: в его деятельности преобладала, увы, политика.

В пору зарождения рыночных отношений уфимский мэр не очень симпатизировал тем, кто занимался бизнесом «купи-продай». Ему больше были по душе производители, созидатели. И еще. Он старался быть объективным и оценивать человека не по его характеру, иногда довольно скверному, а по деловой хватке.

…Свободного времени, понятно, у Зайцева было немного. Но на волейбол он его находил. Как-то ветераны волейбола провели турнир трех городов: Бирска, Уфы и Благовещенска. Уфимцы победили.

Зайцев признавался, что любит исторические романы и прозу военных писателей, стихи Блока, Ахматовой и Есенина. Мечтал добраться до детективов — хорошее средство от усталости.

УЧЕНЫЙ-МЕНЕДЖЕР

Мы познакомились в 1998 году. Тогда Институту проблем нефтепереработки Академии наук Республики Башкортостан было 42 года. Столько же и его директору — Эльшаду Гумеровичу Теляшеву. По чисто внешним приметам Теляшев родился в сорочке. В 35 лет он уже доктор технических наук. Позднее профессор двух университетов — Башкирского государственного и Уфимского нефтяного, член совета директоров Топливно-энергетического комплекса и экспертного совета Кабинета Министров РБ.

Лучше других о нем говорил, пожалуй, такой факт: Эльшад Гумерович руководил межвузовской лабораторией, которая моделировала управление технологическими процессами. Она не имела своего помещения, ее никто не поддерживал материально. В этом, если угодно, было знамение времени: ничего ни у кого не просить, не хныкать, зарабатывать самим.

Вопрос: зачем Эльшаду Гумеровичу понадобилась эта лаборатория? Разве в Институте проблем нефтепереработки не было проблем? (Такой вот получился каламбур.) Сколько угодно, но так уж он устроен: ему хотелось все испробовать и везде добиваться результатов. В полемическом пылу Теляшев утверждает, что он по натуре не ученый, а организатор, управленец. В школе и нефтяном институте был комсоргом. Комсомольской карьере помешали длинные волосы, компрометирующие хрестоматийный образ советского молодого человека, и своенравный, независимый характер. Он отвоевал для себя право свободного посещения института и хотел, чтобы оно распространялось на всех.

С наибольшей полнотой его организаторские способности раскрылись в стройотрядах. Начинал он рядовым бойцом, а закончил руководителем интернационального лагеря в Башкирии и ГДР.

В 70-е годы по школам и вузам пронеслась эпидемия: мальчишки-битломаны взяли в руки электрогитары и запели. Эта напасть привела Теляшева-студента в клуб самодеятельной песни. Он долгое время возглавлял его. Институтские барды работали на славу, как профессиональные артисты. Случалось, давали по 250 концертов в год. Пристрастия в музыке? Кроме А. Градского и Ю. Шевчука, — это джаз, «Led Zeppelin», «Deep Purple», «Queеn».

«Лестница в небо» — так, кажется, называется одна из самых знаменитых композиций «Свинцового дирижабля». Взбираясь по ней, в августе 1997 года Теляшев оказался в кресле директора института проблем нефтепереработки. У него появилось больше возможностей реализовать свои планы, идеи, но и забот невпроворот. Экономическая нестабильность, конкуренция на сырьевом рынке, политическая конъюнктура — кажется, были все условия для того, чтобы посадить институт на мель. На опытном заводе, принадлежавшем институту, крупнейшему в России, 150 уникальных пилотных установок были законсервированы. Не было заказчиков с деньгами. Но завод дышал, работал, жил. Он выпускал превосходный тосол (охлаждающую жидкость), мастики, битумные эмульсии, омыватели для стекол.

В двусмысленном, непривычном для себя положении оказался Теляшев. В институте было много «стариков». Один из них, Генрих Артурович Берг, начал здесь работать в тот самый год, когда Эльшад родился. Берг писал отзыв на его дипломный проект, рецензировал кандидатскую и докторскую диссертации. И вот он, Эльшад Гумерович Теляшев, должен был его озадачивать. Он уважает «стариков»: они молоды духом, быстро реагируют на перемены и, это главное, у них железное воспитание. Получил задание — выполнил его точно и в срок.

Тревожило другое: рынок жесток и бессердечен, ему противопоказана гуманная уравниловка. Привыкшим к государственному финансированию и государственным заказам специалистам нелегко усвоить ту истину, что отныне их знания и интеллект — не что иное, как товар, и его надо наиболее выгодно продать. Ученому приходится заниматься коммерческой деятельностью. Искать покупателей, размещать рекламу, участвовать в тендерных торгах. Теляшев твердо убежден, что институт не может содержать отдел, который не обеспечил себя работой. Это безнравственно по отношению к другим сотрудникам.

Став директором института, он, конечно же, в чем-то и проиграл: такова логика жизни. Некогда почитать, посмотреть хороший фильм. Когда ему звонит приятель, которому хочется поделиться новостями, он ему говорит: «Извини, у тебя тридцать секунд».

— Многие наши с вами соотечественники с каким-то патологическим упорством твердят об отсталости России. Что вы на это скажете? — спросил я Теляшева.

— Не каждая страна может сделать и запустить ракету. У нас это получается, — ответил он. — Я бы не стал распространяться о нашей слабости. Пока нам тяжело, но мы выдюжим, как бывало уже не раз.

ХОРМЕЙСТЕР

Тяжелая массивная дверь приоткрылась, и в бельэтаж оперного театра неслышно проскользнула женщина в строгом темном костюме. На сцене ликовали египтяне по случаю победы над эфиопами. Не замечая зрителей, женщина подошла к барьеру. Казалось, она готова была перепрыгнуть через него, чтобы оказаться в толпе египтян. Всем своим существом она была на сцене. Солисты, кажется, ее не очень интересовали. Но стоило запеть хору, как она вся сжималась от напряжения. Лицо менялось каждую минуту, выдавая все оттенки переживаний: радость, огорчение, удовлетворение.

Завсегдатаи оперы без труда узнали бы в этой женщине Эльвиру Хайретдиновну Гайфуллину — главного хормейстера Башкирского государственного театра оперы и балета.

Хор театра она возглавила, будучи опытным, сложившимся дирижером.

Впрочем, что значат знания, опыт, талант, если тебе вручают коллектив, который и коллективом-то нельзя назвать, — так, разношерстная компания. И катастрофически не хватает мужчин.

На гастролях в Мурманске уфимцы ставили «Князя Игоря» А.Бородина. Эльвира Хайретдиновна приклеивала себе усы, бороду, надевала кафтан и выходила вместе с «мужиками» на сцену.

В хоре было много «балласта». Гайфуллина взялась освобождаться от него: писала директору докладные, увольняла тех, кто не хотел работать, собирала компромат на пьянчужек и нарушителей дисциплины. Среди пьяниц был талантливый артист. Ему хотелось как-то помочь. После репетиции Эльвира Хайретдиновна спешила к нему домой, накупала продуктов, выгоняла собутыльников и пыталась его накормить...

Гайфуллина боялась остановиться в своем развитии, быть неинтересной коллегам, всем тем, с кем ей приходилось работать и жить. Она училась у незаурядных, талантливых людей — основателя Башкирской хоровой капеллы Тагира Сайфуллина, дирижера Ярослава Вощака, который осуществил в Башкирском государственном театре оперы и балета несколько постановок и раскрыл ей тайны оперного искусства.

Хор оперного театра становился высокопрофессиональным, дисциплинированным, слаженным коллективом, который мог выполнить любую творческую задачу: спеть спектакль, исполнить реквием, кантату, спиричуэлс (духовные песнопения американских негров) или эстрадную песню. Он поистине универсален и многолик.

…Иногда мне кажется, что хормейстер — самая удивительная, самая фантастическая профессия в мире. Вот раздвигается занавес. На сцене хор — стоглавое, своенравное, капризное существо, которое надо укротить, сделать послушным, ручным. Хормейстер взмахнула рукой, и хор — 80-100 человек — запел, покорный каждому ее жесту. 80-100 человек... У каждого свой голос, характер, своя судьба. У каждого свой мир, в который трудно достучаться. Надо их всех объединить своей волей и... музыкой. Сделать это очень непросто, когда от сопрано ушел муж, баритон закодировался от пьянства, бас считает себя Шаляпиным, а сын меццо-сопрано погряз в двойках. Но она, хормейстер, поможет им забыть свои невзгоды и обиды. Они выйдут на сцену и растревожат самые сокровенные, самые чувствительные струны человеческой натуры. И люди, собравшиеся в зале, какое-то время проживут в мире гармонии, красоты и сильных страстей. Они доверятся музыке и забудут обо всем. Уж хормейстер об этом позаботится.

ИМЯ В ЗОЛОТОЙ КНИГЕ

…Уфа, декабрь 1999 года. В Малом зале Башгосфилармонии юные виолончелисты — ученики средней специальной музыкальной школы-лицея — дают концерт в честь своего педагога Марка Данатовича Афанасьева. 20 лет работает он с детьми. И музыкальное приношение ребят было щедрым: Бах, Сен-Санс, Чайковский, Римский-Корсаков.

Такие концерты, очевидно, случаются раз в 20 лет. Исполнители и слушатели — единое целое. На сцене — желторотые гении, а в зале — волнуются, сопереживают, восхищаются — их бабушки и мамы.

Марк Данатович излучает доброту и любовь, терпение он оставил за кулисами, в классе на улице Пушкина.

Учитель выступил в дуэте с Антоном Павловским, в ансамбле со своими питомцами. Девять виолончелистов исполнили маленький шедевр — русскую народную песню «Лучинушка». Так искренне, проникновенно, с такой самоотдачей, что у присутствующих перехватило горло от восторга.

Антон играл больше других. Он выкладывался до конца…

Павловский прожил тот год с удивительной для молодого человека интенсивностью. Он много учился, участвовал в различных конкурсах (и чаще всего побеждал), давал концерты.

Февраль. Павловский едет в Оренбург, занимается в мастер-классе у Мстислава Ростроповича, играет ему концерт Сен-Санса. Внимает советам маэстро. Удостаивается его похвалы.

Март. Российская столица. Антон участвует в конкурсе «Юношеские ассамблеи искусств».

Апрель. Снова Москва. Фестиваль «Русская исполнительская школа — ХХI веку».

Май. Опять Оренбург. Конкурс имени Леопольда и Мстислава Ростроповичей. Антон завоевывает Гран-при. Московский профессор — председатель жюри — слегка обескуражен: кто бы мог подумать, что в Уфе есть такие таланты и педагоги?

Июнь. По приглашению московского артистического общества Антон вместе с Марком Данатовичем Афанасьевым отправляется в тихий городок Московской области — Рузу. Две недели они живут на даче Дмитрия Шостаковича, посещают занятия профессоров Московской консерватории Натальи Шаховской и Аллы Васильевой.

В том же месяце Антон появляется во Франции, на фестивале в Кольмаре, который ежегодно проходит под патронажем Владимира Спивакова. Он выступает в нескольких концертах со своей сольной программой.

Июль. Антон в Цюрихе. Берет уроки у профессора Берлинской академии музыки Эберхарда Финке.

Сентябрь. Павловского приглашают в Королевство Норвегия. Там в торжественной обстановке ему вручают виолончель работы французского мастера ХIХ века...

Эта история началась летом 98-го, во время гастролей Антона в стране фьордов. Один из концертов проходил на родине Эдварда Грига, в Трольхаугене. Местные журналисты бросили клич: «Подарим мальчику из России виолончель, достойную его таланта». Норвежцы собрали 2,5 тысячи долларов.

С новой виолончелью Антон объехал все королевство. За три недели он дал 18 сольных концертов.

Ноябрь. Харьков устраивает фестиваль «Музыка — наш общий дом». Выступления 14-летнего виолончелиста из Башкортостана имеют оглушительный успех. Слушатели вызывают Антона по 5-6 раз на бис.

И вот узнаю: имя Павловского занесено в Золотую книгу Башкортостана «Новые имена. ХХ век — ХXI веку».

Из архива: сентябрь 2008 г.