Борис Попов. Мы были немного знакомы

Бывая у них на работе, я встречал врачей – профессоров, ассистентов, лечащих врачей – женщин и мужчин. Врачи бывали у нас в доме. И совершенно естественно, что я был знаком с их детьми. А с некоторыми из них дружил.

Сейчас, читая местных авторов от медицины, их воспоминания, я нахожу фамилии известных мне людей. И радуюсь им, как встрече с давними знакомыми. Недавно в мои руки попала книга Г. Х. Кудоярова мемуарного характера «Офтальмология – моя жизнь». Читал с большим интересом. Но больше всего меня привлекли фамилии трудовых спутников Габдуллы Хабировича, которые мне знакомы не только по профессии, а просто по жизни.

Ветеран борьбы с трахомой

Первая встреча со знакомой фамилией – И. А. Агарёв. Несколько озадачен тем, что фамилия пишется через «А». Считал, что её следует писать через «О» – Огарёв, как фамилию друга А. И. Герцена. Впрочем, среди русских фамилий такое чередование нередко: Анучин – Онучин, Апраксин – Опраксин и т. п.

В середине 30-х годов около глазной больницы на Пушкина, 88 можно было увидеть людей из деревень. Их сюда привёл бич того времени – трахома. Как-то заболели глаза и у меня. Отец, ещё будучи студентом Казанского университета, ездил на борьбу с трахомой у северных народов. Посмотрев мои «ясны оченьки», сказал: «Нужно будет к Агарёву пойти – не трахома ли?» И мы пошли к таинственному Агарёву.

В общем зале ожидания народу – битком. Врач Попов к врачу Агарёву прошёл, минуя очередь. Я послушно плёлся за ним. Рассматривая глаза юного пациента, Иосиф Андреевич даже шутил. Очень ловко вывернул веки, кому-то дал задание сделать анализ и для начала на всякий случай прижёг глазоньки каким-то «карандашом». Эта неприятная процедура вызвала у меня неприязнь к доктору. Визиты в глазную больницу через какое-то время отец заменил домашним прижиганием. Применялись два специальных «карандаша»: мутно-белёсый и мутно-голубой. И с детства их латинские названия застряли в голове: аргентум нитрикум и купрум сульфурикум (ляпис и медный купорос).

Пройдёт много лет, и с моей мамочкой подружится приятная дама с лёгким дефектом произношения звука «р» – Анна Иосифовна Агарёва, дочь Иосифа Андреевича, в прошлом тоже врач-офтальмолог. Мне вспомнились мои визиты в глазную больницу, доктор Агарёв и прижигания, и я не удержался от шутки: «Помнят, помнят мои глазки вашего папеньку».

Воронцовы-внуки

В 1913 году учительница музыки Варвара Дмитриевна Головкина провела в актовом зале Уфимской мужской гимназии концерт, поставленный любителями музыки и пения. Среди исполнителей были бас Максим Михайлов (будущий народный артист СССР) и доктор Иван Иванович Воронцов. Аккомпанировала им 17-летняя Муся Курчатова (двоюродная сестра Игоря Курчатова). Похвальную рецензию об этом концерте написал некто под инициалами «Е. Е.», за которыми скрывался Евграф Еварестов – протоиерей, настоятель Воскресенского кафедрального собора.

Самое забавное то, что в 1937-м у В. Д. Головкиной учился и я. К сожалению, недолго. В том достопамятном году моя мама «буквально сбилась с ног», подыскивая мне учительницу немецкого языка. Но не зря в народе говорят «На ловца и зверь бежит»: однажды возле самого нашего двора (Пушкина, 82) шла седовласая дама с мальчиком, бойко говоря с ним по-немецки. Упустить такое было бы грешно, и мама вступила в разговор. Выяснилось, что дама – из ссыльных ленинградцев. Она даёт уроки немецкого языка детям местной интеллигенции, в том числе внуку доктора Воронцова. Мама обрадовалась. Она хорошо знала дочь Ивана Ивановича – Зою Ивановну. Спросила, не может ли дама давать уроки ещё одному мальчику. К её радости, та согласилась, и добрейшей души человек Анна Георгиевна Круминг стала появляться у нас.

Анне Георгиевне было удобно, что Воронцовы жили недалеко от нас в собственном доме (Аксакова, 39). Пару раз она брала меня туда с собой для разговорной практики. При доме был чудный сад, где Витя и я пытались разговаривать по-немецки, но по-русски выходило много лучше, и мы просто веселились.

А жизнь всё время что-нибудь да преподносит. Много лет я не был возле «дома Воронцовых». Однажды, проходя мимо него, я увидел на стене мемориальную доску, сообщавшую, что в этом доме останавливался... Владимир Галактионович Короленко. Очень могло быть, хотя я об этом никогда не слышал, ведь Короленко и доктор Воронцов – современники. В этом историческом доме уютно расположилось «Бюро ритуальных услуг». Непредсказуемы, жизнь, пути твои! А дома того уже нет.

 Смородинцевы и Пушкарёвы

Из книги Г. Кудоярова я узнал о трагической судьбе врача из Бирска Александра Амвросиевича Смородинцева. В 1938 году он был репрессирован и умер во время пешего перехода. Ему было 80 лет – малоподходящий возраст для таких «марш-бросков». О сыне его, академике и неутомимом борце с вирусами Анатолии Александровиче Смородинцеве, я кое-что узнал, став взрослым. Зато дочерей его – Людмилу и Ольгу – как друзей моих родителей я хорошо знал.

Людмила Александровна, в обиходной речи Милочка, была замужем за симпатичным человеком – Владимиром Александровичем Плешко. Их сын Владик, младше меня года на три, бывал у нас вместе с папой, в частности на первой моей ёлке в 1936 году. Вместе с папой и Владиком мы ходили гулять на Случевскую гору. Людмила Александровна с мужем у нас бывала редко, зато я помню, как она щеголяла в украинском народном костюме на бале-маскараде, устроенном врачами мединститута в 1938 году.

Ольга Александровна была замужем за врачом-офтальмологом Алексеем Петровичем Пушкарёвым. Я хорошо помню его, брюнета, с приятной улыбкой. Всех умиляла их дочурка Лизочка, которую Ольга Александровна называла Зязей. С лёгкой руки мамы и все остальные её называли так же. Мне очень нравился этот ребёнок.

Ольга Александровна принимала активное участие в так называемой «кругосветке» Мединститута – на лодке по Белой и Уфимке вокруг Уфы с привалами и купанием. Лодочный поход начался от станции ОСВОД с утра. День – по Белой, до деревни Черниковки. Там – ночлег. Ночью на подводе лодку перевезли к Уфимке. Утром – завтрак и вниз по течению, к Белой. Вечером вернулись к станции ОСВОД. Устроил этот «круиз-сюрприз» преподаватель кафедры лечебной физкультуры Мединститута Александр Иванович Шепелев при содействии Александра Петровича Пушкарёва.

В конце 30-х или в 1940 году у Пушкарёвых родилась двойня – мальчики Толя и Миша. Я с мамой ходил смотреть близнецов. Похожи! Как две капли воды! Тогда их различали по завиткам волосиков на затылке: у одного два, у другого – один. Алексей Петрович был счастлив. И тут – война. Многодетный родитель Пушкарёв, как и отец Владика Плешко, погиб в этой мясорубке.

В конце прошлого столетия мне стали встречаться знакомые имена Пушкарёвых – Анатолия и Михаила Алексеевичей. Они пошли по стопам своих родителей – стали врачами и научными работниками.

Дочери опального профессора

В 1933 году моя мама, мечтавшая заняться наукой, поступила в Бактериологический институт (Бакинститут). Научным руководителем её стал профессор Степан Абрамович Белявцев. Я запомнил маму, что-то пишущую по вечерам за столом в кабинете. Рядом на столе росла пачка какой-то бурой исписанной бумаги. И вдруг всё разом прекратилось. Профессор был арестован. Без мужа осталась супруга профессора Надежда Александровна Митюкевич, тоже врач. Без отца – дочери: Ирина, на год старше меня, и Ниночка, годом меня младше. Освободился Степан Абрамович через восемь лет. Тогда Г. Х. Кудояров помог ему устроиться на работу в Институт глазных болезней.

После ареста профессора мама ушла в детскую больницу, занимавшую бывший архиерейский дом на краю южного косогора, где «правил бал» профессор и чудный человек Григорий Васильевич Голубцов. Но война оторвала мою маму и от детской больницы. Всю Отечественную она проработала в эвакогоспитале № 1741. После войны профессор Николай Иванович Мельников пригласил её ассистентом на кафедру микробиологии БМИ. В январе 1948 года группа студентов третьего курса сфотографировалась вместе с ней и подарила фотографию с тёплой благодарственной надписью: «Мы благодарны Вам за те знания, которые получили от Вас...». Среди студентов группы находилась и Ниночка Белявцева.

И. С. Белявцева училась в одном классе с моим соседом Олегом Александровым, ставшим тоже врачом и главным редактором «Медицинской газеты». К знакомству с Ириной Степановной меня подтолкнула неприятная ситуация. В 60-х годах я стал выступать Дедом Морозом в детских садах. Там для этой роли имелись готовые костюмы, а валенки приносили бог знает с чьих ног – дворника или истопника. В результате я подцепил грибок эпидермофитии – малоприятная плата за новогодние детские радости. Пошёл в кожный диспансер на Благоева, 4 (сейчас там Дом-музей С. Т. Аксакова) и попал на приём к Ирине Степановне. Моя фамилия ей ни о чём не говорила, потому я назвался сыном Анны Ивановны Праксиной. И получил «карт-бланш». Разговорились, вспомнили Ниночку, и Ирина дала мне весьма толковые рекомендации, как бороться с грибком.

Спустя длительное время я снова встретился с Ириной Белявцевой. Она уже стала начмедом Республиканской кожно-венерологической больницы, тогда находившейся на улице Фрунзе, 48. В то время я работал в Уфимском библиотечном техникуме. Контингент учащихся – в основном из сельской местности. Ирина била тревогу по поводу распространения венерических заболеваний среди молодёжи и была обеспокоена появлением чесотки среди учащихся. Она просила меня содействовать проведению в техникуме медосмотров и лекций на данные темы.

 Дважды сосланный

В середине 30-х годов мама привела меня в Бакинститут к врачу, который говорил с каким-то непривычным акцентом. Мама объяснила, что он – венгр, и назвала его по имени, отчеству и фамилии. Узнав, что я собираю марки, Шандор Иосифович сказал: «Я могу принести тебе венгерскую марку». И принёс марочку с портретом какого-то господина, аккуратно вырезав её из конверта, обрезав при этом все зубчики. На этом моё знакомство с «настоящим венгром» закончилось.

В августе 1939 года я познакомился с Олегом Еварестовым. Он пригласил меня к себе домой на Аксакова, 39. На звон колокольчика дверь открыла его мама Мария Мартирьевна, и я поразился, до чего же они похожи. Меня приветливо встретили бабушка Олега Анисья Ивановна и его дед, Мартирий Алексеевич Курчатов. Тогда его фамилия никому ничего не говорила. Самым радушным человеком была мама Олега, тётя Муся. В этой семье я очень скоро стал своим человеком и подружился с их собакой, которую звали Анной (или Айной).

Однажды я обратил внимание на висевшую на стене фотографию мужчины, которого сразу узнал, – Шандор Иосифович. Дабы не ошибиться, я спросил: «Кто это?» Олег замялся, потом забормотал что-то невразумительное. Тогда я сказал: «А я его знаю. Это – Шандор Иосифович Кора!» И напряжённость была снята. Олег признался: «Дядя Шоня – второй мамин муж. Его арестовали и сослали куда-то в Сибирь. Айна – его собака».

Собака ждала хозяина, который куда-то ушёл, и нет его и нет. Давно пора на охоту, а он всё не идёт. Однажды зимним днём Шандор Иосифович был освобождён, Айна издали услышала его голос и встретила с присущей собаке радостью. Дождалась! И вскоре умерла. Вот она – собачья преданность.

Шандор Иосифович меня узнал, заговорил со мной о маме, об отце, о моей учёбе. О себе – ничего. И позже о своём заключении он говорить не любил. Кое-что рассказал жене, а та, по-видимому, – Олегу, а тот уж мне.

Шандор Кора был арестован по пресловутой 58-й статье. Какое-то время содержался в бывшей церкви Рождества Богородицы, ставшей застенком и пересыльной тюрьмой. Сложна судьба у этой церкви. Мало того что до революции она так толком и не была достроена, так и при советской власти её приспособили под тюрьму. Это я знаю по рассказам и «церковным останкам». В 50-х годах там была авиамастерская аэроклуба. В 60-е годы бывший источник «дурмана для народа» был сменён на центр культуры – в нём открылся кинотеатр «Йондоз» («Звезда»). В 1990-м помещение было передано епархии, и началось возрождение храма.

Именно здесь Шандор Кора испытал «прелести» тюрьмы, фарс суда и в итоге отправку этапом в «края не столь близкие» – в Сибирь. И в тюрьме, и в ссылке условия жизни были не для слабых телом и духом. Но и после освобождения «недолги были радости». Началась война. Шандор Иосифович, как венгр (Венгрия была союзницей фашистской Германии), был сослан вторично. На этот раз всего лишь в Толбазы. С ним уехала Мария Мартирьевна. В Уфе остались дед Мартирий Алексеевич с Олегом и с приезжими эвакуированными постояльцами.

Когда я в 1950 г. вернулся из армии, деда Курчатова уже не было. Дом на Аксакова был продан, в нём разместилась адвокатура. Шандор Иосифович с Марией Мартирьевной жили в маленькой квартирке в конце улицы Ленина. С ними теснились Олег Еварестов с женой и сыном. Шандор трудился в Институте глазных болезней, куда его по возвращении из ссылки устроил Г. Х. Кудояров. Незадолго до смерти он вместе со своей Мусенькой съездил в Венгрию. Поездка была очень интересной, но никого из родных там не осталось. Шандор Иосифович Кора скончался в 70-х годах и похоронен на Сергиевском кладбище. Марию Мартирьевну в апреле 1980 года приняло Южное кладбище. «Мусю с Шоней» разлучила смерть.

Радики

В 50-х годах я «процветал на ниве» молодёжной самодеятельной эстрады. Среди номеров имели успех музыкальные политфельетоны наподобие таких: «Лишь только смолк орудий гром и в мире тихо стало, поднёс Европе Белый дом крикливый план Маршалла». Совершенно оглушительный успех имели «дружеские пародии на некоторых мастеров эстрады и театра». Все персонажи безымянные, но угадывался каждый – будь то артист оперы, исполнитель интимных песен, популярный певец эстрадного оркестра, артисты театра музкомедии или солистка цыганского ансамбля таборной песни. Моим постоянным аккомпаниатором был Олег Еварестов, замечательный пианист-слухач.

Его жена Галина приводила на наши концерты подругу по техникуму – Нину Менч. Обе дружно и заразительно смеялись, когда я вёл программу. От Олега узнал невероятную историю: однажды отец Нины получил посылку, и когда он её вскрыл, грохнул взрыв. Менча не стало.

Нина Менч, обращаясь ко мне, очень быстро усвоила фамильярный тон и называла меня запросто – Борька. Да мы тогда все друг друга называли так – Галькой, Нинкой... Как-то вместе с Олегом и Галиной Нина Васильевна пригласила меня в семейство Менч, причём сделала это в присущей ей манере: «Ну, Бодька, пдиходи. Дадики будут». Дело в том, что на звуке «р» её язык давал «осечку» и получалось «д». Стало быть, «Дадики» – это не кто иные, как супруги Радик и Римма Кудояровы, объединённые Нинкой одним словом – Радики.

Когда-то девочек, Ирину и Нину, обучали музыке, и в квартире было пианино. Их гостями были художники, музыканты, литераторы. При сёстрах находились их мама Надежда Васильевна и тётя Вера Васильевна. Друзьями этого семейства были Кудояровы. С Радиком (Радомесом) Кудояровым Олег был знаком ещё с довоенного времени, когда в доме Курчатовых устраивали новогоднюю ёлку.

После знакомства с Радиком я дважды был у него дома. Первый раз ещё в доме на улице Гоголя. Он представил меня отцу. Габдулла Хабирович, узнав, что я сын Леонида Николаевича Попова, радостно сказал: «Я твоего отца помню. Маму твою хорошо знаю».

Особые отношения установились с Лялей (Лейлей) Кудояровой, сыграла роль её дружба с Ниной Менч. Работая в библиотечном техникуме, я вместе с Ниной Васильевной подготавливал тематические музыкально-литературные вечера. Писал сценарии, подбирал стихи, репетировал, а Менч брала на себя музыкально-лекционную часть – и приглашала Лялю. Благодаря её лекторскому мастерству и нашим усилиям все тематические вечера в нашем техникуме отличались художественной и общей культурой.

Радика и Ляли Кудояровых уже нет, ещё раньше ушли Олег и Нина Менч, но в памяти моей они все живы. Спасибо тебе, память!

Из архива: сентябрь 2011г.