Дмитрий Зеленин. Черты быта Усень-Ивановских староверов

Дмитрий Константинович Зеленин родился 21 октября (2 ноября) 1878 г. в с. Люк Сарапульского уезда Вятской губернии (ныне Завьяловского р-на Удмуртской республики) в бедной семье сельского дьячка. В 1899 – 1903 гг. он учится на историко-филологическом факультете Юрьевского университета (ныне Тартуский университет в Эстонии). Д. К. Зеленина оставляют «для подготовки к профессорскому званию» – так в то время называлась аспирантура. В 1906 г. он сдал экзамен на степень магистра и был прикомандирован к Петербургской академии наук в качестве редактора академического «Словаря русского языка». В 1904 г. Д. К. Зеленин был избран действительным членом Русского географического общества, активно работал в его Сказочной комиссии. 17 мая 1915 г. в Петроградском университете прошла защита магистерской диссертации Д. К. Зеленина по выпущенной им книге «Великорусские говоры с неорганическим и непереходным смягчением задненебных согласных» (1913). В мае 1916 г. ученый был избран профессором Харьковских высших женских курсов. Он переезжает в Харьков, где преподает на кафедре русского языка и словесности Харьковского университета вплоть до 1925 г. Еще в 1917 г. Д. К. Зеленин защитил докторскую диссертацию, опять же по книге «Очерки русской мифологии. Вып. 1. Умершие неестественной смертью и русалки» (1916, переизд. 1995). В 1925 г. ученый становится членом-корреспондентом Академии наук СССР (в 1946 г. он был избран академиком Болгарской Академии наук), переезжает в Ленинград, где работает в различных научных учреждениях вплоть до своей кончины 31 августа 1954 г.

Д. К. Зелениным опубликовано около 300 работ по различным вопросам этнографии, фольклористики, диалектологии, библиографии. Недостаточно пока изучена деятельность Д. К. Зеленина на Южном Урале. Урал, башкирский край сыграли большую роль в становлении ученого. Видимо, именно многонациональное Урало-Поволжье дало начинающему исследователю тот импульс, который с конца 1920-х гг. привел его, к тому времени крупнейшего знатока славянской народной культуры, к необходимости изучения духовных и материальных традиций финнов, якутов, гольдов арабов, аборигенов Австралии, племен Южной Африки.

В мае 1904 г. Д.К. Зеленин изучал язык и быт староверов на Усень-Ивановском заводе Белебеевского уезда Уфимской губернии. Результатом этого стало появление двух статей – этнографической, которая публикуется ниже, и лингвистической. Летом 1908 г. Дмитрий Константинович выезжал в башкирские деревни Екатеринбургского уезда Пермской губернии, где записал несколько сказок. Судя по данным, приведенным самим Д. К. Зелениным, он побывал в д. Берендише Мякотинского сельского общества Карабольской волости, д. Алабуга этой же волости и д. Агачкул Челябинской волости. Сказки, записанные Д. К. Зелениным, переиздаются до сих пор. По результатам своих поездок ученый опубликовал очерк. Д. К. Зеленин одним из первых дал описание особенностей левиратного брака у башкир (левират – обычай, по которому вдова выходит замуж за брата умершего мужа), отличиющегося от классического европейского левирата. В 1911, 1912, 1914 и 1916 гг. Д. К. Зеленин командировался Отделением русского языка и словесности Российской академии наук в Оренбургскую и Уфимскую губернии для изучения народных говоров, быта и местных архивов.

Две работы Д. К. Зеленина об Усень-Ивановском заводе сразу же обратили на себя внимание научной общественности. Статья «Черты быта усень-ивановских староверов» (Известия Общества археологии, истории и этнографии при Казанском университете. 1905. Т. 21, № 3. С. 201 – 258) была положительно отмечена рецензентами. Что касается исследования усень-ивановского говора, то позже оно получило развитие в трудах нового поколения ученых. Статьи Д. К. Зеленина об Усень-Ивановском представляют ценность не только для этнографической науки и краеведения, но и для истории литературы: чуть позже, летом 1911 г., в этом селе находилась на отдыхе и лечении М. И. Цветаева. Поэтому работа Д. К. Зеленина позволяет воссоздать среду, в которой оказалась в пору своей юности великая поэтесса.

При подготовке к переизданию орфография и пунктуация статьи Д. К. Зеленина были приближены к современным нормам. В оригинале используются характерные для того времени различные виды графического выделения текста. В нашей публикации текст оформлен в соответствии с требованиями сегодняшнего дня. Мелкие сокращения отдельных слов и современные дополнения раскрываются непосредственно в тексте.

Текст Д. К. Зеленина подготовлен к переизданию и прокомментирован кандидатом исторических наук И. В. Кучумовым. При этом использованы материалы, собранные им совместно с доктором исторических наук Е. С. Данилко (г. Москва) в ходе полевых исследований в с. Усень-Ивановское в июле 1997 г., а также любезно предоставленные учителем истории и обществознания муниципального образовательного учреждения средняя общеобразовательная школа с. Усень-Ивановское муниципального района Белебеевский район З. А. Белозеровой и усень-ивановским краеведом П. В. Кудиновой.

Месяц май 1904 года я пробыл в Усень-Ивановском «заводе»1 Белебеевского уезда в качестве вольного «кумызника», т.е. пьющего башкирский «кумыз». Своим пребыванием здесь я воспользовался также и для этнографических целей, а именно для изучения быта местных староверов. Обстоятельства мне благоприятствовали: я жил в крестьянской избе, в доме, хозяйка которого была одной из самых ревностных старообрядок, мой приезд и мое пребывание в «заводе» не вызывали среди местных крестьян каких-либо недоумений, а напротив, были им вполне понятны: в течение последнего десятилетия в Усень-Иванове ежегодно бывают приезжие «кумызники», иногда даже до 300 человек в лето.

Относясь, как и всегда, с полным уважением к обычаям и убеждениям, не исключая и «суеверий» народа, я скоро приобрел доверие «заводских» (так зовут себя усеньчане). Они ничуть не скрывали от меня своего житья-бытья, охотно говорили со мной о своей вере. Через эти рассказы я мог ознакомиться и с такими чертами быта усеньчан, которые наблюдать непосредственно не имел возможности или случая, например, с зимними беседками, со свадьбами и т.п.

Больше всего я пользуюсь рассказами крестьянина Ивана Петровича Мичурина, 52 лет от роду, в доме которого я жил, а также его жены Офимьи и их соседей – Алексея Федотовича Кирьянова и других.

Полного описания быта усеньчан, однако, дать не могу: для такого описания нужно наблюдать быт известной местности не в продолжение одного месяца, а в продолжение нескольких лет. Кроме того, черты быта, общие для всех северно-великоруссов и вообще более известные, я сознательно не описываю, касаясь только более или менее оригинальных черт.

В нашей литературе очень немного объективных этнографических описаний старообрядческого населения. Уфимская губерния, поскольку она населена русскими, почти совершенно не изучена. Между тем, переселившиеся сюда, особенно в XVIII веке, русские попадали здесь в новые, оригинальные условия, подвергались некоторому влиянию своих соседей – башкир. Под влиянием этих условий их быт выливался в новые формы, в характере вырабатывались новые черты.

Все это и дает мне надежду, что мое краткое описание быта усень-ивановских крестьян не окажется лишним.

*       *          *

1. I. ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ СВЕДЕНИЯ. Усень-Ивановский завод расположен в Белебеевском уезде Уфимской губернии, в 18 верстах от своего уездного города к северо-востоку. Линия Самаро-Златоустовской железной дороги проходит в 18 верстах от завода, ближайшая станция «Глуховская». Река Усень, в верховьях которой стоит завод (получивший от этой реки и свое имя), впадает в р. Ик, приток р. Камы. Но неподалеку берут свое начало речки, впадающие в Дему – приток р. Белой. Проходящие здесь отроги Уральских гор служат водоразделом этих двух речных бассейнов.

В Усень-Ивановском заводе имеется волостное правление, земская школа, библиотека-читальня попечительства о народной трезвости. Здесь же квартира лесного ревизора усень-ивановского лесничества (кругом завода много лесов). Православной церкви нет: завод приписан к приходу села Котузы (в 7 верстах) [Ныне с. Знаменка Белебеевского района Республики Башкортостан. – Прим. ред.]. Есть «указная» старообрядческая часовня и две «частных» моленных2.

Кругом «завода» рассеяны башкирские деревни. Несколько башкир живут в самом заводе, на квартирах у русских крестьян, летом башкиры, поставщики кумыса приезжим кумысникам, арендуют луга около завода и живут здесь в своих кочевках. Усеньчане нанимают башкир на разного рода работы, арендуют у них землю. Таким образом, сношения с башкирами существуют и теперь. Но прежде, когда усеньчане работали на заводе и в рудниках, эти сношения были гораздо теснее. Тогда многие усеньчане умели говорит по-башкирски. Теперь говорят только редкие старики. Из русских соседей самые близкие сношения у усеньчан со староверами Троицких заводов: Верхне-Троицкого (или Кидаша) и Нижнее-Троицкого, расположенных в 40-45 верстах от Усеня. Между усеньчанами и троицкими довольно часты взаимные брачные союзы. По своему быту жители Троицких заводов ничем не отличаются от усеньчан, только первые несколько «образованнее» последних.

С жителями Белебея и окрестных русских деревень и сел усеньчане почти никаких сношений не имеют, за исключением редких коммерческих сделок. Жителей селений Верхне-Троицкой волости: с. Марьян (Елисаветино), дер. Александровка, дер. Анновка, дер. Екатериновка и дер. Константиновка, переведенных помещиком из Тульской (?) губернии, усеньчане вместе с троицкими староверами, называют «надызами»3 и склонны считать этих «надызов» даже нерусскими.

1. II. ИЗ ИСТОРИИ ЗАВОДА. Усень-Ивановский завод основан около 1760 года балахнинским купцом Иваном Осокиным4 (см. Рычков [П. И.] Топография Оренбургской губ[ернии: сочинение П. И. Рычкова 1762 года. Оренбург,] 1887) на месте башкирской деревни Кязанлы. Последняя была переведена отсюда за 8 верст, а на ее место поселены Осокиным русские крестьяне.

В памяти усень-ивановских стариков сохранились лишь следующие факты. Прежде в заводе были улицы Городецкая и Шуранская. В первой жили выселенцы из какого-то «городца*», во второй – из с. Шурана, что на р. Каме. Были ли еще переселенцы из каких-либо других мест, равно: из какого «городца» поселились обыватели бывшей Городецкой улицы, на эти вопросы никто из усеньчан мне ответить не мог.

* Крестьяне понимают «городец» в смысле нарицательного имени («городок»). В настоящее время улиц с этими именами в заводе нет.

Для меня представляется несомненным, что метрополией Городецкой улицы на Усене было старинное село Городец на Волге, в Балахнинском уезде Нижегородской губернии, известный старообрядческий центр (у Даля приводится пословица: «как положат на Рогоже (т.е. в Рогожское кладбище в Москве), так быть в Городце, а как на Городце, так и на всем крещеном миру»). Балахнинские купцы Осокины были ревностными старообрядцами, по П. И. Мельникову-Печерскому («В лесах»), из их рода происходила знаменитая игуменья комаровского скита (позднейшей «обители Рассохиных») Манефа Старая, Мельников-Печерский еще сообщает, что когда Осокины, сделавшись дворянами, «откинулись» от этого скита, то обитель обеднела. Об Иване Осокине до сих пор сохранилась среди усеньчан самая лучшая память, хотя никто из живых теперь усеньчан его не видел. «Ангелу» основателя завода – Иоанну Предтече – посвящен престол в местной старообрядческой часовне (откуда и само имя завода).

Можно думать, что Осокину не приходилось покупать крестьян. За богатым «столпом» старой веры, вероятно, с удовольствием шли старообрядцы в богатый уфимский край, о привольной жизни в котором тогда ходили преувеличенные слухи.

Основанный Осокиным на Усене медеплавильный завод работал в продолжение целого столетия (после Осокина он принадлежал помещику Бенардаки5), после освобождения крестьян от крепостной зависимости работы на заводе продолжались еще, по вольному найму, года два, после чего завод окончательно прекратил свое существование. В настоящее время от него сохранились только громадные груды медного шлака, известного у местных жителей под названием «сок» или «соковина».

Из позднейшей истории Усень-Ивановского «завода» можно отметить только большой пожар в июле 1892 года, когда выгорела по крайней мере третья часть всего селения. За год или два до этого пожара на Усень стали приезжать кумысники, привлекаемые прекрасным местоположением «завода» и дешевизной жизни. Горы и степь, прекрасный лес, как лиственный, так и сосновый, умеряющие летнюю жару холодные ключи, – все это действительно делает Усень-Иваново прекрасным кумысолечебным пунктом. Вятское учительское общество нашло этот «курорт» самым удобным местом для лечения своих членов и в последние годы устраивает здесь по летам свою столовую для вятских учителей, вятское губернское земство думает арендовать здесь луга и построить «кумыски».

III. СТАТИСТИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ. ФАМИЛИИ И ИМЕНА. По подсчету, произведенному усень-ивановским волостным правлением в конце апреля и начале мая 1904 г., в «заводе» на жительстве оказалось 7470 человек. Одновременно был подсчитан домашний скот, но для распределения жителей по полу и возрасту ничего не было сделано.

Очень многие из местных крестьян доживают до глубокой старости. У двух стариков, Лифантея Персицкого и Петра Макарыча Мичурина, есть уже правнуки, «из родства вышли» – выражаются усеньчане про этих патриархов (праправнук в пятой степени родства, в какой степени уже дозволяются браки). Лифантею около 90 лет, это еще очень бодрый, даже бойкий старик, почти каждое воскресенье ходит в часовню «за часы» и «за» другие службы. У него в живых только 10 потомков, в том числе 1 сын и 2 внука. Прадедов в «заводе» больше 10, им большей частью около 80 лет. Некоторые женщины родили за свою жизнь по 15 – 20 детей.

Вдовцов в «заводе» больше, чем вдов.

Фамилии. Из числа крестьян-домохозяев человек у 10 в «заводе» нет фамилий, зовут их по отцу: Павлов, Гурьянов и т.п. Для детей их это будут уже фамилии. Возможно, что таким именно образом произошли распространенные здесь фамилии: Кирьянов, Мичурин (Мичура – уменьшительное от христианского имени Никифор), Митюгов, Савельичев.

Персицковы: «из Персии, говорят, и вышел», – объяснял мне Иван Мичурин. Подобного же происхождения, вероятно, фамилии Белозёров и, быть может, Волоцков.

От промыслов ведут начало фамилии Красильников, Ямщиков. От прозвищ нужно выводить Гнусин, Скороходов, Квашнин, Горюхин, Шубин, Базарев, Мякиннов, Глазунов, Некленов, Варенцов, Бубнов, Бугров, Смородин, Зорин, Половодов, Ухов, Смирнов.

Нерусского происхождения фамилии: Котегов (финское?), Басманов, Угланов, Малахов, Пыжьянов. Самые распространенные фамилии: Кирьянов, Пыжьянов, Квашнин.

Прозвища мужиков: Яша Серяк (по серым волосам), Волк, Емуранко (башкирское название суслика), Курмаш (прозвище дурачка, сделавшееся в устах мальчишек бранным словом, синонимом слова «дурак»).

Из личных уменьшительных (христианских) имен заслуживают быть отмеченными следующие. Перша – Перфилий, сыновья Перфилия известны под именем Першины (такого же, конечно, происхождения очень широко распространенная среди великоруссов фамилия Першин), Олёкса – Алексей, Александр, Ситя, Ситька – Сидор, Неська – Нестор, Гурька – Гурьян (т.е. Гурий?), Проня – Прокопий, Евтей – Евтихий, Свистиан – Севастиан. Из женских имен: Лапа, Лупаня – Олимпиада. По мужу зовут женщин (сравни ниже, главу XVIII): Петиха, Евтюниха, Онисимиха, Аврамиха. По отцу: Гаврильевна. Неясным осталось для меня имя (или прозвище?) Елпестиньга.

1. IV. ФИЗИЧЕСКИЙ ТИП населения изучался мной только мимоходом, причем в этом отношении пользовался сведениями, сообщенными мне Иваном Петровичем Мичуриным и его дочерьми, прекрасно знающими всех «заводских».

Сам Иван Мичурин ходил в солдаты (служил только 8 месяцев) и знает свой точный рост, а именно – 2 аршина 4⅝ вершка. Выше своего роста он насчитал в «заводе» 35 мужиков, это все «настоящие люди», т.е. довольно толстые, есть еще двое высоких да тонких, оба по фамилии Митюговы, их Мичурин за «настоящих людей» не считает. Рост многих из этих 35 достигает 2 аршинов 8 вершков. Низкорослых Мичурин насчитал 8 человек, некоторые из них не вышли в солдатскую мерку (2 аршина 2 вершка), а другие чуть-чуть выше этой мерки.

Рост самого Мичурина, т.е. 2 аршина 4-5 вершков – самый обычный в «заводе»: «И крупнее мало, и мельче мало».

По цвету волос. Красно-рыжих в заводе 7 мужиков (в том числе вся фамилия Скороходовых), глаза у них синие. Преобладающих типа два: темно-русые или черные и блондины. Первых больше (немногим). Мичурины – брюнеты, все предки их также имели черные волосы. (Эта фамилия переселилась из Городца).

Седеют все поздно, после 50 лет.

У женщин увидеть волосы трудно: «простоволосыми» они не ходят. Среди девушек больше русых, светлорусых или с какими-то почти серыми волосами. Среди детей очень много беловолосых, веснушчатых.

Кудри – большая редкость.

Тип брюнетов вообще не мясист, даже худощав, хотя встречаются «стоповатые», т.е. коренастые лица. Глаза у них большей частью тоже черные. Небольшая голова, но большая (по сравнению с блондинами) борода. Дальнозоркие (тогда как среди блондинов я чаще встречал близоруких). Блондины вообще толще. Борода у них меньше. Глаза серые или голубые, крайне редко – черные. Блондин с черными глазами считается красавцем.

Некоторые из блондинов довольно рано плешивеют, начиная со лба.

Женщины и девушки большей частью толстые. Часто встречается вспученный живот. Сильно развитые груди. У детей тоже вспученный живот.

Как у женщин, так и у мужчин лица вообще круглые, однако «шаньгой» не смотрят: в противоположность телу женщин, их лица вообще не толстые.

Мелкие черты лица делают здешних женщин вообще некрасивыми. Я видел на Усене только двух-трех девушек, которых можно назвать красавицами. Их лица несколько больше обычных в «заводе», овальные. Черты лица крупнее, прямой нос. Обе с русыми волосами и голубыми глазами. Эти девушки слывут красавицами и среди «заводских».

Некрасиво вообще население «завода» по цвету лица – плод сухого климата, врага «свежести» кожи. Климатом же, вероятно, объясняется своеобразный – прозрачный и вместе с тем сероватый, словно выцветший, оттенок белой оболочки глаза и как бы суженные зрачки. Я сначала было думал, что имею перед собой больных глазами. Этот оттенок глазной оболочки появился и у меня, когда я жил на Усене, и исчез после отъезда оттуда.

Походка почти у всех мужиков с перевалкой.

Коснусь еще одного, редко встречающегося на Усене типа, который очень напомнил мне осинских и других прикамских крестьян, в крови которых много финской (пермяцкой) крови. Таков парень Савельичев: русый, с отвислыми щеками, большим ртом и несколько косыми глазами.

Из болезней на Усене встречается чахотка, едва ли заимствованная только от кумысников, а туземная. Ей больны несколько семейств. Про одних крестьяне говорят: «У них уже племё такое», болезнь других объясняют тем, что они прежде делали фосфорные спички. По словам местного земского врача господина. Соколова, в «заводе» имел место только один случай заражения чахоткой от кумысников.

1. V. ЗАНЯТИЯ. Пока медеплавильный завод на Усене функционировал, усеньчане совсем не занимались земледелием. Они работали в рудниках и на заводе. Рудники были далеко от завода, в степи. Для работы в рудниках людей выбирали большей частью из больших семей. Работали там только мужчины. Кто побогаче, тот нанимал вместо себя башкир. Единственной полевой работой, которой усеньчане занимались до закрытия завода, была косьба сена.

После освобождения крестьян от крепостной зависимости помещикам стало невыгодно поддерживать медеплавильный завод, находящийся так далеко от рудников. Завод прекратил свою деятельность. И усеньчане принуждены были взяться за земледелие. На первых порах, как помнят старики, было трудно: ничего не умеют делать. Нанимали башкир. Потом привыкли. Теперь сеют рожь, пшеницу, овес, просо, лен. Земли имеют по 5 десятин на ревизскую душу, кроме того, арендуют «в казне» и у башкир. Земля – чернозем, «плотѝк» (т.е. плотная, тяжелая). Удобрения навозом не требует, даже, по словам крестьян, не выносит удобрения: хлеб будет слишком густ и свалится. Навоз здесь сжигают, большей частью около дорог: «отшибат болезни».

Пашут первобытной косулей6, «залог», т.е. новую землю – сабаном7. Более сложных орудий труда нет, хотя неподалеку, на заводе Деевых, все работают машинами, а в Белебее есть земский склад сельскохозяйственных орудий. Поденщина обычно стоит 25 коп.: башкиры всегда рады наняться на работу.

Скотины держат помногу. У очень бедного больного мужика Исаака 2 лошади, 1 корова и 5 овец, у самой бедной («и самовара нет») вдовы Орины 1 корова, 6 – 7 овец и телята. Коровы мелкие, не молочные: на лучшем корму корова дает ½ ведра в день, очень редкая хозяйка доит «насквозь» (т.е. вплоть до отела), а большей частью недель 6 – 7 в году совсем не доит. Коз теперь совсем не держат. Содержание скота обходится недорого. Лугов и сена вдоволь. Пастуху платят 55 – 60 коп. «с череда», черед составляет одна корова или пять овец. Кур держат помногу, яйца продают скупщикам.

В огородах садят больше всего моркови и луку (как «луку-батуна», так и «луку-саженца»: первый сеют в виде семян, второй садят луковицами). Эти овощи, равно как и капусту, продают башкирам и на станции железной дороги Абдулино. Садят и картофель, который главным образом продают на соседний винокуренный завод Деевых.

Леса у усеньчан также вполне достаточно. Отдают землю даром пахать на два года, только вычисти из-под леса. Но и на эти условия никто не согласен. Возка леса из Усень-Ивановского лесничества на железную дорогу и в другие места составляет для усеньчан один из источников хорошего дохода.

Пчеловодов в «заводе» не меньше 30. Есть среди усеньчан и плотники (доморощенные), есть и токари «медячие» (лудят и поправляют медную посуду), «печеклады» и т.п. Но все эти работы производятся в небольших размерах, больше для домашних потребностей.

Отхожих промыслов усеньчане, можно сказать, совсем не знают.

Немало дохода в последние годы от приезжих «кумызников»: домохозяин получает от кумысника 4 – 10 рублей в месяц за квартиру, возит его за особую плату в город и на станцию, многие кумысники (а также столовые для них) покупают у крестьян мясо, разного рода живность и другие продукты, иные принимают кумысников на полный пансион (от 15 рублей в месяц с человека).

Вообще, усеньчане живут довольно зажиточно. Если некоторые из них и хвалят старину, когда жили «за барином», когда было привольнее во всем – лугов, лесу сколько хочешь – то тут сказывается только общая слабость старого человека искать лучшего в прошлом, к тому же хвалят старину только лица, не работавшие сами в рудниках или на заводах.

Из расходов крестьянина главный, конечно, подати. На одну ревизскую душу приходится 4 ½ рублей в год (больше 3 рублей «казенных», 70 – 120 коп. «волостных» и 20 – 30 копеек «сельских»). Покупное, кроме одежды и разного рода орудий – сахар, керосин, спички, отчасти и чай.

1. VI. ПИЩА. Самый главный предмет потребления в «мясоеды» – мясо. Летом, начиная с Петрова дня, фунт баранины стоит здесь, и даже в Белебее, 5 коп. Птица осенью также крайне дешева. Единственное время, когда у усеньчан не бывает мяса, это – около Троицы: старый запас вышел и резать скотину еще рано: не нагулялась (мясо «тощеё»). Впрочем, у многих и в это время бывает солонина, которая часто остается и на следующую зиму.

Молоко – другой главный предмет потребления. Едят его в чистом виде, на молоке варят каши (чаще всего «пшённую» – из проса), с молоком пьют чай. Кислое молоко едят больше на покосах. Яйца сами почти не едят – продают (10 коп. за десяток).

Постом едят разного рода губину, т.е. овощи: морковь, картофель, лук, горох, грибы (волжанки, овишёнки, опёнки сушеные). Пекут пироги с ягодами, между прочим «калинники» – с солодом и калиной: пирог завертывают в тряпицу и ставят на целые сутки в печь. «Соленые арбузы» употребляются только в торжественных случаях, например, на свадьбах. Своих арбузов здесь нет, а имеются покупные. Арбузы кладут осенью в соленую капусту, едят весной «соленые».

Известны также здесь «шаньги» («ватрушки»), оладьи или оладышки (масляные лепешки из муки, жареные в масле), преженцы и розанцы (сладкие печенья, которые пекут большей частью на масленице), пельмени.

Весной едят разного рода травы. Кислицу едят и сырую, снимая верхнюю толстую кожуру, а также пекут из нее пироги. Боршовник или боршовую пучку едят в конце мая сырой, а также предварительно сваривши в воде. Вершина этой травы, самая вкусная часть, называется «пикан». Различается еще «гладенька пучка» или дигальник. «Язычки» (в окрестных деревнях называют «шкерда», растет в лесах на низких местах) едят сырыми, а также возят продавать в город (Белебей). Еще съедобные травы: щавель («на степях растет метелочкой, цвет бордовый»), матрешка («синий цвет вроде зонта: вышиной четверти три, хорошо пахнет»).

Пьют квас8 и чай.

VII. ОДЕЖДА. В одежде усеньчане различают два главных разряда: одну носят дома, на гуляньях и т.п., другую надевают, идя в часовню или моленную. Последнюю часто называют «руськая одёжа».

Особенно резко отличаются один от другого эти два разряда одежды у женщин. Дома, в гостях, на гулянье и т.п. девушки и женщины, даже старухи носят большей частью кофту, чаще без талии. В моленную в кофте никто не ходит, а все надевают белую (реже – другого цвета) рубаху, даже невесты. Но «руськой сарафан» имеется далеко не у всех, а только почти у одних старух. «Рада бы завела, – говорила мне по этому поводу Оганя, дочь Мичурина, невеста, – да ведь на гулянье его не наденешь».

«Руськой сарафан» противополагается «московскому сарафану». Первый шьется с клиньями: внизу широкий, вверху узкий (обыкновенно «в три полотнища»), напереди у него разрез с 12-ю пуговками, петельки для которых делаются из шнурка. Кроме того, у «руського сарафана» отличная спинка: с маленьким четырехугольником поверх боров [сборок, складок. – Прим. ред.], к которому пришиваются лямки.

 «Московский сарафан» без клиньев и без разреза напереди.

Всякий сарафан надевается на «становину» – род юбки, пришитой к рубахе. Рубаха делается из ситца, становина – из холста (обыкновенно из синего), так что с одной становиной изнашивают 2 – 3 рубахи. Надевается сарафан, поддерживаемый лямками, выше грудей, ниже грудей опоясывается поясом. Сарафаны теперь носят исключительно ситцевые, но еще 30 лет тому назад все носили холщевые синие сарафаны. У старух и теперь они всегда синего цвета.

Черная шерстяная («камлотовая») кофта в талию («с выточками») – идеал усень-ивановской девицы-невесты. Кофта шьется широкая (даже и в талии), длинная (почти до колен), на подкладке, сарафан к ней надевают ситцевый, большей частью светлых цветов: розового, голубого. С точки зрения интеллигентного вкуса – верх безвкусия. Описанная кофта из «камлоту» (80 коп. аршин) стоит до 2 ½ рублей. Носят ее на гулянье, да еще в ней же ходят в гости.

Фартук или «запон» – необходимая принадлежность праздничного костюма девиц, он бывает большей частью белый, вышитый по подолу по канве.

Верхняя праздничная одежда девушек, надеваемая большей частью весной и осенью, а также в летние холодные вечера – стеженая черная кофта без талии, с узким воротником. Узкая у ворота, кофта эта постепенно расширяется к подолу. Длина та же, что и у «камлотовой» легкой кофты. Концы головного платка прячутся под кофтой. У старух такая же точно кофта, только очень длинная, ниже колен. В 70 – 80 гг. прошлого столетия такие кофты-пальто носили жены и дочери духовенства в глухих селах (например, на моей родине в Сарапульском уезде). В этих кофтах ходят и в часовню.

Верхняя будничная одежда – кафтан обычного покроя, часто из домотканого сукна, а иногда и из синего холста. Кафтан покороче известен под именем полукафтанья. Кафтан и полукафтанье служат одинаково одеждой как для женщин, так и для мужчин.

Замужние женщины носят на голове чехлушку9 (ср. гл. XVII). На нее надеваются платок или шаль. Девушки носят ситцевые платки. В старину носили-де ленты – «высокий бурак10, на нем жемчуг и ленты».

Мужская одежда. Пиджаки носят очень многие, но только молодежь, старики же – никогда. В часовню в пиджаках также не ходят (а ходят в кафтане). Изредка встречаются и пиджаки из домотканого сукна, т.е. рабочие, вообще же пиджак считается праздничной одеждой. О кафтане и полукафтане, самом обычном костюме мужчин, не исключая и детей, была речь выше.

Зимой сверх полушубка надевается еще чапан – без боров, длинный, по подолу очень широкий, с отложным широким воротником.

Рубаха ситцевая, пояс большей частью ременный, реже – вязаный (в виде веревочки, с кистями на концах, поясья вяжут из теневой шерсти так же, как чулки, редкие имеют еще вязать их в бутылку: особый способ вязки, когда клубки ниток, равно как и самый пояс, по мере его вязки без всяких иголок, руками прямо, действительно, спускаются в бутылку, причем вязаные поясья носят одинаково мужчины и женщины).

Штаны синие холщовые, они засовываются под белые шерстяные (даже летом) чулки. Когда мужчина в кафтане, то ниже кафтана видны только эти белые чулки. Брюки – их носят далеко не все – надеваются поверх чулок, они сравнительно короткие: не доходят до высоких калош.

В комнате обувью и служат упомянутые шерстяные чулки (а дети ходят босыми). Выходя на улицу, надевают (мужчины и женщины одинаково) галоши, которые снимаются на крыльце. Этим достигается безукоризненная чистота в избах. Галоши у стариков кожаные, у молодежи – резиновые, в том и другом случае очень высокие.

На легкую работу и в грязное время надевают вместо галош «ступни» – плетеные из лыка низкие галоши. Кроме того, часто, особенно в дорогу (и летом, не говоря уже о зиме) надевают валенки или валеные чулки, последние отличаются от первых тем, что они несравненно тоньше и мягче.

В лес и на тяжелую работу надевают лыковые лапти, всегда «русские», а не «татарские»: у последних круглые носки, так что левый лапоть не отличается от правого, у русских же лаптей передние концы немного наискосок.

Сапоги носят очень редко, большей частью молодежь. Башмаки должны быть у каждой невесты.

Человек у 10 в «заводе», у начетчиков и стариков, имеются еще шапки-четырехуголки: поверх крытые черной материей, круглые внизу и с 4-мя углами наверху, по числу 4-х евангелистов. Некоторые носят эти шапки и летом. Прежде-де больше носили, теперь негде покупать. Раньше будто бы и у фуражек верх был 4-угольный.

Изредка встречаются и бараньи шапки вроде башкирских малахаев. «У кого чего есть, тот то и носит», – сказала мне на этот счет Офимья и не назвала грехом, когда я стал носить татарскую чаплашку [тюбетейку. – Прим. ред.] на голове. Однако башкирскую белую шляпу никто из усеньчан никогда не наденет.

Фуражка или «картуз» – самый обычный головной убор мужчины, даже и старика. Он подкупает своей дешевизной. Встречаются и войлочные шляпы – высокие, с узкими полями и с овальным, несколько вдавленным донышком.

По словам стариков, прежде больше всего и носили такие шляпы (не то, что теперь: «на чувашский манер», т.е. круглые сверху).

Стригутся в кружок: «ряд» (пробор) носят прямой, только чуть-чуть левее носа.

Кольца носят и маленькие, начиная лет с пяти. О серьгах см. ниже: гл. XIII, 7.

VIII. ЖИЛИЩЕ. Улицы в «заводе» широкие, довольно прямые, идут в направлении с юга на север. Окон на север здесь никогда не делают, обыкновенно на северной стороне дома устраивается крыльцо. Деревьев около домов совсем нет, только в самое последнее время, по требованию полиции, появились у некоторых небольшие палисадники. Отсутствие деревьев – общая черта местных селений.

Избы строят из березового и осинового леса, реже из липы. Сосновый лес дорог. Для избы рубится обыкновенно 14 – 18 венцов. На улицу выходят два или три окна, очень часто это единственные окна во всей избе, изредка устраивается еще одно окно на юг. Перед избой небольшие сенцы. Крыльцо, конечно, внутри двора.

Рядом с сенцами прежде обыкновенно устраивали нежилую (т.е. без печи) клеть, в которую вела дверь из сеней. Теперь (после пожара 1892 г.) чаще устраивают рядом с сенцами не клеть, а амбар. Из сеней в амбар хода нет, а только со двора. Крыльцо для избы и амбара большей частью одно. В амбаре хранят хлеб и другие припасы, а в случае необходимости и живут в нем (летом).

У других вместо амбара – задняя изба. Крайне редко она устраивается фасадом на улицу, обычно во двор. Часто задняя изба строится в глубине двора (на месте скотной избы). Встречаются избы, мазанные сверху глиной. По словам Ивана Мичурина, этот обычай ведется издавна. Избы кроют тесом и железом. Соломой не кроют. Изредка встречаются только крытые соломой сараи, но тогда поверх соломы кладут куски дерна, корнями вверх, укладка та же, что и черепицы.

Встречаются и шатровые крыши – круглые, на четыре ската. Иногда нельзя бывает устроить крышу так, чтобы она была совсем круглая: «не приходятся», например, сенцы, тогда в шатровой крыше получается углубление, род широкого желоба, известное под именем ендовы. Чаще, однако, крыша устраивается на 2 ската, причем стенка между скатами называется «франтон» [фронтон. – Прим. ред.]. Дома большей частью смотрят на улицу «франтоном».

Весь верх дома, т.е. крыша с фронтоном, застрехами11 и т.д. носит название «конёк». Желоб сверху крыши (если она не на гвоздях) – «шолом», деревянные клюшки, поддерживающие нижние желобья крыши, прежде звались «курицы», теперь – «крючья». На соломенных крышах, чтобы солому не сдувало ветром, кладут жерди – «прижимы» или «ветряницы».

Крытые дворы встречаются крайне редко. По рассказам, прежде они были обычны, крыли лубками, без всякого ската, иногда на лето крыша убиралась.

В глубине двора устраиваются «шкарды» и «шкардушки» – загородки для скота. В последнее время шкарды иногда плетутся из древесных прутьев, наподобие короба. Это – заимствование от башкир, в чем сознаются и сами усеньчане: сами-де и плести не умеем, а нанимаем башкир. Рядом хлевы, скотная изба, теплая, иногда служащая вместе и баней. Если же, что гораздо чаще, баня особая, то она устраивается в огороде. В огороде же большей частью погреб, с ямой, в которую мечут снег.

В избе направо от входной двери печь, устьем расположенная всегда к окну. Печи здесь кладутся из кирпичей, битые из глины печи встречаются крайне редко. Изредка часть избы с печью отделяется переборкой, так что получается чулан.

Полати у входной двери. Голбцев [дощатых пристроек у печки. – Прим. ред.] нет.

Часто можно видеть теперь и «филенчатые» двери, и «тальянско окошко»12 (широкое, в несколько стекол).

Встречаются и плотники-рационалисты, которые не признают установившихся традиций, а строят по собственному рассуждению, как находят более удобным или дешевым. Особенно это бывает в тех случаях, когда плотник строит дом самому же себе. Иван Мичурин принадлежит к числу таких плотников. У него в доме все своеобразно. Две избы, причем есть ход из одной в другую. В одной избе даже нет «матки»13, когда к нему пришли сваты сватать его старшую дочь, то вместо того, чтобы сесть под матку (см. гл. XVII), принуждены были сказать: «у вас и матки-то нету в избе».

Кроме того, принимают во внимание требования приезжих кумысников. Например, не оклеивают обоями стены в избе, а оставляют их белыми, чтобы можно было мыть, или подбеливают.

В переднем углу избы божница – полочка для икон, а гораздо чаще – кивот (киот), это род ящика, имеющего вид треугольника, спереди рама со стеклами, внутри кивота ставят иконы.

1. IX. РЕЛИГИОЗНАЯ ЖИЗНЬ. Переведенные Осокиным на р. Усень крестьяне, первые жители Усень-Ивановского завода, были «разных вер». Барин сам предложил им согласиться на какой-либо одной вере. Посылали по монастырям (т.е. по скитам) решать, на какой вере согласиться. Остановились на беглопоповстве14.

До самого последнего времени все усеньчане и были беглопоповцами. Никаких разногласий между ними не было. Попы наезжали в Усень редко, иной раз лет пять, а то и все десять поп не заглядывал. А приезжали на 2 – 3 дня, так как их строго преследовали. В эти 2 – 3 дня венчали старые свадьбы и наскоро крутили новые, отпевали давно истлевших в земле покойников, крестили взрослых детей. Правда, в заводе всегда был «благословенный старичок» или «наставник», который совершал богослужение и исправлял необходимые требы. А кто побогаче, те ездили к попу в Самару, Уральск, Бузулук и др. места.

Лет 7 – 10 тому назад среди усеньчан началось разделение по религиозным вопросам. Незначительная часть отошла «в Австрию», т.е. признала белокриницкое священство15. «Австрийский поп» живет в дер. Письмянке, в 7 верстах от «завода». Он наезжает изредка и в «завод». Ходит в рясе, носит длинные волосы (я его видел): вообще, по виду не отличается от православного священника.

При мне был случай перехода одного из беглопоповцев (часовенного16) «в Австрию». «Давно мялся умом-то», – говорил про него Иван Мичурин. Все родственники перешедшего были «австрияки». «Австрийскую веру» усень-ивановские беглопоповцы отнюдь не считают «старой верой», равно как не считают «староверами», например, рябиновцев*, поморцев17 (они есть в Кидаше) и вообще все другие толки, кроме своего. Усеньчанам кажется странным, что собранные ими на нужды войны весной 1904 г. вещи и деньги отосланы были куда следует местным лесным ревизором от имени «старообрядцев Усень-Ивановского уезда». «Всех за одно?! Все старообрядцы?!»» – с удивлением говорили они мне.

* По словам усеньчан, рябиновцы живут около Уфы (дер. Нижегородка, Емелькино тож [ныне в черте г. Уфа) – Прим. ред.]) и в Стерлитамаке. У них нет «попа». Церковной службы вообще не исполняют, даже не поют и не кланяются, а только читают («келейно правило», в противоположность «цорковному правилу»). Сами про себя говорят: «наша вера рябинова».

Другое разделение произошло «из-за попа». Восемь лет тому назад в Усень-Иванове поселился беглый поп. Его усеньчане достали из Гомеля. «Прослышали, что там поп есть, который желает к нам перейти, ну и ездили туды, сами и привезли» (Офимья). «Поп-от был безбилетный, надо выправить билет [разрешение на проживание, выдаваемое полицией. – Прим. ред. ], ездили в Нижегородскую губернию (там у нас есть попечитель по нашей вере), в Москву, 150 рублей издержали – ничего не сделали» (Петр Мичурин).

Другая беда: «поп» приехал без жены. «Стал больно дурить: пьянствовать, по ночам ходить. Мы его просили жену привезти: шесть раз в ноги кланялись. Потребовал он 80 рублей: жена-де в Черниговской губернии, город Ольгово. Собрали. Съездил, а то была не жена, не венчанная» (Петр Мичурин и другие).

Итак, «поп» оказался «запоец, мздоимщик, не живет с женой». Некоторые «отделились от него», стали ездить в Вольско. Но поп скоро умер, и разделение прекратилось.

Приехал другой поп. Приехал будто бы без зову, из Москвы, с Рогожского кладбища, откуда его прогнали. Этот поп, о. Александр П. до сих пор живет в «заводе». Он приехал с женой и дочерью, но та и другая – православные (в церковь ездят в с. Котузы). Это последнее обстоятельство и послужило главным поводом к новым разногласиям.

Была Пасха. О. Александр исправил, что следует, в «заводе» и уехал на второй день Пасхи в Кидаш, к тамошним своим прихожанам. Только что он уехал, как к нему на квартиру приезжает «катузинский поп», т.е. православный священник, «петь пасху». «Сам поп, – говорили мне усеньчане, так сам все и правь у себя в доме, на что еще другого попа звать? Ведь не без его согласу случилось это: муж в своем доме – глава и хозяин».

Не понравилось усеньчанам еще и другое. О. Александр П. часто уезжает от них в разные места, будто бы на Кавказ, в Сибирь и т.п., к тамошним староверам. «Нам де ничего не скажет: куда? Зачем? Возьмет с собой одного мужичка, как бы в свидетели. Наше, ведь, обчество большое, его везде знают, а одному-то, пожалуй, и не поверят. Сказывали, что мужичок-от по сотне рублей привозил из своей поездки. Сколько, значит, попу-то достается?!»

«По кормчей20, наш поп не должен никуда ездить без согласия обчества, без попечителя, не должен наживать деньги. Он должен пасти стадо, а не деньги копить. А наш-от мздоимшик: за мздой все и ездит. Хочет собирать сотни, а не рубли. Хлеб тоже сеет… Ведь мы его все равно прокормим…».

Больше всего, однако, смущало усеньчан в частых поездках о. Александра другое обстоятельство. «Беглых попов из Великороссийской церкви у нас исправляют. Они должны проклясть никонианские ереси.*

* Всякий раз, когда моему собеседнику Алексею Кирьянову приходилось употреблять слова «никонианская ересь», «никонианец», он извинялся передо мной.

 А после уж поп ничуть не должен отступать от старой веры, пуще всего не должен к архиерею под руку подходить, к благочинному там… А наш-от ездит. Кто его знает: быть может и под руку к архиерею подходит. Вот мы и отделились. Не надо нам его».

Я спрашиваю: «А что же не все отстали? Тогда не было бы разделения». – Да хитрой, ведь, поп-от. Приедет откуда, наберет там денег-ту и дает заводским-ту, кто поважнее – тому 10 рублей, тому 5 рублей. Вот за него и стоят».

Я подробно остановился на этой истории, чтобы обстоятельнее выяснить причины разделения. Чуть не полтораста лет усеньчане жили в мире и согласии, и вдруг – разделение. Всю историю я старался передавать собственными словами усеньчан, отделившихся от о. Александра. Все, с кем мне приходилось говорить об этом, рассказывают вообще одинаково. Очевидно, тут много правды. Только возможно, что здесь мы имеем не главную причину разделения, а лишь ближайший повод к нему. О более глубоких причинах разделения речь будет ниже.

По отношению к своим священникам и вообще к своим церковным делам старообрядцы, действительно, щедры. Усеньчане платят священнику за требы: за крестины – от 1 до 3 рублей, за венчание 6 – 10, за похороны – 2 – 5 рублей. Кроме того, все, кто может, несут хлеба, мяса и т.п. «У кого нет, тот и несет: раскладки не было на это у нас». Дом для священника общественный. В конце мая 1904 года происходил в гор. Вольске съезд «беглых попов». Ездил туда и усень-ивановский священник. За ним приезжал на Усень посланец с подарками всем усеньчанам, а именно, посланец выставил в часовне деньги на блюде: кто из взрослых мужчин сколько хочет, столько и бери, женщинам и детям были особые подарки.

Отделившихся около 65 домов. Они «к попу не ходят», имеют свою моленную. Править требы, в частности, исповедоваться и приобщаться [причащаться. – Прим. ред.], венчаться, реже – крестить детей, ездят «в Вольско» (т.е. в гор. Вольск на Волге, один из центров современного старообрядчества). До Вольска от Усеня считают около 700 верст, ехать сначала по железной дороге, потом на пароходе, проезд одного человека стоит 7 рублей. Не удивительно, что ездят весьма немногие. «Благословенный старичок» погружает детей в купель и совершает, в необходимых случаях, другие требы, он же совершает богослужение. Кому случается быть в Вольске, тот всегда там исповедуется и причащается. Ездят «в Вольско» к священнику о. Егорею. Есть-де наши попы и ближе, в Самаре, да не знакомо.

«Часовенные», т.е. признающие и теперь о. Александра, называют отделившихся «осиповщина» (так как среди отделившихся видную роль играют два старика, оба Осипа), «отщепенцы». Начетчики «отщепенцев» не велят им есть из одной чашки с «ходящими к попу». При всем том, бывают даже случаи брака между представителями этих двух согласий, причем венчаются там, где жених.

Что до о. Александра П., то это во многих отношениях замечательная личность, замечательная по силе того влияния, которое он имеет на своих прихожан. Последние относятся к нему с глубоким уважением и вместе с тем любовью, хотя он ничуть не дает им «поблажки» и строго бичует всякого рода «безчиния». Такое впечатление произвели на меня разговоры с «часовенными» и наблюдение над фактами их жизни. Лично я о. Александра даже не видел. Живущий в заводе лесной ревизор Ф. П. Симон называл мне его энергичным и «идейным человеком», много сделавшим для возвышения нравов заводского населения.

На мое впечатление, у отделившихся заметны некоторые беспоповческие стремления, хотя они ничуть не сознаются в этом и всегда говорят о необходимости для спасения священства. В этих тенденциях можно видеть главную причину их отделения.

Кроме того, у некоторых из отделившихся (у главарей) были к тому материальные интересы, не говоря уже о преимуществах общего почета и уважения: один обирает свою паству в качестве «наставника», другой получает 30 рублей за свой дом, который служит вместо моленной. Всем не нужно платить «попу», за исключением крайне редких случаев поездки в Вольск («наставнику» платят за требы, конечно, гораздо меньше, чем «попу»).

При всем том, масса отделилась по глубокому убеждению, из чисто религиозных побуждений. Следует сказать и то, что из часовни «отщепенцам» решительно ничего не дали: ни книг, ни икон. Все приходилось и приходится покупать самим, а это стоит больших денег.

Много значит также желание самим управлять церковными делами. Желание традиционное, наследственное, которое можно наблюдать и у православных великорусов (например, оно очень сильно в Сарапульском уезде Вятской губернии, где мне приходилось часто наблюдать борьбу православных крестьян со своим духовенством по церковным делам). Хотя вообще усеньчане с большой признательностью говорят о реформах недавнего времени, когда институт «беглых попов» был признан дозволенным («а то прежде, бывало, найдут где-либо попа, сейчас же к исправнику с поклоном, тот денежки возьмет, да скажет: мотрите, скорее, дня два-три, а потом и убирайте его подальше!»), но они сами высказывались мне об одном преимуществе старого порядка: «прежде безбилетный поп был весь в нашей воле: что хочем, то и делаем с ним, а теперь мы по его дудке пляши» (Иван Мичурин).

Наконец, причину дробления в недрах современного старообрядчества можно видеть в общей смуте умов, которая, в свою очередь, является, так сказать, знамением нашего времени. Новые течения, внешним проявлением которых служит то, что у нас называют обыкновенно «фабричной» и «городской цивилизацией», с такой быстротой и силой так внезапно нахлынули в нашу захолустную, неподготовленную к этим новым течениям деревню, что в старом поколении невольно возникла – а в других случаях усилилась и обострилась – боязнь за будущее, страх перед наступающей и совершающейся уже ломкой жизни. Среди староверов этот страх и вызванная им смута умов сильнее, чем у православных: уклад жизни староверов ближе к старине, и ломка в нем представляется более резкой, а мысли старообрядцев исторически направлены к ожиданию антихриста, наступление царства которого они склонны видеть в новом порядке вещей.

Правда, прямо об антихристе усеньчане ничего не говорят. Но привитие оспы они считают «антихристовой печатью», если и прививают «воспу», то только из-за боязни слепоты (см. гл. XV, 6), прививают далеко не все: в «заводе» масса молодых и старых, мужчин и женщин, лица которых изрыты оспой.

Ту же подкладку – боязнь антихриста – нужно предполагать в том обстоятельстве, что усеньчане боятся и считают грехом давать подписку в чем-либо. Вот особенно характерный случай. До винной монополии виноторговцы должны были испрашивать устроить в данном селении винную лавку. Общество получало деньги и давало подписку в том, что оно согласно допустить виноторговца. Давать такую подписку усеньчане считают грехом. До 50 домохозяев отказались от денег и не пошли на сходку. У прочих желание выпить вина и получить денежки взяло верх: они пили на сходке выставленное вино и получили 300 рублей «на руки»: в общественную казну таких денег не надо. Против самой продажи вина усеньчане ничего не имеют, справедливо рассуждая, что если не будет явной продажи вина, так будет тайная. «Без вина все равно не проживем, только вино будет хуже да дороже». Казенной монополии они рады, так как де «земство (казну усеньчане вообще смешивают с земством, столовую вятского земства для учителей-кумысников они зовут казенной столовой) не спрашивает нас – надо ли, нет ли». Главный грех – в подписи.

«Люди станут хуже», – общий, постоянный мотив в разговорах и рассуждениях усень-ивановских стариков. Иван Мичурин этим объясняет все неурядицы и разделения в их среде.

(Окончание следует).

Комментарии публикатора

1. К описываемому времени завод уже давно не функционировал, однако населенный пункт официально продолжал назваться «заводом», поэтому Д. К. Зеленин берет это слово в кавычки.
2. Указная – разрешенная на основании закона от 3 мая 1883 г., смягчившего положение старообрядцев. Эти культовые сооружения были разрушены в начале 1930-х гг. В настоящее время в селе функционирует моленный дом, восстановлена старообрядческая церковь. Сведения Д. К. Зеленина дополняет описание внешнего облика Усень-Ивановского завода в очерке писателя-народника Ф. Д. Нефедова (1838 – 1902) «Нарушенный завод»: «Передо мной за порядком домиков открывался такой вид: параллельно улице длинной стеной поднимались высокие горы, покрытые снизу доверху лесом, с обнаженными в некоторых местах отвесами и покатостями. У подошвы гор в беспорядке лепились избушки, правее – уныло смотрели заводские сооружения: покосившееся здание бывшей конторы, обветшалые постройки кладовых, амбаров и т. п. левее, отдельно, стояли вершины гор – Исаевская и Ильинская, прямо внизу извивалась голубою лентой река Усень и озером стояла у плотины завода» (Нефедов Ф. Д. В горах и степях Башкирии: повесть и рассказы. Уфа, 1988).

Спустя почти сорок лет врач В.Н. Золотницкий, в частности, писал: «Село выстроено в 4 параллельные улицы, по косогору, спускающемуся к реке Усени.

Оно прячется в глубокой котловине, обращенной на юго-восток. Выше села – поля и степь, а за рекой – горы, покрытые вековым сосновым бором и лиственными рощами. В общем местность здоровая и лихорадок здесь не бывает [однако Д. К. Зеленин пишет в настоящей статье о случаях бытования в Усень-Ивановском «комухи» – лихорадки]. Окрестности замечательно живописны. Горные ручьи с прозрачной, холодной водой, в которых водится форель, ущелья, гроты, небольшие водопады, красавица горная речка Илен (в 4 вер.), ковыльная степь (в 5 вер.), в 9 вер. от села – Эдигарские горы, с которых открывается вид на город Белебей и окрестности и громадное озеро Барангул (в 23 вер.). Излюбленное место прогулок кумысников «Усень-Ивановского завода» – это гора Мысайка, на которую они взбираются с кумысом, проводят там значительную часть дня, дыша здоровым воздухом и любуясь прекрасным пейзажем» (Золотницкий В. Н. Путеводитель по кумысолечебным местам. Нижний Новгород, 1910. С. 59 – 60).

По данным нашего полевого исследования 1997 г., местность вокруг села имеет следующую топонимику: Мысайкова гора (когда-то жил башкир Муса), Караульная гора (в ноябре-декабре 1773 г. на ней находился наблюдательный пункт пугачевцев), Курень (на этом месте жгли уголь), Журавлева поляна (место гнездования журавлей), Федорова статья (сенокос, исключительное владение некоего Федора), Игнатьев лес (в нем когда-то нашли труп убитого по имени Игнатий), Никишкина гора (на ней в землянке жил охотник на пушного зверя Никита), Келейный лог (когда-то в кельях жили старцы).

1. Надызы – те, кто употребляет в разговоре слово «надысь» – намедни.
2. Осокин Иван Петрович (1745 – 1808) – уральский заводовладелец, построил Нижне-Троицкий и Усень-Ивановский заводы. Владел Юговским, Курашинским, Верхне-Троицким и др. заводами.
3. Бенардаки Дмитрий Егорович (1799 – 1870) – крупный российский предприниматель, в 1837 г. приобрел Усень-Ивановский завод.
4. Косуля – севернорусское пахотное орудие с одним лемехом, обычно применялась для обработки очень плотной почвы, залогов.
5. Сабан – тяжелый деревянный плуг. Русские Уфимской губернии позаимствовали его у татар.
6. Квас приготовляли в дубовых бочонках, иногда используя сухари, чай делали из душицы, зверобоя, мяты. «Грудной чай» – смесь листьев малины, земляники, смородины, матрешки, ягодника, зверобоя, липового цвета, травы смешивают, промывают и без воды ставят в чугуне в печь. Когда смесь слегка почернеет, ее выкладывают на противень и сушат в печи, затем толкут деревянной толкушкой.

Кратко перечислим те блюда, которые не упомянул Д. К. Зеленин. Главным крестьянским продуктом был хлеб ржаной и пшеничный (калач). Пшеничный калач ели только по праздникам. Ржаной хлеб пекли на гуще: муку смешивали с горячей водой, затем разбавляли холодной водой. Заквашивали гущей из-под кваса (она была коричневого цвета). После 3 – 4 часов брожения добавляли еще немного муки, затем ставили в теплое место. Все это делалось вечером, примерно часов в шесть утра руками начинали месить тесто – в том же ведре, где делали опару. Хлеб раскатывали в сплетенные из соломы чашки, предварительно выстлав их полотенцем, посыпанным мукой. В них тесто поднималось, после чего деревянной лопатой его садили в печь на капустных листьях. Предварительно «под» печи очищали и заметали помелом (мокрая тряпка, хранившаяся в чистом ведре). Хлеб всегда имел круглую форму, его умели делать все женщины. За один раз в печи выпекали до восьми караваев. Степень готовности хлеба определяли по-разному. Вот один из способов: кончик носа прикладывали к хлебу и если не жгло, то каравай считался готовым. В другом случае в стакан помещали кусочек теста, когда оно поднималось, хлеб можно было вынимать из печи. Готовый хлеб складывали на доски, а сверху покрывали холстом с рисунком. Когда он остывал, складывали на залавок (полка рядом с печью). Во время неурожаев в муку добавляли лебеду, землю. Весной или летом, когда мука кончалась, хлеб заменяли «картофляниками» – сваренным и обваленным в муке, а затем испеченным в печи картофелем.

Широко распространены были щи из капусты, картофеля и мяса (в постные дни – с растительным маслом).

Другим блюдом была кулага – ржаную муку заливали небольшим количеством холодной воды и как кисель ставили на три дня в печь.

Тюря – накрошенный в холодную воду (или квас) хлеб с добавлением соли, лука зеленого, будет еще вкусней, если дать немного настояться.

Лапша готовилась следующим образом: пресное пшеничное тесто, замешанное с добавлением яиц (кроме постных дней) раскатывали сочнями (тонкая, в 2 – 3 мм толщиной лепешка), затем вешали на кочергу и держали в печи над «пылом» (пламенем), слегка подсушивая, после чего сворачивали в рулон и шинковали как капусту. Лапшу кипятили в молоке или варили с мясом (мясная лапша). Ели ее с растительным маслом, добавляя по вкусу капусту.

Салма – кислое ржаное тесто раскатывали, резали на полоски, делили их на кубики, запускали в бульон (картофель с мясом, кроме постных дней). Скороспешка («затируха», «бабья лень») – в муку добавляли соль, воду, иногда яйца и эту смесь клали в бульон.

Конина и козлятина были строго запрещены (коз вообще не держали). Не употребляли в пищу медвежатины и крольчатины, зайчатину ели только самые бедные, не имевшие земли и скота. Ели орехи (лещину), которые собирали, два-три дня выдерживали в доме, затем снимали кожуру и сушили в печи на пологе, выстланном простыней.

Среди напитков, кроме упомянутых Д. К. Зелениным, надо упомянуть брагу (кислушку). Готовили ее следующим образом: нераспечатанные (бракованные) пчелиные соты заливали кипятком, пропускали через сито, чтобы очистить от воска, после охлаждения заквашивали дрожжами или опарой. Как только жидкость переставала пузыриться, она была готова к употреблению. Изготовляли также сбитень, водку (кумышка). Пили свежий березовый сок. Для его приготовления делали надрез на стволе березы и вставляли в него трубку из стебля растения, с ниткой или тряпкой внутри. Кроме кваса и чая широко был распространен кисель, обычно калиновый: пророщенную рожь мололи в муку, заливали холодной водой, ставили в чугуне или горшке в печь, добавляли калину. Сосуд закрывали сковородой и выдерживали в горячей печи три дня, где кисельная масса кипела и прела.

Из овощей следует отметить пареные репу и брюкву (бураки). Очистив от кожуры, их нарезали ломтиками, клали в глиняные горшки, закрывали крышками и ставили утром в печь на сутки, а если печь была хорошо прокаленной – уже к вечеру.

Питались обычно три раза в день. Во время сенокоса, жатвы или тяжелых работ в лесу устраивали перед ужином «паужин». Завтракали в 7 – 8 часов утра, обедали в 12 – 14, ужинали летом после окончания работ, в 20 – 21 часов, зимой ужин был более регулярным, поскольку работы не было. Завтрак состоял из одного блюда, обед и ужин – из двух. Готовили пищу свекровь и сноха, если же они жили недружно, то свекровь. Перед едой мыли руки, молились перед образами. Скатерть стелили только по праздникам, в обычные дни стол протирали песком.

Ели все из одной чаши деревянными ложками, вилки использовались металлические, нож был одним на всех. Принимали пищу молча. Дети сидели вместе со взрослыми. Мужчины и дети могли обедать, только надев пояс, класть локти на стол считалось грехом. Хлеб резал либо самый старший из сотрапезников, либо хозяйка. Держа каравай в руках, отрезали от него ломти, которые затем клались на него и разрезались на куски. Хлеб очень берегли: каждую упавшую на пол крошку поднимали. Вытирались одной холщевой тряпкой (утирка), посуду мыла хозяйка или ее дочь, мужчинам это делать было нельзя.

1. Чехлушка, чехлик – «бабий волосник, подчепечник, наголовник под платок» (Даль В. И. Толковый словарь).
2. Бурак – здесь: туес, берестянка, берестовый стоячок с крышкой; твер. коробья, кузовок, коробок; зобенька, корзиночка (Даль В. И. Толковый словарь).
3. Застреха – нижний край кровли, навес, желоб под этим навесом, в который упираются концы драни, теса (Даль В. И. Толковый словарь).
4. Т.е. «итальянские окна» – трехстворчатые, бытовали в городских жилищах.
5. Матка (матица) – горизонтальная поперечная балка, служащая опорой для потолка.
6. Беглопоповцы – одно из направлений старообрядцев-поповцев. Сформировалось в конце XVIII в. Свою церковную иерархию пополняли за счет православного духовенства, «перебегавшего» в старообрядчество. Распались на ряд согласий и толков.
7. Белокриницкая иерархия (австрийское согласие) – крупнейшая старообрядческая церковь поповского направления. Название происходит от с. Белая Церковь (Австрийская Галиция), где обосновалась община поповцев, переселившаяся из России.
8. Часовенное согласие – старообрядцы, совершавшие службу в лишенных алтарей часовнях. На Урале появились с 1720-х гг., придя из нижегородских лесов.
9. Рябиновцы (рябиновщина) – беспоповская секта в старообрядчестве. Название – от рябины, которой члены секты заменяют кипарис, кедр и певгу, входившие, по преданию, в состав Креста Господня. Поморский толк (поморское согласие) – умеренное течение в старообрядчестве (беспоповщина). Первая община была основана на р. Выге (Поморье) в 1695 г. Современное название – Древлеправославная Поморская Церковь.

Из архива: январь 2011г.