№11.2025. Классный журнал

Тамила Габитова, г. Уфа,

МАУО ДО «ЦСЯИК «Диалог», 3-й класс

Ель

Жил-был старый одинокий лесник, и был у него в лесу дом. Всю жизнь он ухаживал за деревьями и животными. Однажды к нему в лес пришли лесорубы, которые решили срубить самую высокую ель. В это время лесник проходил мимо в поисках больных деревьев. Увидев лесорубов, он сказал им:

– Не трогайте это дерево!

Лесорубы уважали лесника и послушались его.

Прошёл год. Лесорубы снова пришли в лес и решили всё-таки срубить самую высокую ель. В этот день лесоруб как раз решил проверить семейство зайцев, поселившихся неподалёку от его дома. Он снова увидел лесорубов и закричал:

– Не рубите его!

Они опять послушали его и не стали рубить ель.

Так прошло несколько лет. Каждый год лесорубы приходили в лес, чтобы срубить ель. И каждый раз их останавливал старик-лесник.

Но однажды прежний начальник лесорубов ушёл на пенсию. И пришёл новый – молодой и сильный. Пошёл он в лес со своей бригадой и, увидев самую большую ель, приказал её срубить. Один из его подчинённых сказал:

– Давайте не будем её рубить! Это ель лесника!

Другой поддержал его.

Новый начальник лесорубов ответил:

– Мне всё равно, чья это ель. Рубите её!

Все возмутились, но из-за того, что он был главнее, никто не решился его отговаривать. Лесорубы срубили ель. И когда она падала, всем стало почему-то очень грустно. Они понимали, что старый лесник расстроится. Чтобы его утешить, их бригада пошла к нему в гости. Но, когда они вошли в избу лесника, того на месте не оказалось. На столе лежала записка: «Вы срубили ель, которую я посадил вместе с сыном. Он давным-давно вырос и уехал. Обещал вернуться, но без вести пропал. Дерево было напоминанием о нём».

Оказалось, что ель была душой старого лесника. И, когда её срубили, он навсегда исчез. Больше некому было смотреть за лесом.

Назгуль Ишбирдина, 15 лет,
школа № 35, г. Уфа

Маленькая история без продолжения
(рассказ)

Улицы и проспекты Санкт-Петербурга почти всегда стояли в тени, а тусклое солнце едва скользило по крышам. Тяжёлое низкое небо было затянуто тучами сутки напролёт, ливень нещадно хлестал по земле и размывал грязь. То и дело сверкали молнии, на миг озаряя вспышками каменные глыбы и знамёна на крыше Зимнего дворца. Казалось, не найти на севере города более покинутого и отстранённого и горожан более хмурых и педантичных…

Он изготавливал часы столько, сколько себя помнит. Вся его жизнь, будто кем-то заранее измеренная и расписанная по секундам, прошла под мерное тиканье часов, поэтому вся-вся уместилась в этих крошечных отрезках времени. Сначала жизнь ползла подобно минутным стрелкам, затем шла, потом бежала и наконец мчалась с такой скоростью, что он совсем перестал за ней поспевать.

Каждая новая осень будто нарочно несла в себе всё больший холод и дожди, чтобы отвадить пожилого господина от походов в парк, но утки ждали его ровно в семь вечера и ни минутой позже. Все они привыкли к его добрым-добрым глазам и беспокойным старческим жестам, потому что знали его всю жизнь. Сорок лет подряд они гоготали, подплывали к чугунной ограде, хлопали крыльями и поднимали в воздух тучи брызг; сорок лет подряд он сетовал на погоду, зажимал под мышкой зонтик и бросал птицам хлеб дрожащими от холода руками.

А затем опирался на ограду и начинал свой рассказ.

Она появилась в городе сорок лет назад и возвестила о своём появлении самой солнечной погодой и столь же солнечной улыбкой, будто нет на свете ни войн, ни печалей, ни капли угрюмости в больших северных городах, а есть только белые ночи, корабли и рябь широких каналов. Она садилась на скамью под окнами часовой мастерской, брала в руки небольшую бригантину и прилаживала к ней косые паруса на грот-мачте; периодически подносила к свету натянутый между мачтами ситец, изображающий паруса. Солнце золотило нити, но он заглядывался не на бригантину, а на неё. Эта барышня казалась ему настолько правильной на фоне Петербурга, что совсем ещё недавнее её отсутствие было просто невообразимо.

«У меня ещё есть время», – думал он и улыбался, глядя в окно, а она улыбалась ему в ответ. Он невзначай распахивал створки и бесконечно долго рассказывал ей о часах и сложных механизмах, а она ему – о птицах с самых тёплых
южных побережий. Оба хотели добавить что-то ещё, но слова растворялись в полумраке мастерской, уносились вместе с северным ветром. Каждый чего-то ждал, точно надеясь, что время вот-вот застынет и оставит их наедине.

В один момент она совсем перестала появляться, а он даже не успел спросить, где её искать.

В этой маленькой истории без продолжения застыла самая счастливая и самая печальная пора его жизни. Замолчав, он наблюдал за утками, и те из года в год покидали его на много месяцев, чтобы провести зиму на тёплых южных побережьях. Когда силуэт последней птицы таял в облаках, он брал в руки зонтик и шёл домой по мокрым проспектам. Ливень в такие моменты никогда не стихал, будто сам Петербург плакал вместе с ним.

В это время море пенилось в бухтах и ласкало корабли, а солёный ветер свистел в парусах уплывающих суден. Песок хрустел под её ногами и бесчисленными утиными лапами. Его птицы прилетали сюда сорок лет подряд и сопровождали её ровно полгода: с ноября по май, а когда последняя птица растворялась в небе, она заворачивалась в шаль и покидала берег. Волны с шумом разбивались о скалы, и казалось, что само море плакало вместе с ней.